Елена, многими хвалима и бранима,

Я с берега пришла, где мы сейчас пристали.

Опьянена я долгой качкой волн,

Что принесли меня с равнин фригийских,

На вечно вверх стремящихся хребтах,

В родную гавань, волей Посейдона

И силой Эвроса[159]. А там, внизу, ликует

Царь Менелай с храбрейшими своими.

Возврату нашему он несказанно рад.

Прими меня своей желанной гостьей

Ты, благородный дом, что Тиндареем,

Моим отцом, построен по возврате

Близ склона самого Палладина холма,

И в пору ту, когда я в нем росла,

Резвяся весело с сестрою Клитемнестрой

И с братьями Кастором и Поллуксом,

Превосходил дома другие Спарты

Великолепием своих всех украшений!

Привет мой вам, железные ворота!

Когда-то вы, радушно распахнувшись,

Причиной сделались событию тому,

Что Менелай среди других избранных

Предстал мне ярко в виде жениха.

Раскройтесь снова для меня вы ныне,

Чтоб точно мне приказ исполнить спешный

Царя, как то всегда жене необходимо;

Меня впустите во дворец, и пусть

Останется за мной все роковое,

Что до сих пор меня обуревало!

С тех пор, как я все здешние места

Покинула довольно беззаботно,

Чтоб посетить Цитеры храм[160] но долгу,

Но там похищена разбойником фригийским[161],

Свершилось много дел таких, о коих

Охотно говорят друг другу люди,

Но слушает так неохотно тот,

Молва о коем, больше разрастаясь,

Соткать успела постепенно сказку.

О, госпожа! Возьми в почетное владенье

То благо высшее, что должно быть твоим!

Тебе ведь суждено особенное счастье!

Ведь слава красоты — славнейшая из всех.

Гремя, предшествует герою имя славы —

Вот почему так гордо он идет.

Но и герой, всегда непобедимый,

Свой склонит дар пред славной красотой.

Довольно! С супругом своим я сюда приплыла,

Супругом своим я отправлена ранее в город.

Но что он замыслил? Об этом я вовсе не знаю.

И кем я сюда появилась? Супругой? Царицей?

Иль жертвою только за горькую скорбь государя,

За беды, столь долгое время терзавшие греков?

Иль я покоренная пленница только? Не знаю.

Бессмертные славой меня наделили двойною,

Двойную, знать, участь они заготовили мне,

Приставив двух служников грозных к фигуре красивой,

Которые даже и здесь, и на этом пороге,

Присутствием мрачным своим угнетают меня.

Еще пребывая со мной в корабле, мой супруг

Лишь изредка взглядывал в сторону, где я сидела,

И мне не сказал ни единого слова утехи;

Как будто недоброе мысля, сидел он напротив.

Но только вошли мы в глубокую гавань Эврота,

И наших носы кораблей к стране обращались с приветом,

Сказал он, как будто к тому божеством побуждаем:

«Здесь воины выйдут мои все в обычном порядке,

Устрою им смотр я сейчас на морском берегу.

А ты направляйся вперед по священному брегу

Эврота, что так изобилен плодами, коней

Заставив бежать но влажному лугу,

До тех пор, пока не достигнешь прекрасной равнины,

На коей стоит Лакедемон, когда-то широкое поле,

Плодами богатое, сжатое тесно горами

Суровыми. Там ты немедля войди во дворец мой

С высокими башнями, смотр соверши всем служанкам,

Которых оставил я с ключницей старой и умной.

Она пусть покажет тебе все собранье большое

Сокровищ; отчасти его мне оставил отец твой.

Отчасти и я прикопил, умножая его постоянно

И в мирную нору, а также во время войны.

Там все ты найдешь пребывающим в старом порядке:

Ведь в том превосходство царя состоит, что, вернувшись

В свой дом, он находит все то, что оставлено было,

В порядке таком же, в каком все направлено было:

Порядка того изменить раб власти своей не имеет».

Сокровищем чудным, к тому ж постоянно растущим,

Себе успокаивай грудь, успокаивай взоры!

Там гордо покоятся цепи златые, короны,

И мнят о себе, что-то значат такое,

Но кто-то вошел и потребовал их для себя,

И быстро они все сдаются.

