На рассвете следующего дня вестовое судно снялось с якоря и через несколько минут скрылось за мысом. На нем уехали десять из пятнадцати уцелевших матросов с «Джонатана». Остальные, в том числе Кеннеди, Сердей и боцман Хартлпул, предпочли остаться.

У Кеннеди и Сердея имелись для этого одни и те же причины: о них давно шла худая молва, и капитаны неохотно нанимали их на корабли. Здесь же оба приятеля рассчитывали на легкую и беззаботную жизнь, надеясь, что в новом государстве строгие законы будут введены не скоро. А боцмана и еще двух матросов, людей необеспеченных и одиноких, привлекали независимое существование и мечта разбогатеть, превратившись из моряков дальнего плавания в самых обычных рыбаков.

Осуществление или провал их мечты в большой степени зависели от той политики, которой будет придерживаться правительство острова. Если государство хорошо организовано и хорошо управляется, его граждане вполне могут обогатиться за счет собственного труда. Но любой тяжкий труд окажется бесплодным, если центральная власть не сумеет выработать и применить определенные меры, способные объединить усилия отдельных индивидуумов. Таким образом, создание колонии приобретало более общий смысл.

В настоящий момент, по крайней мере, остельцы — ибо таково было их новое наименование, принятое единодушно,— совершенно не собирались решать эту жизненную задачу. Они желали только одного — радоваться и веселиться. Магическое слово «свобода» опьяняло их. Они упивались им, как взрослые дети, не стремясь проникнуть в его глубокий смысл и не задумываясь, что свобода — это целая наука, которую нужно изучать.

Только корабль скрылся из виду, все волнения улеглись, и обрадованные эмигранты кинулись поздравлять друг друга, словно завершили тяжелое и важное дело, хотя все трудности ждали впереди.

Обычно народные празднества сопровождаются выпивкой, поэтому все единодушно решили, что сегодня не грех угоститься; и в то время как хозяйки отправились к своим плитам и кастрюлям, мужчины поспешили в палатку, где находился корабельный груз.

После провозглашения независимости груз этот больше не охранялся. Теперь, когда ост ров возвысился до ранга самостоятельного государства, только представители власти имели право распоряжаться государственным имуществом. Впрочем, и охранять это имущество тоже было некому, поскольку большая часть матросов, выполнявших эту обязанность, уехала с острова.

С шутками и прибаутками новые колонисты вышибли дно у бочонка и уже собрались разливать вино, как вдруг кому-то пришла в голову удивительнейшая мысль: ведь ром принадлежит всем! Он — общий. Почему же в таком случае не распределить его сразу, весь, до последней капли? Предложение приняли с восторгом, не считая робких протестов отдельных переселенцев, и порешили, что каждый мужчина получит по целой порции, а женщины и дети — по полпорции. И тут же, в обстановке радостного возбуждения, раздали ром, а главы семейств получали его на всю семью.

К вечеру празднество было в полном разгаре. Забылись прежние распри. Все колонисты побратались между собой. Нашелся даже любитель-аккордеонист, и начался настоящий бал. Одна за другой закружились пары. Остальные наблюдали за танцующими, потягивая вино.

Лазар Черони тоже был тут. С шести часов вечера он уже не держался на ногах, но продолжал прикладываться к фляжке с ромом. Туллия и Грациэлла предчувствовали, что для них праздник кончится плохо.

И еще один эмигрант, забившийся в темный уголок, наливал себе стакан за стаканом. Но ужасный яд, отравивший душу этого человека, иногда помогал ему обрести хоть на время былой талант. Внезапно раздались звуки божественной музыки. Танцы прекратились… Фриц Гросс играл долго, несколько часов, импровизируя под влиянием охватившего вдохновения. Его окружили сотни лиц, смотревших во все глаза. Эмигранты застыли на месте, очарованные потоком звуков, лившихся из-под волшебного смычка.

Но самым внимательным, самым увлеченным слушателем был один мальчик. Непостижимой красоты мелодии явились для Сэнда откровением. Он чуть ли не впервые узнал, что на свете существует музыка, и с дрожью в сердце проникал в неведомую дотоле сферу, стоя против музыканта словно изваяние. Его очарованную душу пронизывало острое ощущение волнующего счастья.

Какими словами описать эту необычайную картину? Какое-то огромное, нелепое существо, почти потерявшее человеческий облик, опустив голову на грудь и закрыв глаза, с исступлением водило смычком по струнам. Колеблющееся пламя коптящих факелов резко очерчивало контуры его фигуры на фоне непроглядной ночи. А перед музыкантом — застывший в экстазе[63] ребенок и чуть поодаль — молчаливая, едва различимая толпа, чье присутствие угадывалось только в те мгновения, когда под порывами ветра ярко вспыхивал огонь факелов. Тогда внезапно из мрака проступали какие-нибудь отдельные черты лица: там — нос… тут — лоб… или подбородок. И тотчас же темнота снова поглощала все. А над толпой то взмывали к звездам, то угасали в ночи нежные и могучие звуки скрипки.

Около двенадцати Фриц Гросс выронил смычок и погрузился в тяжелый сон. Эмигранты начали медленно расходиться по домам.

