Мой милый муженек — Господь, прости ему! —

Со мною поступил не так, как в честном доме

Все поступать должны; к несчастью моему,

Сам странствовать пошел по свету по всему,

Меня же бросил здесь почти что на соломе.

А я его ничем не огорчила

И — видит Бог — сердечно так любила.

Быть может, умер он — о, горькая беда! —

Хоть дали б мне свидетельство тогда!

Фрау Марта!

Гретельхен! Чем послужить могу?

Почти что подгибаются сейчас мои колена!

Я снова ящичек нашла в своем шкапу,

Весь ящичек из цельного эбена;

Вещицы, спрятанные в нем,

Еще богаче, чем в другом.

Об этом матери своей ты ни гу-гу,

Не то она снесет и это все попу.

Что за игра! Что за сверканье!

О, ты — счастливое созданье!

Но их надеть я не могу — скажу по дружбе —

Ни на гулянии, ни на церковной службе.

Почаще заходи сюда ко мне, дружок;

Ты можешь у меня вещицы скрыть, конечно:

Ты погулять пред зеркалом часок

Не значит ли быть в радости сердечной?

А там посмотришь — случай, праздник ли какой,

Когда в них можно и в толпе явиться;

Сперва цепочкою украсишься одной,

А там и в жемчуг можно нарядиться.

Мать, может, и совсем не обратит вниманья,

А то нетрудно нам придумать оправданья.

Но кто же мог те ящички принесть?

Тут что-то скрытое и непрямое есть!

Ах, Боже мой! Не мама ль? Посмотрите!

Мужчина посторонний там. Войдите!

Я так развязно к вам вхожу,

У дам прощения прошу!

(Отступает почтительно перед Маргаритой.)

Могу ль фрау Швердтлейн повидать?

А что угодно вам сказать?

Теперь вас знаю, и довольно!

Здесь дама знатная, уйду;

Простите, что держался вольно,

Попозже я еще зайду.

Ну вот, поди-ка, что бывает!

Тебя мужчина барышней считает!

Ах, господин! Добры вы от природы!

Я девушка простой породы,

А эти ценности чужие ведь на мне.

Да драгоценности тут вовсе в стороне.

Все существо, ваш взор… я должен в том признаться…

Я очень рад, что здесь могу остаться.

Какие весточки? Хотелось бы скорей…

И мне хотелось бы получше новостей,

Но тяжек вестника удел!

Муж умер ваш, вам кланяться велел.

Он умер? Верный мне? Я знаю…

Мой умер муж! Я тоже умираю!..

О, не отчаивайтесь так!

Угодно выслушать историю печали?

Мне полюбить кого — не хочется никак:

Потерю перенесть смогла бы я едва ли.

И горе в радости, и в горе радость есть.

Так начинайте ваше слово.

Схоронен в Падуе — гласит вам дальше весть —

В монастыре Антония Святого,

На месте, по уставу освященном,

В жилище хладном, смерти обреченном.

Вам не поручено мне что-нибудь вручить?

Да просьба есть еще, в ней необъятны планы:

Должны вы триста месс по мертвом отслужить.

Известий больше нет, пусты мои карманы.

Как? Ни медальки мне и никакой вещицы?

Простой ремесленник отложит что-нибудь

В подобном случае на память для вдовицы,

Готов поголодать и руку протянуть!

Madame, рассказывать мне тяжело сердечно.

Не тратил денег он своих на пустяки,

Во всех своих грехах он каялся, конечно,

Но более его несчастия гнели.

Да, люди так несчастливы порою.

Я буду за него у Господа молить!

Дитя, вы дышите такою добротою:

Достойны хоть сейчас в супружество вступить.

Ах, нет!

Того сейчас еще не может быть.

Ну, коль не так, иметь какого кавалера…

Ведь это просто благодать —

Такою милой обладать.

Наш край обычая подобного не знает.

Так иль не так, но все же так бывает.

Скажите что-нибудь!

У смертного одра

Несчастного я был, его судьбой влекомый,

Тот одр охапкой был полугнилой соломы.

Когда уже совсем пришла его пора,

По-христиански он скончался,

О неискупленных грехах

Необычайно сокрушался

И говорил он весь в слезах:

«Я ремесло, жену безжалостно покинул;

И как я ранее, все помня то, не сгинул!

О, если б мне она прощенье подарила!»

Мой добрый муж! Ему я все простила!

«Но, может быть, она была грешней меня?»

Как? Лгал еще у крышки гробовой?

Должно быть, бредил он. И сам так думал я.

Он говорил: «Минуты ни одной

Я не был у нее в покое надлежащем:

То делай ей детей, то добывай ей хлеб

В значении его переходящем,

А сам не мог спокойно съесть куска».

Все слушать это — сущая тоска.

Он позабыл про верность, про любовь,

Про хлопоты мои во время дня и ночи?

Нельзя сказать! Он вспоминал вас вновь,

Сердечностью при том его горели очи;

Он говорил: «Лишь с Мальты съехал я,

Молился горячо о детях, о жене я,

И небо, обо мне как будто сожалея,

Вознаградило вдруг меня.

Корабль наш овладел турецким кораблем:

Сокровищ было множество на нем,

И храбрость, как всегда, награду получила:

Значительная часть ее досталась мне».

Но где ж она? Куда она пропала?

Зарыл он, что ль, ее в земле?

Ну, как узнать о том нам с вами,

Что деется меж четырьмя стенами?

Тут дамочка одна его в себя влюбила,

Когда он по Неаполю гулял;

Ее любовь и верность несомненны,

Следы того остались неизменны

До самого блаженного конца.

Видали ль вы такого подлеца?

Он обокрал детей. Ни горе, ни нужда

Распутной жизни не мешали никогда.

Ну, так. Зато он опочил.

Будь я теперь на вашем месте,

Годок бы траур поносил,

Потом бы о себе мечтал, как о невесте.

О, Боже мой! Каким был первый муженек,

Вторично нелегко найти мне будет скоро;

Коль говорить о нем без всякого задора,

Он был, ей-ей, сердечный дурачок,

Но странствовать любил, как любят шляться в гости.

Любил он жен чужих давно,

Любил чужое пить вино,

Любил игру препакостную в кости.

Ну, это не беда, коль он давал и вам

Такую же свободу не стесняться;

С таким условием готов бы я и сам

Колечками хоть с вами поменяться!

Вам пошутить хотелось в добрый час?

Скорей удрать, а то она как раз

И черта на слове поймает!

Как ваше сердце поживает?

Как вас понять?

О, милое, невинное дитя!

Мое почтение, mesdames!

Прощайте!

Поскорей

Хотела б я иметь свидетельство такое,

Где б день указан был и место поточней,

Где умер, погребен мой друг минувших дней,

Мое сокровище родное.

Порядок я ценю всего ценней на свете,

О смерти муженька я извещу в газете.

Сударыня, мы правду подтвердим,

Свидетелей двоих довольно показаний.

Из них товарищ мой окажется вторым;

Со мною выступить в судебном заседаньи.

Я приведу его.

Отличнейший совет!

И барышня здесь будет, без сомненья?

Он — милый человек, объездил целый свет,

А с барышней — верх всякого почтенья.

Боюсь, пред ним краснеть я буду до ушей.

Ни пред одним из королей.

За домиком, в саду моем,

Сегодня вечером мы ждем.