Нам радостно видеть бывает борьбу красоты,

Что ею ведется порой с золотыми вещами

И с грудою перлов, и с грудой камней самоцветных.

И далее властное слово вещало:

«Когда ты, как должно, осмотришь все то по порядку,

Треножников столько возьми,

Сколько нужным сама сосчитаешь,

Возьми и сосудов, что должен иметь под руками,

Кто жертву приносит, свершая священный обряд,

Возьми и котлы там, и чашки, и плоские блюда.

Чистейшей водою, священным источником данной,

Кувшины высокие должно наполнить, затем

Ты дров приготовь, но сухих, чтоб дрова те скорей

Огонь восприяли; потом не забудь в заключенье

Взять остро отточенный нож, остальное

Готов предоставить я все твоему попеченью».

Властитель вещал так, меня торопя с ним расстаться;

Но он не назначил к закланию в честь Олимпийцев

Того существа, что б дыханьем живым обладало.

Над этим я думаю, только совсем не тревожусь:

Пусть будет все то предоставлено воле богов,

Высокие сами пускай довершают все то,

Что в мысли у них зародиться могло в свое время:

Как люди посмотрят, приятно им то или нет, —

Не все ли равно? Пусть без ропота все и выносят.

Не раз ведь бывало, что жертву свершающий сам

Тяжелый топор заносил над склоненною выей,

Обряда же самого выполнить вовсе не мог,

Препятствие встретив иль в близком соседстве врага,

Иль даже в помехе, чинимой самим божеством.

Что будет, тебе не придумать.

Входи же, царица,

Смело входи!

Зло и добро к человеку

Приходят нежданно:

Заранее нам возвещенному

Не верим мы.

Пылала ведь Троя;

Своими глазами мы видели

Позорную смерть;

И разве не здесь мы,

В общеньи с тобою,

Служа тебе с радостью, —

Не видим, что ль, в небе

Блестящего Солнца?

Всего же прекрасней —

Тебя видим, счастливая!

Пусть будет то, что будет!

Что б ни предстояло,

Мне нужно в дом войти немедленно, царем

Давно покинутый, тоски предметом бывший,

Уже потерянный почти что навсегда

И снова вдруг стоящий предо мною,

Не знаю, как. Но не несут так резво

Мои же ноженьки меня по тем ступеням,

Чрез кои прыгала я, будучи ребенком.

Отбросьте вы, сестры,

Печальные пленницы,

Все скорби далеко!

Делите счастье госпожи,

Делите счастие Елены,

Что радостно близится

К родному очагу,

Ногой, правда, позднею,

Но тем боле твердою.

Святых божеств славьте,

Дающих вновь счастье,

Назад возвращающих!

Парит, как на крыльях,

Свободным кто сделался,

Над самым суровым;

А узник в молении

За стены зубчатые

Темницы своей

Напрасно все руки

Свои простирает.

Схватил ее бог,

Уже убежавшую

Из Трои разрушенной,

Принес вновь сюда.

В старый, украшенный

Отцовский дом,

Чтоб, пережив и радости, и муки,

И освежившися от них,

Могла здесь пору юности

Опять вспоминать.

Покиньте песни радостной стезю

И к створам двери взоры обратите!

Что вижу, сестры, я? Иль быстрыми шагами

Царица возвращается сюда?

Великая царица, что могла

Под сводами родительского дома

Ты вместо радостных приветствий

Тебе здесь близких, встретить что-нибудь,

Что потрясло тебя? От нас не скроешь ты:

Чело твое вещает отвращенье

И благородный гнев, что бьется с изумленьем.

Зевеса дочери обычный страх негоден,

Испуга беглая рука ее не тронет;

Но ужас тот, что в пору мирозданья

Из недр глубоких вышел древней Ночи,

Как облака горячие выходят

Из огненной горы, подобный ужас

И грудь героя потрясти способен.

Сегодня ужасом владеющие силы

Стиксовые[162] мне указали путь

В мой дом, чтоб из него ушла я быстро снова,

Как гость незваный, тот порог покинув,

Через который часто так переступала

И о котором столько тосковала.

Но нет! Вернувшися дню светлому навстречу,

Не уступлю вам, силы, кем бы вы ни были!

Но совершу я в нем обряд священный,

И пламя чистое родного очага

Пусть встретит госпожу, а с ней и господина!