А на следующий день все эти ночные впечатления, навеянные неземной музыкой, уже испарились. Попойка возобновилась, и не видно ей было конца, пока не иссякнут напитки.

Через два дня после ухода вестового судна, когда переселенцы еще веселились вовсю, к острову причалила «Уэл-Киедж». Никто будто и не заметил отсутствия шлюпки в течение двух недель, и возвратившихся встретили так, словно они никуда не исчезали. Кау-джер не мог понять, что здесь произошло, что означает незнакомый флаг, водруженный на берегу, и чему так радуются люди?

В нескольких словах Гарри Родс и Хартлпул ввели его в курс последних событий. Кау-джер выслушал их с глубоким волнением. Нескрываемая радость преобразила его лицо. Так, значит, на архипелаге Магальянес осталась частица свободной земли!

Однако он не упомянул о причинах, побудивших его уехать. Разве мог Кау-джер объяснить друзьям, что он скрылся, опасаясь установления на острове чилийской власти, а затем выжидал ухода военного судна в глубине одной из бухт полуострова Харди?

Впрочем, обрадованные встречей, они ни о чем его и не расспрашивали. Для Гарри Родса и Хартлпула одно присутствие этого хладнокровного и энергичного человека, обладавшего безграничной добротой и обширными познаниями, представляло немалую моральную поддержку, ибо их вера в будущее была сильно поколеблена безрассудным поведением переселенцев в последние дни.

— …Несчастные восприняли дарованную им независимость как право напиться вдоволь,— закончил свой рассказ Родс.— Они как будто и не помышляют о создании какой-то организации, установлении определенной власти.

— Ну что ж, это вполне простительно,— добродушно отозвался Кау-джер.— Ведь до сих пор они были полностью лишены развлечений. Когда протрезвеют, займутся серьезными вещами. Что же касается установления власти, признаюсь, я и сам не вижу в этом никакой необходимости.

— Но кто-то должен навести здесь порядок,— возразил его друг.

— Чепуха! Порядок установится сам собой.

— Однако если судить по прошлому…— продолжал Родс.

— Что было, то прошло,— решительно прервал его Кау-джер.— Вчера ваши товарищи по несчастью еще чувствовали себя гражданами Америки или Европы. А теперь они остельцы. Это большая разница.

— Значит, вы считаете, что они…

— Пусть они живут на острове спокойно, раз это их земля. Эмигрантам повезло, ибо здесь нет никаких законов. И незачем создавать их. Если бы не предвзятые идеи, сложившиеся в результате векового рабства, люди всегда договорились бы между собой. Земля предлагает человечеству свои щедрые дары. Пусть оно черпает их по мере сил и возможностей и пусть наслаждается равномерным, братским и справедливым распределением земных богатств. К чему ограничивать это законами?

Гарри Родс, видимо, не разделял оптимистических взглядов собеседника, однако ничего не возразил. В разговор вмешался Хартлпул:

— Но, поскольку братские чувства этих парней проявились пока только в общих попойках, мы решили спрятать от них оружие и порох.

Общество колонизации погрузило на «Джонатан» шестьдесят ружей, несколько бочонков с порохом, пули и патроны, чтобы в бухте Лагоа эмигранты могли охотиться и защищаться от соседних диких племен. Никто и не вспомнил об этом оружии, кроме Хартлпула. Воспользовавшись общей суматохой, боцман решил спрягать его в пещерах, о которых рассказал ему Дик. В первую же ночь гуляний он, с помощью Родса и обоих юнг, перенес ружья с боеприпасами в верхнюю пещеру и завалил грудой ветвей. С этой минуты Хартлпул почувствовал себя спокойнее. Кау-джер одобрил предусмотрительность боцмана.

— Правильно сделали,— сказал он.— Пусть сначала все войдет в привычную колею. Впрочем, здесь, на острове, людям ни к чему огнестрельное оружие.

— Да у них его и нет,— ответил моряк.— Общество колонизации строго следило за эмигрантами. При посадке их обыскивали, проверяли багаж и отбирали огнестрельное оружие. А то, что спрятано в пещере, никто не отыщет, так что…

Вдруг Хартлпул остановился, как бы вспомнив о чем-то, и воскликнул:

— Тысяча чертей! Ведь у них все-таки осталось кое-что, раз мы нашли только сорок восемь ружей из шестидесяти. Сначала я подумал, что произошла какая-то ошибка, но теперь припоминаю, что эти двенадцать недостающих ружей взяли с собой Ривьеры и их друзья. К счастью, это надежные люди, так что опасаться нечего.

— Осталась другая угроза,— заметил Гарри Родс.— Алкоголь. Сейчас все эмигранты обнимаются и целуются, но это ненадолго. Лазар Черони распоясался окончательно. Пока вы отсутствовали, я вынужден был вмешиваться в его семейные дела, иначе он прикончил бы свою жену.

— Чудовище! — сказал Кау-джер.

— Такое же, как все пьяницы… Во всяком случае, обеим женщинам повезло, что вернулся Хальг. Да, кстати, как поживает наш юный дикарь?