Открой нам, благородная жена,

Своим служанкам, что вокруг тебя

С почтеньем собралися, что случилось?

Что я увидела, самим вам видеть можно,

Коль ночь исконная не поспешила только

Во глубине чудеснейшего лона

Свое созданье снова поглотить.

Но, чтоб вы поняли, я расскажу словами.

Когда я, в помыслах о предстоявшем долге,

Торжественно вступила в стены дома,

Меня безмолвие галерей всех изумило.

До слуха моего не долетали звуки

Людей хлопочущих, и взор мой не встречал

Нигде работы быстрой и поспешной;

Не встретилось мне там служанки ни одной,

Ни ключницы, что с ласковым приветом

Встречают всякого вступающего в дом.

Когда же к очагу я приближалась,

Увидела сидевшей на полу

У тепловатых очага остатков

Высокую, укутанную личность

Какой-то женщины; она была не спящей,

Но погрузившейся в задумчивость глубоко.

Я обратилась к ней немедля с приказаньем,

Ее к работе призывая. Я

Сочла ее за ключницу, которой,

Быть может, муж велел здесь дожидаться;

Но женщина все так же продолжала

Сидеть, закрытая все тем же покрывалом.

Она в ответ на все мои угрозы

Пошевелила правою рукой,

Как будто тем меня от пепла отгоняла.

Отворотившись с гневом от нее,

Поспешно я направилась к ступеням,

Где наверху лежит нарядный таламос[163],

А рядом в комнате сокровища хранятся.

Но чудище[164] вдруг с пола поднялось

Во весь свой рост, с кроваво-мрачным взглядом,

Со странною фигурою своей,

В смятенье приводящей взор и мысли,

И быстро мне дорогу преградило.

Но даром трачу я слова свои;

Бессильно слово воссоздать виденье.

Взгляните сами! Вот она дерзнула

Сюда придти и выглянуть на свет!

Здесь до прибытия царя и господина

Мы властвуем, а порожденья Ночи

Сам Феб, друг красоты, иль загоняет

В пещеры мрачные, иль просто укрощает.

Много, много пережито,

Хотя кудри молодые

Вьются у моих висков!

Много видела я страхов,

Много тяжких бедствий брани,

Илиона ночь паденья.

Из-за облачков пыли,

Шумных воинов скрывавшей,

Зов богов слыхала грозный,

Голос слышала раздора,

Разносившийся вдоль поля

К городским стенам.

Ах! Тогда еще стояли

Эти стены Илиона,

Но пожар уже носился

От соседа до соседа,

Расстилаясь шире, шире

От порывов бури ночью.

Видела я, убегая,

Сквозь сверкание, сквозь дым,

Сквозь огонь, что извивался,

Гневных шествие богов,

Исполинские виденья,

Все в дыму, со всех сторон

Освещенные пожаром.

Видела ли это я,

Или смутные виденья

Дух тревожный рисовал?

Не могу теперь сказать я.

Но, что вижу я сейчас —

Это гнусное созданье, —

В том сомненья нет во мне.

Осязать могла б его

Я своими же руками,

Если б страх мне не мешал.

Но которая же дочь

Ты из дочерей Форкиса?

Ибо к этому семейству

Приравняла я тебя.

Не одна ли ты из тех,

Что родилися седыми,

Глаз один и зуб один

Лишь имеющих совместно

И по очереди ими

Вечно пользующихся Грай?

Как осмелилась ты вдруг,

Чудищем являясь,

Стать здесь рядом с красотой,

Столь ценимой Фебом?

Как ни двигайся вперед.

Как ни выдвигайся.

Он не взглянет на тебя:

На уродство он не смотрит;

Так его священный глаз

Не видал и тени.

Но смертным нам — увы! — печальная судьба

Боль тяжкую глазную причиняет

Терпеть все мерзкое, проклятое, когда

Так любим в то же время красоту мы.

Так слушай ты, что дерзко так навстречу

Нам выступила, слушай же проклятья.

Брань слушай и угрозы уст клеймящих

Счастливцев тех, что созданы богами.

Стары слова, но смысл высок и верен,

О том, что никогда Стыдливость с Красотою

Не шествуют вдвоем по зелени земли,

В согласьи меж собою. Вкоренилась

В них ненависть старинная в обеих,

И только встретятся, сейчас одна к другой

Спиною повернутся непременно,

И каждая торопится потом

Своим путем идти вперед отдельно:

Стыдливость продолжает путь печально,

А Красота и дерзко, и надменно.

И шествуют они вперед, пока

Их Орка[165] ночь глухая не объемлет,

Коль до того их не смирила старость.

И вот теперь передо мною вы.

Вы, наглые посыльницы чужбины;

Своей заносчивостью очень вы похожи

На стаю журавлей, которая несется

Над нашей головой, крича так громко, хрипло.

Что путник мирный, гарканью внимая.

Глаза свои невольно поднимает.

Но вот они летят своей дорогой,

А он идет своим путем; и с нами

Не то же ли свершается теперь?

Но кто же вы, что во дворце высоком.

Шуметь осмелились, как дикие Менады[166]?

Как пьяные? Скажите мне, кто вы.

Что на дворецкую завыли так, как псы

Порою воют на Луну? Ужели

Вам кажется, что скрыто от меня,

К какому племени относитесь вы сами?

Войной рожденная порода молодая.

Ты в битвах вскормлена, ты до мужчин падка.

Ты соблазняема, но и несешь соблазны,

И силы истощать умеешь ты

И воина, и гражданина вместе.

Здесь видя вас столпившимися в кучу.

Могу сравнить вас с роем саранчи.

Что вдруг обрушился на свежие посевы.

Вы расточаете чужое трудолюбье!

Вы истребляете растущее добро

Обжорливо! Войной приобретенный.

На рынке проданный, смененный там товар!

Тот, кто при госпоже бранит ее служанок.

Сам дерзко рушит тем хозяйские права;

Одной лишь ей хвалить то подобает.

Что стоит похвалы, и взыскивать за то.

Что стоит порицанья. Я довольна

Вполне услугами, которые они

Оказывали мне в те времена.

Как над великой силой Илиона

Стряслась осада, как он пал, когда

Разрушен был; не меньше и в ту пору.

Когда мы вместе тяжкие невзгоды

Переносили страннической жизни.

Невзгоды, при которых человек

Лишь на себя заботы направляет.

От бодрого кружка забот я жду и здесь;

Не все ль равно обычно господину.

Кто раб его? Важнее — как он служит.

Так замолчи, не скаль свой зуб на них!

Коль долг царя в отсутствие хозяйки

Ты хорошо, как должно, соблюдала.

Послужит это в похвалу тебе;

Но вот теперь хозяйка воротилась,

И ты должна ей место уступить.

Чтоб вместо заработанной награды

Не довелось тебе и кары понести.

Домашним угрожать — великое то право,

Что мудрым многолетним управленьем

Себе высокая супруга господина.

Счастливого богов соизволеньем.

Приобретает. Так как ныне ты

Вновь заняла свое былое место

Царицы и хозяйки, так бери

Себе бразды правленья, что давно

Опущены тобой; как прежде, снова властвуй

И в обладание сокровища прими,

А с ними нас. Но ранее всего

Меня ты защити, старейшую, от кучки.

Которая в сравненьи с прелестью

Твоей лебяжьей здесь не более, как стадо

Общипанных, гогочущих гусынь.

Сколь безобразно безобразье рядом с красотою!

А близ ума как неразумно неразумье!

Скажи нам об отце Эребе[168], о родимой Ночи.

Поведай нам о Сцилле[169] ты, о детище сестрицы.

Средь праотцев твоих довольно есть чудовищ.

Ты в Орку загляни, там поищи родню.

Все там живущие — так юны для тебя.

В любовницы к Терезию ступай ты!

Правнучка, знать, твоя была кормилкой Ориона.

Тебя вскормили гарпии в своих, знать, нечистотах.

А чем питаешь ты свой выхоленный остов?

Не кровью, видно, до которой так похотлива ты.

Ты трупы ешь, да и сама ты труп.

А в пасти у тебя блестят вампира зубы.

Заткну я пасть твою сейчас, скажу лишь только, кто ты.

Так назови вперед себя: загадку разрешишь ты.

Не с гневом, с грустию я стану между вами

И положу запрет на эту резкость спора.