— Что вам сказать? Вы ведь знаете его душевное состояние и сами понимаете, Хальг уехал отсюда крайне неохотно. Мне пришлось дать ему слово, что мы вернемся. Поскольку семья Черони остается на острове, положение вещей, конечно, значительно упрощается. Но, с другой стороны, все усложняется пьянством отца Грациэллы. Будем надеяться, когда запасы рома истощатся, он утихомирится.

Пока друзья обсуждали его судьбу, Хальг, оставив «Уэл-Киедж» на попечении отца, бросился к любимой девушке. Какая это была счастливая встреча! Правда, вскоре радость сменилась печалью. Грациэлла рассказала о новых пытках, которым Лазар подвергал семью. Ко всем прежним бедам прибавилось ухаживание подлого Паттерсона, а главное, грубые приставания Сирка, так что теперь она не могла шагу ступить, чтобы не столкнуться с этим подонком, способным на любую пакость. Хальг, слушая Грациэллу, дрожал от негодования.

Лазар Черони громко храпел в углу палатки, отсыпаясь после очередной пьянки. Надеяться на его исправление уже не приходилось.

К этому времени праздник превращался в свою противоположность. Веселое, благодушное настроение исчезло. На некоторых физиономиях появилось злобное выражение. Ром оказывал свое действие.

Утром многие колонисты проснулись с тяжелой головой и снова потянулись к стакану. Постепенно на смену первому приятному опьянению пришло тяжкое похмелье, в дальнейшем грозившее перейти в настоящее буйство.

Некоторые эмигранты, почувствовав надвигавшуюся опасность, стали выходить из игры. Вскоре к ним вернулся здравый смысл, заставивший их задуматься о будущем.

Это была трудная, но вполне разрешимая проблема. На территории острова, равной почти двумстам квадратным километрам, где было немало плодородных земель, лесов и пастбищ, могла прокормиться не только ничтожная кучка потерпевших кораблекрушение, а целая армия людей, правда, при условии, что они расселятся по всему острову, а не осядут лишь в бухте Скочуэлл. У колонистов было достаточно сельскохозяйственных орудий, семян для посева, саженцев. Подавляющее большинство эмигрантов и прежде занималось земледелием, дело для них привычное и не представляло никакой трудности. Конечно, вначале будет чувствоваться нехватка домашнего скота, но со временем благодаря помощи чилийского правительства из Патагонии, из аргентинских пампасов, с равнин Огненной Земли и даже с Фолклендских островов сюда доставят коров, лошадей и овец. Таким образом, в принципе — никаких препятствий для успешного развития колонии; при условии приложения максимальных усилий самими тружениками.

Но, к сожалению, лишь немногие осознавали необходимость немедленно приступить к работе. Люди эти (а прежде всего Паттерсон), не теряя времени, отправились к палатке с корабельным грузом и отобрали нужные им предметы. Одни взяли лопаты, кирки и косы; другие — все необходимое для разведения скота; третьи — топоры и пилы для лесных разработок и т. д. Затем колонисты впряглись в самодельные повозки и двинулись на поиски подходящих земельных участков.

Паттерсон остался на прежнем месте, на берегу реки. С помощью Лонга и Блэкера (последний, несмотря на печальный опыт, все еще жил у ирландца) огородил участок земли, которым завладел с самого начала по праву первого, и обнес его с трех сторон изгородью из толстых кольев. Четвертая сторона граничила с рекой. Затем все трое вскопали землю, разделали грядки и засеяли семенами овощей. Паттерсон надумал заняться огородничеством.

После двухдневного пьянства часть переселенцев раньше других почувствовала, что праздник в честь независимости слишком затянулся, и стала приходить в себя. Вскоре они обнаружили, что некоторые их товарищи уже успели запастись нужными материалами и инструментом. Но поскольку на складе было всего еще вдоволь, то и последующие группы колонистов взяли себе не только все необходимое, но и про запас.

Мало-помалу веселая компания распадалась. Ежедневно новые и новые вереницы нагруженных людей отправлялись в глубь острова. Вскоре почти все эмигранты покинули бухту Скочуэлл, кто толкая перед собой грубо сколоченную тачку, кто сам навьюченный, как ишак. Уходили в одиночку или вместе с женами и детьми.

Корабельные запасы понемногу таяли. Опоздавшие не могли рассчитывать на богатый выбор. Правда, еды оставалось много, так как из-за трудностей перевозки эмигранты брали провизию в обрез. Но с сельским хозяйством дело обстояло гораздо хуже. Более чем тремстам колонистам не досталось ни домашних животных, ни птицы. Пришлось довольствоваться лишь орудиями для обработки земли, забракованными первыми ушедшими партиями.

Опоздавшим не повезло и с земельными участками. Напрасно исколесили они весь остров — все хорошие земли были заняты.

Через шесть недель после отплытия вестового судна из лагеря ушли почти все эмигранты, способные владеть лопатой и киркой. Теперь в поселении насчитывался всего восемьдесят один житель. Люди эти, в силу прежних занятий, не могли приспособиться к нынешним условиям, и многие вынуждены были влачить жалкое существование.