Ведь для властителя что может быть вредней

Нарыва тайного вражды средь верных слуг?

Его веления уже не возвратятся

К нему, как эхо, в виде исполненья.

Нет, вкруг него шумят все и дерутся,

Сбивая с толку самого его

И заставляя тратить понапрасну

И порицания, и выговоры все.

Но здесь не все. В своем порочном гневе

Вы вызвали сюда ряд образов зловещих,

Которые меня так страшно потеснили,

Что чувствую себя влекомой прямо в Орку,

Назло полям и нивам дорогим мне.

Воспоминанье, что ли, здесь какое? Иль обман

Воображенья охватил меня? Была ли

Такою я? Иль становлюсь теперь лишь?

Иль буду я в грядущем сновиденьем

И страшным призраком всех тех, что города

Опустошают? Девушки в испуге,

А ты, старейшая, стоишь себе спокойно,

И слова от тебя разумного не слышу.

Кто годы долгие в себе несет воспоминанье

О счастии различном, тот в конце концов

И милость божества сочтет за сновиденье.

Ты на пути своем изласкана без меры

И без границ, встречала только страстных

Любовников, кидавшихся всегда

В перипетии разных приключений.

Уже Тезей, столь сильный, как Геракл,

Муж, сложенный вполне великолепно,

Так рано овладел тобой в экстазе вожделенья.

Десятилетней ланью я была,

Когда меня он, стройную, похитил,

И замок Афидна[170] меня в свои взял стены.

Когда же Кастор с Поллуксом тебя

Освободили вскоре, стала ты предметом

Искательств сонма лучших из героев.

Не скрою от тебя: охотней всех других

Я предпочла б себе Патрокла, он ведь был

Подобием и образом Пелида.

Но воля отчая тебя связала с Менелаем,

Что смелым мореплавателем был

И свой очаг домашний так хранил.

Он дал ему и дочь, и государство,

Была плодом союза Гермиона.

Но в пору ту, когда от родины далеко

Он завоевывал себе наследье Крита,

К тебе, в дому оставшейся одною,

Явился чересчур красивый гость.

Зачем напомнила о том полувдовстве,

О бедах тех, что из него явились?

И для меня, критянки урожденной,

Поход сей самый был причиной плена

И долговременного рабства.

Домоправительницей сделал он тебя

Здесь во дворце, доверив и дворец,

И все сокровища, отважно добытые.

А ты покинула их из-за Илиона,

Что башнями обильно был украшен,

И из-за нег любви неистощимых.

Не вспоминай о негах мне любви!

Пролился мне на грудь и голову мою

Запас бесчисленный томительных страданий.

Но говорят, что ты жила тогда вдвойне[171]:

Жила и в Трое ты, а вместе и в Египте.

Не спутывай вконец моих разбитых мыслей:

Не знаю и сама я до сих пор, кто я.

Ведь говорят, Ахилл, к тебе пылая страстью,

Сам поднялся к тебе из области теней

И здесь с тобой соединился.

Ведь он любил тебя давно,

Всем вопреки судьбы определеньям.

Как призрак я соединилась с ним,

Как с призраком! То было сновиденье,

Ведь и рассказ все это подтверждает…

Я чувствую, что я лишаюсь чувств,

Что для себя самой я призраком являюсь.

Замолчи, замолчи

Ты, сглазить готовая, ты, злоречивая!

Из гнусного рта однозубого,

Из бездны ужасной такой

Что может и выйти иное?

Злой, что прикинется добрым,

Волк под овечьим руном,

Кажется мне беспощадней

Пасти трехглавого пса.

Тревожно внимая, мы все здесь стоим,

И мучает всех нас все тот же вопрос:

Когда, как, откуда чудовищу злому

Забраться сюда удалось?

Да вместо слов, что бы дали утеху,

И дружески пролили Леты струи,

Да вместо полного кротости слова,

Ты в прошлом откапывать хочешь дурное,

И блеск настоящего тем омрачая,

Ты злобою гасишь мерцающий свет

И слабой надежды в грядущем.

Замолчи, замолчи!

Пусть царицы душа,

Готовая всех нас покинуть,

Останется здесь, чтоб могла соблюсти

Нетронутой вовсе свою красоту,

Что редко под Солнцем бывала.

Из легких облаков к нам выгляни ты снова,

О, Солнце чудное сегодняшнего дня!

Ты восхищало нас, и под своим покровом

Теперь ты царствуешь, нас ослепляя вновь!

Как разверзнулся мир опять перед тобою,

Само ты видишь светлыми очами.

Пускай бранят меня все безобразной,

Но красоту я также понимаю.

Неровными шагами выхожу я

Из пустоты, меня вдруг окружившей

Во время дурноты; охотно б отдохнула

Из-за большой усталости всех членов,

Но и царицам, как и прочим, нужно

Крепиться сколь возможно и мужаться,

Что б там нежданное ни угрожало им.

Теперь опять стоить ты перед нами

В своем величии и в красоте своей;

Взгляд твой гласит, что ты повелеваешь, —

Скажи, что ты повелеваешь нам?

Готовьтесь время то вознаградить,

Что вы потратили здесь в дерзких ваших спорах.

Спешите совершить вы жертвоприношенье,

Исполните веление царя.

Уже готово все: и чаша, и треножник,

И острая секира; сверх того и все,

Что нужно для крапленья, для куренья.

Так укажи, что в жертву приносить?

Царь не сказал.

Он не сказал? Увы! Ответ печальный!

Какая же печаль тебя крушит?

Царица, жертвою назначена сама ты!

Сама?

И эти.

Горе! Ужас!

Под секирой

Ты упадешь.

Ужасно! Все же я,

Несчастная, предчувствовала это!

Считаю я конец тот неизбежным.

Увы, увы! А с нами что же будет?

Умрет она, но смертью благородной,

А вы на том бревне, поддержке для фронтона,

Повиснете все рядом, как дрозды в силках.

О, призраки! Как вы оцепенели!

Вы перепуганы разлукой предстоящей

Со светом дня, но этот свет не ваш.

И люди, призраки такие же, как вы,

Ведь так же неохотно расстаются

С сияньем Солнца: но никто за них

Не просит, и никто их не разводит

С развязкою последней. Всем известно это,

Но нравится немногим. Кратко выражаясь —

Погибли вы. Ну, живо за работу!

Сюда, шары-чудовища, катитесь!

Наделать зла тут можно, сколько влезет!

Поставим здесь треножник златорогий;

Здесь на краю серебряном его

Секира пусть лежит. Наполните кувшины —

Придется замывать, что страшно осквернится

Здесь черной кровью; дорогой ковер

Вы расстелите по земле, чтоб жертва

По-царски опустилась на колени,

И чтоб была завернута в него,

И чтоб потом — хотя без головы —

Была погребена прилично и достойно.

Царица думою глубокою объята,

Л вянут девушки, как скошенная травка;

Я — старшая меж ними и считаю

Священным долгом словом обменяться

С тобой, старейшею. Ты опытна, мудра,

К нам расположена как будто,

Хотя кружок наш с самого начала

Поднялся на тебя. Скажи же нам,

Что есть возможного для нашего спасенья?

Ответить на вопрос совсем немудрено:

Лишь от царицы, только от нее

Зависит самое себя спасти

И всех еще в придачу. Здесь нужна

Решительность, она же неотложна.

Достопочтеннейшая ты из Парк,

Ты, из Сивилл мудрейшая, к тебе

Взываем: не смыкай ты ножниц золотых

И возвести нам светлый день спасенья.

Мы чувствуем, как члены наши все

Трясутся, отделяются от нас;

Отрадней было бы носиться всем им в пляске

И после отдыхать на милой нам груди.

Оставь трусливых! Ведь во мне не страх,

А скорбь. И если средство знаешь ты спасенья,

Его мы с благодарностию примем.

Кто мудр и дальновиден, для того

И невозможное представится возможным.

Так говори же нам! Скажи, какое средство?

Говори, говори! Расскажи поскорее,

Как избегнуть нам петель ужасных,

Что грозят затянуть наши шеи,

Как мерзейший, гнуснейший убор?

Мы заранее чуем, бедняжки,

Задыхаться уже начинаем,

И погибнуть нам, верно, придется,

Коль над нами не сжалится Рея,

Величайшая матерь богов!

Терпенья станет ли достаточно у вас,

Чтоб выслушать нить длинную беседы?

Рассказов будет здесь немало.