Все они (за исключением Паттерсона да еще десятка крестьян, задержавшихся в лагере из-за болезни) были горожанами. Среди них находились Джон Рам, Боваль, семья Родсов, Дорик, Фриц Гросс, Лонг, Блэкер, семья Черони, пять моряков — Кеннеди, повар Сердей, боцман, двое юнг,— а также сорок три рабочих или причислявших себя к таковым, упорно отказывавшихся от крестьянского труда. И наконец, Кау-джер и оба индейца — Хальг и Кароли.

Три друга продолжали жить на левом берегу реки, у устья которой, в глубине бухты, укрытая от морских бурь, стояла на якоре «Уэл-Киедж». Ничто не изменилось в их жизни, разве что из простой индейской хижины, плохо защищавшей от непогоды, они перебрались в настоящий деревянный дом. Теперь, когда нашего героя уже не волновал вопрос об отъезде с острова, ему хотелось устроиться как-то поудобнее.

Он решил больше не возвращаться в Исла-Нуэва. Раз эта земля свободна, он останется здесь до конца своих дней. Такое решение полностью отвечало желаниям Хальга и привело юношу в полный восторг. Что же касается Кароли, то он, как всегда, беспрекословно подчинился своему другу, хотя на новом месте его заработки лоцмана значительно сокращались.

Но Кау-джер учел это обстоятельство. На Осте вполне можно было прожить охотой и рыбной ловлей. А если бы этот источник существования оказался недостаточным, не исключались и другие возможности. Во всяком случае, Кау-джер, не желая никому быть обязанным, категорически отказался от предназначенной ему доли продуктов, но взял себе сборный дом.

Теперь, когда эмигранты разбрелись по всему острову, многие жилища пустовали. Одно здание перенесли по частям на левый берег и за несколько дней собрали заново.

Когда оно было готово, Кароли и Хальг отправились на остров Исла-Нуэва и через три недели привезли оттуда все имущество. На обратном пути они встретили судно, нуждавшееся в лоцмане. Проводка несколько задержала индейцев, но зато обеспечила продуктами и порохом на всю зиму.

Вскоре жизнь вошла в обычную колею. Кароли и Хальг ловили рыбу и добывали соль, необходимую для консервирования мяса и рыбы, а Кау-джер охотился.

При этом он исходил остров вдоль и поперек, побывал почти у всех колонистов и убедился, что с самого начала они оказались в разном положении. Зависело ли это от врожденного упорства, от предприимчивости, от случайной удачи или от работоспособности переселенцев, трудно было сказать. Так или иначе, уже теперь четко определились успехи одних и неудачи других.

У четырех семейств, первыми приступивших к работе, дела процветали. Это объяснялось, видимо, приобретенным за прошедшее время необходимым опытом. Лесопильня Ривьеров работала полным ходом, и пиломатериалов накопилось столько, что хватило бы на загрузку двух-трех больших кораблей.

Жермен Ривьер встретил Кау-джера очень сердечно, расспросил о событиях в лагере и пожалел, что не участвовал в выборах правительства колонии. Интересно, какую же организацию приняло большинство? Кого избрали губернатором?

К своему разочарованию, предприниматель узнал, что никаких событий, кроме упомянутых, не произошло. Эмигранты постепенно рассеялись по всему острову, даже не позаботившись об организации управления колонией. Но еще больше озадачил Жермена Ривьера его собеседник, казалось, одобрявший их беспечность.

Колонист показал Кау-джеру штабеля[64] досок, высившиеся вдоль берега:

— А мой лес? Если нет государственной организации, где я продам его?

— Этим займется тот, кому выгодно. Но я убежден, что вы и сами сумеете сбыть его.

— Каждый хочет получить вознаграждение за свой труд,— ответил промышленник,— и если на Осте мне не повезет, я уеду. Поищу такие края, где легче заработать на жизнь. Добраться туда я сумею, как вы сказали, сам. И другие уедут вместе со мною. А у кого не хватит сил, тем останется только протянуть ноги.

— Оказывается, вы честолюбивы, господин Ривьер!

— Да уж иначе я не стал бы так лезть из кожи! — ответил тот.

— А вообще стоит ли лезть из кожи?

— А как же. Если бы люди работали вполсилы, земля и поныне оставалась такой, какой была в самом начале своего возникновения, и прогресс был бы пустым словом.

— Прогресс! — с горечью усмехнулся Кау-джер.— Он совершается в пользу очень немногих…

— Самых разумных и энергичных.

— В ущерб большинству.

— Людей ленивых и слабовольных. Эти всегда гибнут в борьбе за существование. При разумной власти они худо-бедно смогут прожить, а предоставленные самим себе умрут голодной смертью.

— Для того чтобы выжить, нужно не так уж много!

— Хм… Особенно много нужно людям слабым, больным или неприспособленным. Им всегда нужна власть. Если не будет законов, которые в конечном счете необходимы, беднягам придется переносить тиранию более сильных личностей.

Кау-джер с сомнением покачал головой.

Он уже слышал подобное утверждение. Человеческое несовершенство, неравенство от рождения — все эти «вечные» объяснения, к которым прибегают люди, чтобы оправдать эксплуатацию и насилие, хотя по природе своей подобные явления нельзя считать неотвратимыми.