Терпенья хватит. Слушая тебя,

Мы в это время все же будем жить.

Кто, сидя дома у себя, хранит

Свои сокровища и держит крепко стены

Высокого жилища, вместе кровлю

От наступающих дождей оберегая,

Во все дни жизни тот благополучен.

Но тот, кто легкомысленно, преступно

Переступает быстрыми шагами

Священный свой порог, тот, вновь вернувшись

Домой, найдет хоть место то же,

Но много в нем свершится изменений,

А может, и разрушится оно.

К чему все эти старые реченья?

Сейчас рассказывать сама ты собиралась.

Не вызывай дурных воспоминаний.

Тут факт истории, но вовсе не упрек.

Как хищник, плавал Менелай повсюду:

На острова, на побережья также

Он совершал враждебные набеги

И возвращался он с добычей постоянно,

Что вся скопилася теперь здесь, во дворце.

Провел он десять лет пред самым Илионом:

Не знаю, сколько лет ушло на возвращенье.

В каком же положеньи он нашел

То место, где стоит дом Тиндарея славный?

И каковым застал он государство?

Бранчливость, видимо, сроднилася с тобой:

Ты, не бранясь, не шевельнешь губами?

Там много лет покинутой лежала

Гористая долина, что на север

От Спарты тянется;

В тылу ее — Тайгет,

Откуда весело бежит Эврот, потом

Широко разливается у нас

Вдоль тростников, там, где струи его

Дают обильный корм для ваших лебедей.

Вот позади, в той горной-то долине,

Из киммерийской ночи появившись,

Осело племя смелое; оно

Воздвигло крепость мощную себе,

Из коей и теснит, и угнетает,

Как хочет лишь, и местность, и народ.

Но как смогли? То неправдоподобно.

А времени у них на то довольно было,

С тех пор уже прошло ведь целых двадцать лет.

Имеется ль у них единый повелитель?

И много ли всего разбойников найдется?

И как велик сложившийся союз?

То не разбойники, но есть один меж ними,

Что повелителем является для прочих.

О нем не отзовусь я дурно, хоть немало

Пришлось и пострадать мне от него.

Он мог взять все, но был доволен малым:

Доволен был подарками, не данью.

Каков собой?

Он недурен собою.

По крайней мере, нравится он мне.

Он жив, отважен, много образован,

Разумный человек, каких у греков мало.

Их называют варварами бранно,

Но я не думаю, чтоб кто-нибудь из них

Сравниться мог жестокостью своею

Со многими героями из греков,

Что людоедами вели себя под Троей.

Великодушен он; ему я доверялась.

А крепость у него? Своими бы глазами

Взглянуть вам на нее! Она совсем не то,

Что стены неуклюжие, которых

Нагромоздили столько ваши предки;

Они ведь строили все зданья циклопично,

Как их циклопы воздвигать привыкли,

Сплеча кидая камни, как попало,

Одну скалу кидая на другую.

О, нет! У них все перпендикулярно,

Горизонтально все и правильно вполне.

Взгляните на нее, хотя бы лишь снаружи!

Она пряма, плотна и, словно сталь, гладка;

Вздымается же к небу прямо, стройно.

Подумать влезть по ней — одна лишь мысль о том

Уже скользит, как будто тянет книзу.

А что внутри! Широкие дворы,

Все зодчеством украшены богато —

И формы разные и цели их различны.

Тут вы увидите колонны и колонки,

Там — арки, арочки, балконы, галереи,

С которых можно видеть и наружу,

И внутрь, и многие гербы…

Что за гербы?

Да вот возьмем хотя бы у Аякса —

Вы сами видели, конечно, щит его;

Там на щите его переплетались

Друг с дружкой две змеи. У семерых,

Что против Фив ходили, также

У каждого щита изображенья были,

Глубокого значения полны;

Там и Луна была, и звезды в небесах,

Богиня на одном, а на другом — герой,

Там — лестницы, здесь — факелы, мечи,

Ну, словом, все, что грозно и опасно

Для мирных, безобидных городов.

Подобные эмблемы вы найдете

У этих современных нам героев,

Они их в красках ярких получили

В наследство от пра-праотцов своих:

Там львов увидите, орлов иль когти, клювы,

И буйволов рога, и крылья, есть и розы,

Хвосты павлиньи, полосы цветные —

Где цвета черного, где ярко-голубого,

Где красного, где даже золотого,

Иные сделаны совсем под серебро.