На душе было неспокойно. Воспоминание о поведении Льюиса Дорика и его компании во время зимовки: бессовестная обираловка ими наиболее слабых эмигрантов,— придавало особое значение тому, о чем говорил этот человек, характер которого он достойно оценил.

Соседи Ривьеров производили такое же благоприятное впечатление. Джимелли и Ивановы засеяли несколько гектаров рожью и пшеницей. Уже зазеленели молодые ростки, предвещая обильный урожай. Правда, у Гордонов дела обстояли похуже. Их обширные, тщательно огороженные пастбища были почти пусты. Но колонисты надеялись, что скоро поголовье скота увеличится и они получат вдоволь молока и мяса.

В свободное от охоты и рыбной ловли время Кау-джер, Кароли и Хальг обрабатывали маленький огородик возле дома. Таким образом они полностью обеспечили себя пищей и ни от кого не зависели.

Семья Черони, также переселившаяся в один из опустевших домов, начала понемногу оправляться от перенесенных волнений. Хозяин наконец перестал пить по той простой причине, что на всей территории острова больше не осталось ни капли спиртного. Но от последних пьянок здоровье Лазара сильно пошатнулось. Теперь он целыми днями неподвижно сидел перед домом и грелся на солнышке, уныло уставившись в землю. У него непрерывно дрожали руки.

Туллия, со своим обычным неистощимым терпением и добротой, старалась вывести мужа из оцепенения. Ее усилия были напрасны, и бедной женщине оставалось только надеяться, что со временем муж отвыкнет от алкоголя и выздоровеет.

Хальг полагал, что жизнь стала намного приятнее с тех пор, как в семье Черони наступило затишье. Кроме того, все происходившее с Грациэллой принимало для него весьма благоприятный оборот. С отцом девушки, так враждебно относившимся к нему, уже не приходилось сталкиваться. А один из соперников молодого индейца, ирландец Паттерсон, окончательно вышел из игры и больше не показывался: вероятно, сам понял, что без союзника в лице хозяина ему не на что рассчитывать.

Но зато второй поклонник, Сирк, не складывал оружия. С каждым днем он становился все наглее и наглее, дошел до прямых угроз Грациэлле и даже начал нападать, правда исподтишка, на Хальга. В конце декабря юноша случайно встретился с этим типом и услышал какие-то бранные слова, несомненно относившиеся к нему. Через несколько дней, когда Хальг возвращался домой, кто-то, спрятавшись за стеной дома, бросил камень, пролетевший у самой его головы.

Хальг, воспитанный на идеях Кау-джера, не жаждал отомстить подло нападавшему из-за угла, хотя прекрасно понимал, что это дело рук Сирка. И в последующие дни юноша не поддавался на провокации противника.

Если Лазар Черони, пребывавший в состоянии депрессии, не «страдал» от безделья, другие эмигранты оказались в ином положении. Не зная, как убить время, они невольно стали помышлять о будущем. Остались на острове Осте? Прекрасно! Но ведь надо чем-то жить. Сейчас, конечно, у них есть продукты, а что будет дальше?

Правильно поступили те, кто решил пуститься на поиски пропитания. Охота была невозможна из-за отсутствия ружей. Хлебопашество — из-за полного неумения обрабатывать землю. Оставалось рыболовство, и они последовали примеру других колонистов, уже давно занимавшихся этим.

Кроме Кау-джера и обоих индейцев, Хартлпул и четверо бывших матросов также ловили рыбу. Впятером они начали строить баркас, такой же, как «Уэл-Киедж», а пока ходили в море на легких пирогах, сделанных чрезвычайно быстро по индейскому способу.

Моряки научились солить рыбу впрок, обезопасив себя на будущее от голодной смерти.

Теперь, соблазнившись их успехами, еще несколько эмигрантов из рабочих построили с помощью плотников две небольшие лодки и вооружились сетями и удочками.

Но рыбная ловля — дело непростое. Ее нужно хорошенько изучить на практике, а рабочие не имели никакого опыта. И, в то время как сети индейцев и моряков трещали под тяжестью улова, колонисты зачастую вытягивали одни водоросли. Лишь изредка им удавалось несколько разнообразить свой скудный стол, а чаще всего они возвращались несолоно хлебавши.

Однажды, когда этим горе-рыбакам особенно не повезло, их каноэ встретилось с возвращавшимися домой Хальгом и Кароли. На палубе «Уэл-Киедж» красовалось несколько десятков крупных рыб. Неудачники позавидовали улову индейцев.

— Эй, вы!… Индейцы! — крикнул кто-то с каноэ.

Кароли направил шлюпку в их сторону.

— Что надо? — спросил он, приблизившись.

— Не стыдно так нагружать лодку только для троих, когда здесь полно голодающих? — шутливо спросил один из эмигрантов.

Кароли засмеялся. Он давно впитал в себя идеи Кау-джера о том, что все принадлежащее одному человеку принадлежит всем людям и что каждый должен делиться излишками с тем, у кого нет даже самого необходимого, и поэтому не колеблясь ответил:

— Держите!

— Кидай! — радостным хором ответили те.

Индейцы перебросили половину улова в каноэ.

— Спасибо, приятель! — закричали переселенцы и взялись за весла.

Хотя Хальг заметил в каноэ Сирка, он не стал противиться великодушному поступку отца. Там был не один Сирк, да и вообще нельзя отказывать в помощи никому, даже врагу. Как видно, ученик Кау-джера делал честь своему учителю.

Но пока одни колонисты старались провести время с пользой, другие пребывали в полной праздности. Для некоторых подобное состояние было вполне обычным явлением. Ну чем, например, мог заняться Фриц Гросс, дошедший до полной деградации[65], или Джон Рам, неприспособленный к жизни, как малый ребенок?

Ну, а Кеннеди и Сердей? Хотя эти молодцы были людьми иного склада, они тоже бездельничали. Учтя опыт прошедшей зимы, матрос и кок остались на острове и теперь намеревались прожить не работая, «на готовых хлебах».

Пока все шло согласно их расчетам. Большего не требовалось, они вели беззаботное существование, не думая о будущем.

Так же проводили время и Дорик и Боваль. Не подготовленные к своеобразным условиям жизни на необитаемом острове, вплотную столкнувшись с суровой и дикой природой, они оказались выбитыми из колеи. Вся ученость бывшего адвоката и бывшего преподавателя не имела здесь никакого значения.

Разве мог кто-нибудь заранее предвидеть, что произойдет на Осте? Расселение эмигрантов по всей территории явилось для них подлинной катастрофой и нарушило все их (правда, довольно смутные) планы. Это массовое движение лишило Дорика его трусливой клиентуры, а Боваля — многочисленной аудитории.

Однако через два месяца юрист снова воспрянул духом. Если раньше у него не хватало решимости, если события разворачивались независимо от его воли, это еще не значило, что все потеряно. Не удалось прежде — могло осуществиться в будущем. Остельцы не побеспокоились о выборах правителя, следовательно, место оставалось вакантным. Занять его, только и всего.

Ограниченное количество избирателей не служило препятствием к успеху. Наоборот, среди малочисленного населения легче провести избирательную кампанию. Мнение остальных колонистов не принималось в расчет, ибо, рассеянные по всей территории острова, оторванные друг от друга, они не имели никакой возможности договориться о каких-либо совместных действиях. Если им и придется снова вернуться в основной лагерь, они найдут здесь уже организованное управление и вынуждены будут примириться со свершившимся фактом.

Итак, Боваль приступил к избирательной кампании и благодаря своему блестящему красноречию вскоре отвовевал в свою пользу еще с полдесятка голосов. Тогда он немедленно устроил некое подобие выборов. Из-за множества воздержавшихся — ведь почти никто не осознавал важности происходящего — пришлось голосовать дважды. В конечном счете за адвоката было около тридцати человек.

Избранный при помощи такого ловкого маневра, Боваль, всем представляя выборы всерьез, не счел нужным беспокоиться о судьбе колонии. Зачем быть правителем, если это не дает права жить за счет избирателей?

Однако Боваля теперь угнетали другие заботы. Здравый смысл подсказывал ему, что первая обязанность правителя — распоряжаться людьми. А это оказалось не так просто, как он воображал раньше.

Несомненно, будь на месте Кау-джера Дорик, все это угнетало бы его гораздо меньше. Коммунистическая идея, которую он проповедовал, слишком упрощена. Совершенно ясно, что основная мысль «Все принадлежит всем», какие бы чувства ни возникали при анализе ее материальных и духовных последствий, должна усваиваться очень легко независимо от того, внедряют ли ее насильно в соответствии с определенными законами или же заинтересованные лица соглашаются воплощать подобные идеи добровольно. И у остельцев были не такие уж плохие шансы для того, чтобы осуществить это на практике. Немногочисленная кучка, изолированная от остального мира,— и оказалась в наилучших условиях, для того чтобы довести эксперимент до победного конца. И весьма вероятно, что в этой специфической ситуации им бы удалось добиться успеха в деле осуществления своих коммунистических идеалов, т. е. они обеспечили бы себе самое необходимое и полное равенство путем всеобщего нивелирования, но не за счет обогащения бедных и гонимых, а за счет понижения уровня жизни имущих.

К сожалению, Фердинанд Боваль проповедовал не коммунизм, а всего лишь коллективизм, структура которого, несмотря на внешнюю схожесть с первым, требовала создания механизма более тонкого и сложного.

Но было ли осуществимо это учение? Никто не знал. Социалистическое движение, сформировавшееся во второй половине XIX века, было далеко не бесполезно. Оно призывало к общему состраданию, стремилось обратить внимание на нищету человечества, направить умы на поиски способов смягчить ее, пробудить стремление создать новые справедливые законы. Но этого результата можно было достигнуть, только сохранив нетронутым тот социальный строй, который сам социализм стремился разрушить. Если бы он встретил жесткую критику существующей системы, его редкая несостоятельность в плане перестройки общества скоро стала бы очевидной. Все, кто принялся за осуществление второй части этой задачи, порождали лишь на редкость наивные проекты.

Наиболее печальная сторона положения Фердинанда Боваля состояла в том, что он не мог ни критиковать, ни разрушать, так как на Осте не существовало ничего достойного этого занятия, и поэтому он был поставлен в необходимость созидать. А как — неизвестно.