Все это яркими развешано рядами

По залам их, огромным, словно мир.

Вот в них-то вы потанцевать могли бы!

Скажи, ужель средь них имеются танцоры?

Отличные. То юноши с кудрями золотыми;

От них пленительно так молодостью пахнет!

Такой же запах шел от самого Париса,

Когда он подошел к царице слишком близко.

Из речи ты своей совсем уже выходишь:

Скажи мне, наконец, последнее лишь слово!

Но ты владеешь лишь последним этим словом;

И я тебя вмиг окружу тогда

Той самой крепостью, о коей говорила.

Произнеси короткое то слово,

Спаси себя и нас с тобою вместе!

Ужели я должна еще страшиться,

Что Менелай поступит мне на гибель?

Ужель забыла ты, как изувечил он

Неслыханно жестоко Деифоба[172],

Убитого в Парисином бою?

За то, что Деифоб, упорством добиваясь,

Все ж овладел тобой и сделал из тебя

Свою наложницу, ему он нос и уши

Обрезал и еще уродство учинил;

Сама же помнишь, как ужасно было!

Из-за меня так поступил он с ним.

Из-за того ж поступит так с тобою.

Знай, красота ведь неделима; тот,

Кто ею обладал всецело, предпочтет

Ее скорее уничтожить, проклиная

Дележ с другим.

Как эти звуки труб

Врываются и в уши, и в кишки,

Так ревность неотцепливо ворвется

В грудь человека, что не может позабыть,

Чем он владел и что утратил безвозвратно.

Ты слышишь звук рогов, мечей сверканье видишь?

Привет владыке и царю! Охотно

Ему готова я отдать отчет во всем.

Но что же будет с нами?

Вам хорошо известно. Смерть ее

У вас перед глазами. В этой смерти

Усматривайте вы начало и своей.

Спасти иначе вас возможности не вижу.

Я все обдумала, на что должна решиться.

Враждебный демон ты, я это ощущаю

И опасаюся, что ты мне обратишь

Добро во зло. Но все же за тобою

Пойду я в крепость. Дальше что, не знаю.

И да не будет то доступно никому,

Что скрыто глубоко в груди самой царицы.

Решилась я. Веди, старуха, нас!

О, как охотно идем мы,

Нимало не медля!

Смерть — позади, впереди же —

Крепости возвышенной

Стены неприступные.

Пусть эти стены и нас

Так же надежно хранят,

Как был Илион охраняем,

Который, хоть пал,

Но гнусного ради коварства.

Что это? Что?

Сестры, смотрите кругом!

День был, не правда ли, ясный?

Тянется плотный туман

Из вод священных Эврота;

Из глаз исчез уже милый

Тростниками увенчанный берег;

Не вижу уже я — увы! —

Красиво и гордо, и плавно

Скользящих веселой и дружной

Стаей своей лебедей!

Но все же, ах, все же

Их хриплые крики

Я слышу теперь в отдаленьи!

Смерть предвещают они.

Ах, лишь бы только и нам,

Вместо обета спасенья,

Не предвестили ее же

Нам, лебедям же подобным,

С гибкой, прекрасной

И белою шеей,

А вместе и ей —

Рожденной от лебедя!

Горе нам, горе!

Все вкруг нас уже в тумане,

Мы не видим и друг дружку…

Что такое происходит?

Мы идем или парим,

Чуть касаясь до земли?

Ты не видишь ничего?

Не парит ли перед нами

Сам Гермес? И не блестит ли

Золотой там жезл его,

Возвращающий нас снова

В безотрадный, мрачный, полный

Лишь видений невесомых,

Значит, и пустой Аид?[173]

Да! Темно вдруг как-то стало;

Хоть расходится туман,

Не дает он места свету;

Мрачно-серый, цветом схожий

Он с коричневой стеной,

А навстречу нашим взорам

Стены высятся одни.

Двор это, что ль? Иль глубокая яма?

Страшно! — ах, страшно, что б ни было здесь!

Ах, сестры! В плену мы, в плену мы таком,

В каком еще мы не бывали доныне!..