Ведь социализм — это не наука, основанная на письменных трудах. Полной его доктрины не существует. Социализм разрушает, не порождая при этом ничего. Боваль, вынужденный создавать, понял, что импровизировать отдельные элементы любого социального порядка очень нелегко, и осознал, что человечество пробиралось к вечному будущему на ощупь, довольствуясь взаимными уступками. Это происходило потому, что оно не могло поступать иначе.

Теперь он стал сам правителем и у него появилась главенствующая идея. Не существует школы социализма, которая бы не проповедовала устранения конкуренции путем обобществления средств производства. В этом состоят минимальные требования, общие для всех группировок, и, в частности, в этом заключается кредо коллективистов. Бовалю оставалось только придерживаться этих условий.

К сожалению, если подобный принцип имел хотя бы внешнее право на существование в старом обществе, где вековые усилия воссоединили сложные и могущественные производственные структуры, то на Осте ничего подобного не существовало. Истинные средства производства — это руки и отвага колонистов (разве только, преобразовывая коллективизм в простой и ясный коммунизм, остельцы не станут рассматривать как таковые земледельческие орудия, леса, поля и луга!). Поэтому пока что Боваль пребывал в состоянии глубокой растерянности.

Его избрание привело к непредвиденным последствиям. Лагерь, в котором оставалась ничтожная кучка людей, почти опустел, ибо колонисты стали уходить из бухты Скочуэлл.

Первым подал пример Гарри Родс. Обеспокоенный неожиданным поворотом событий, он перебрался за реку в тот самый день, когда Бовалю удалось удовлетворить свое тщеславие. Плотники по частям перенесли его жилище на левый берег и собрали по образцу дома Кау-джера, более комфортабельным и прочным.

Примеру Родса последовали Смит, Райт, Лоусон, Фок, оба плотника, Обар и Чарли, и еще двое рабочих. Вокруг дома Кау-джера возник настоящий поселок, соперничавший со старым лагерем. Еще раньше тут обосновались Хартлпул и четыре матроса, так что в новом селении насчитывался двадцать один житель, в том числе двое детей — Дик и Сэнд, и две женщины — жена и дочь Гарри Родса.

Здесь ничто не нарушало добрососедских отношений, и жизнь текла спокойно, пока не появился Боваль и не вызвал первый инцидент.

В тот день Хальг в присутствии Гарри Родса завел серьезный разговор с Кау-джером, прося совета в отношении некоторых колонистов с того берега. Речь шла о незадачливых рыбаках, которые, некогда воспользовавшись щедростью огнеземельцев, стали попрошайничать все чаще, и теперь не проходило дня, чтобы доля улова индейцев не оставалась в их руках. Эти люди, окончательно потеряв совесть и решив не затрачивать лишних усилий, просто оставались на берегу, дожидаясь возвращения шлюпки, и требовали, как должного, части добычи.

Подобная бесцеремонность начала злить Хальга, тем более что в шайке бездельников находился его враг — Сирк. Но, прежде чем отказать колонистам, юноша хотел знать мнение своего старшего друга.

Все трое сидели на песчаном берегу. Перед ними расстилалась необъятная морская гладь. Выслушав подробный и взволнованный рассказ молодого индейца, Кау-джер ответил:

— Взгляни на это бесконечное пространство, Хальг, и пусть оно привьет тебе более глубокие философские взгляды на жизнь. Ты, незаметная песчинка, затерянная в огромной Вселенной, волнуешься из-за нескольких рыбешек?! Что за безумие! У человека только одна обязанность, мой мальчик: любить людей и во всем помогать им. Те, о которых ты говорил, несомненно нарушили свой долг. Но это не причина поступать как они. Запомни простое правило: обеспечив себя самым необходимым, ты должен помочь всем остальным. А то, что они злоупотребляют твоей помощью, не имеет ровно никакого значения. Тем хуже для них, а не для тебя.

Хальг почтительно выслушал своего наставника и собирался ему ответить, как вдруг собака Зол, лежавшая у ног собеседников, тихо зарычала. И тотчас же позади них кто-то позвал:

— Кау-джер!

Тот обернулся:

— А, господин Боваль!

— Он самый… Я хотел бы поговорить с вами.

— Слушаю.

Но губернатор начал не сразу. Он был явно смущен. Правда, бывший адвокат заранее приготовил свою речь, но, очутившись лицом к лицу с невозмутимым анархистом, как-то странно оробел. Все пышные фразы моментально испарились из памяти, будто он только сейчас осознал всю невероятную глупость своего поступка.

Ружье Кау-джера, лежавшее перед ним на песке, вызывало особую зависть Боваля. Ведь оно обеспечивало владельцу полное превосходство над всеми остальными! И разве не было естественным и законным, чтобы это преимущество принадлежало губернатору, то есть тому, кто представлял интересы всего общества?

— Кау-джер,— наконец решился Боваль,— известно ли вам, что меня недавно избрали губернатором Осте?

Тот иронически улыбнулся в ответ.

— Я полагаю, что первой моей обязанностью в подобных обстоятельствах является передача на службу общества личного имущества, которое может быть полезным для колонии.

Боваль умолк, ожидая одобрения собеседника, но, услышав в ответ одно молчание, заговорил снова:

— У вас имеются ружье и шлюпка. Причем то и другое лишь у вас одного. Ружье — единственное огнестрельное оружие во всей колонии, а «Уэл-Киедж» — единственная надежная лодка, на которой можно выйти в море на продолжительное время.

— И вам захотелось присвоить то и другое? Тогда возьмите сами,— спокойно сказал Кау-джер.

Адвокат сделал шаг. Собака угрожающе зарычала.

— Должен ли я расценивать это как неподчинение законному главе колонии? — спросил Фердинанд Боваль.

Во взгляде Кау-джера вспыхнул гнев. Он поднял ружье, встал и, ударив прикладом о землю, отчеканил:

— Довольно ломать комедию. Я уже сказал: возьмите у меня ружье сами.

Возбужденный поведением хозяина, Зол оскалил клыки. Боваль, испугавшись агрессивного пса, а также решительного тона и геркулесовой силы[66] его хозяина, счел благоразумным дальше не настаивать. Он потихоньку ретировался[67], бормоча под нос какие-то невнятные слова, вроде, мол, доложит обо всем случившемся совету и будут приняты надлежащие меры.

Не обращая больше внимания на «губернатора», Кау-джер повернулся к нему спиной и перевел взгляд на море. Однако Гарри Родс счел этот случай весьма знаменательным и решил сделать надлежащие выводы.

— Как вы расцениваете предложение Боваля? — спросил он.

— Как можно расценивать слова и поступки этого паяца?

— Пусть паяц,— возразил Родс,— но ведь он все-таки губернатор.

— Сам себя назначил губернатором, ведь в их поселении не наберется и полсотни колонистов.

— Достаточно и одного голоса для большинства.

Кау-джер только пожал плечами.

— Заранее прошу прощения за нескромный вопрос,— продолжал собеседник,— но скажите откровенно: вы не испытываете сожалений или угрызений совести?

— Я?

— Да, вы. Ведь никто из колонистов не знает край лучше вас. Никто не знаком с его богатством и трудностями. При этом вы обладаете умом, энергией и авторитетом, необходимыми, чтобы внушить уважение безвольным и невежественным людям. А вы остаетесь безучастным и равнодушным свидетелем их несчастий. Вместо того чтобы вести этих бедняг к победе над силами природы, вы предоставили им свободу бродить в потемках. Хотите этого или нет, но на вас ляжет ответственность за все их грядущие беды.

— Ответственность? — возмутился Кау-джер.— Да разве я был должен и не выполнил?

— Долг сильного — помогать слабому.

— А я не помогал?… Не спасал людей с «Джонатана»? Или отказывал кому-нибудь в помощи и совете?

— Вы могли сделать еще больше,— резко ответил Гарри Родс,— Всякий человек, превосходящий других по интеллекту и нравственным качествам, помимо своей воли или желания, отвечает за них. Вам следовало бы управлять событиями, а не подчиняться им. Вы были обязаны защитить и возглавить этих не приспособленных к борьбе людей.

— Лишив их свободы? — с горечью прервал его Кау-джер.

— А почему бы и нет? Ясное дело, для хороших людей достаточно убеждения. Но ведь отдельные личности уступают только принуждению — закону и силе.

— Я никогда не применю ни того, ни другого! — пылко воскликнул Кау-джер.

Помолчав, он снова заговорил, но более спокойно:

— Давайте покончим с подобными разговорами раз навсегда. Друг мой, я — непримиримый противник какого бы то ни было правительства. Всю жизнь я размышлял над этой проблемой и пришел к выводу, что не может быть таких обстоятельств, при которых человек имел бы право посягать на свободу себе подобных.

Любой закон, предписание или запрещение, изданные во имя мнимого интереса масс и направленные против отдельной личности,— обман и надувательство. Пусть личность развивается в абсолютной свободе, а масса обретет всеобщее счастье, сотканное из счастья отдельных лиц. Этому убеждению, составляющему суть моей жизни (но не в моей власти, как бы велика она ни была, внедрить его в прогнившие цивилизации Старого Света), я пожертвовал многим, больше чем все люди, которые когда-либо имели возможность это сделать и не сделали,— и поделом им! — и вот я пришел сюда, на Магелланову Землю, чтобы жить и умереть свободным на свободной земле. Мои убеждения с тех пор не переменились. Я сознаю, что свобода имеет свои неудобства, но они будут постепенно смягчаться в самом процессе жизни, и, во всяком случае, они менее суровы, чем вызванные законами осложнения, порождающие страстное стремление эти законы уничтожить. События последних месяцев глубоко огорчили меня, но не изменили моих взглядов. Я был, есть и буду одним из тех, кого называют анархистами. Как и у них, мой девиз: «Ни Бога, ни властелина». Пусть все сказанное мною останется между нами, и давайте больше никогда не возвращаться к этой теме.

Итак, хотя действительность и поколебала веру Кау-джера, он все же не хотел сознаться в этом и не только не отказался от своих теорий, но продолжал цепляться за них, как утопающий за соломинку.

Гарри Родс выслушал жизненное кредо[68] своего друга, изложенное решительным, не допускающим возражений тоном, и лишь тяжело вздохнул в ответ.