Днем вернулась госпожа Саттон-Корниш. Она объявилась внезапно, недовольно принюхалась к запаху табака и виски в кабинете, отказалась от предложенного стула и, чуть ссутулившись, продолжала величаво стоять у двери, которую, войдя, прикрыла за собой. Тедди, постояв минутку рядом, вцепился в бахрому ковра.

– Перестань сейчас же, глупая зверушка. Прекрати, мой дорогой, – повелела госпожа Саттон-Корниш. Она подобрала Тедди с пола и погладила его. Оказавшись у хозяйки на руках, Тедди лизнул ее в нос и оскалился на господина Саттон-Корниша.

– Я выяснила, – сказала она голосом ломким, как подсохшая корка жира, – после долгих и утомительных переговоров со своим адвокатом, что без твоей помощи мне не обойтись. Естественно, я прошу тебя о ней безо всякого удовольствия.

Господин Саттон-Корниш сделал несколько вялых жестов в направлении стула, но они остались без внимания. Отказавшись от попыток усадить жену, он прислонился к каминной полке и заявил, что он в этом не сильно сомневался.

– Возможно, от твоего внимания ускользнуло, что я относительно молода. Все-таки, Джеймс, времена сильно изменились.

Господин Саттон-Корниш едва заметно улыбнулся и покосился на бронзовую дверь. Она пока оставалась незамеченной. Он склонил голову набок, наморщил нос и спросил негромко и без особого интереса:

– Ты думаешь о разводе?

– Только о нем и думаю, – жестко отрубила она.

– И тебе нужно, чтобы я скомпрометировал себя, как это водится, в Брайтоне, с дамой, которую суд станет именовать «актрисой»?

Она сверкнула на него глазами. Свою лепту в сверкание внес и Тедди. Но их совместные сверкающие усилия нимало не тронули господина Саттон-Корниша. Теперь он располагал иными ресурсами.

– Только не с этой псиной, – сказал он бездумно, когда она не ответила.

Тут госпожа Саттон-Корниш издала некий яростный звук – смесь фырканья с рычанием. Наконец, слегка озадаченная, она все-таки уселась – постепенно и основательно. Тедди она выпустила на пол.

– Ты что имеешь в виду, Джеймс? – спросила она, испепеляя его взглядом.

Он неспешной походкой приблизился к бронзовой двери, оперся об нее, потрогал кончиком пальца богатые выпуклости. Но даже сейчас жена не заметила новинки.

– Тебе нужен развод, дорогая Луэлла, – сказал он размеренно, – чтобы выйти замуж за другого. Но из этого ничего не выйдет – с этой псиной. И не надо просить меня о каких-то унижающих мое достоинство действиях. Не вижу смысла. Ни один нормальный мужчина не вступит в брак с этой псиной.

– Джеймс, ты пытаешься меня шантажировать?

В голосе слышались раскаты грома. Могло показаться, что она трубит в рог. Тедди пристроился у оконной шторы и сделал вид, что просто прилег отдохнуть.

– И даже если захочет вступить, – сказал господин Саттон-Корниш каким-то нарочито спокойным тоном, – я буду вынужден ему помешать. Потому что я намерен проявить сострадание…

– Джеймс! Как ты смеешь! Меня тошнит от твоей бравады!

Впервые в жизни господин Саттон-Корниш расхохотался жене прямо в лицо.

– Если я и слышал в жизни бо́льшую глупость, то всего лишь раз или два, – сказал он. – Ты нудная и неповоротливая рухлядь – вот ты кто. И если хочешь, чтобы перед тобой лебезили, иди и купи себе хахаля. Только не проси, чтобы я изображал из себя похотливое животное. С какой стати? Чтобы этот хахаль на тебе женился и выкинул меня из отцовского дома? Проваливай и забирай это свое убогое насекомое.

Она быстро поднялась – для нее, во всяком случае, – и пару секунд просто стояла, слегка покачиваясь и глядя перед собой, будто внезапно ослепла. Тишину нарушал лишь Тедди, – увлеченно урча, он яростно грыз штору, но хозяевам было совершенно не до него.

Размеренно, почти нежно она сказала:

– Посмотрим, надолго ли ты останешься в доме своего отца, Джеймс Саттон-Корниш. Приживальщик!

Она быстро преодолела короткую дистанцию до двери и вышла вон с оглушительным хлопком.

В этом доме хлопать дверью было не принято, и от неожиданности по ту ее сторону проснулось много разных звуков, долгие годы мирно спавших. Поэтому господин Саттон-Корниш не сразу обратил внимание на звук поблизости: рядом что-то тихонько скулило, посапывало и – совсем чуть-чуть – даже рычало.

Тедди! Тедди не успел проскочить в дверь за хозяйкой! Раз в жизни проспал ее внезапный и гневный уход. Тедди оказался в западне – наедине с господином Саттон-Корнишем.

Минуту-другую он смотрел на шпица рассеянно, в волнении переваривая детали разговора и не вполне осознав, что произошло. Влажная черная мордочка между тем изучала трещину в нижней части запертой двери. Посапывая и повизгивая, Тедди время от времени поворачивал на своего врага торчащий глаз – рыжий с переливами, эдакий влажный камушек.

Внезапно господин Саттон-Корниш очухался и осознал ситуацию. Он выпрямился и засиял.

– Так-так, старина, – проворковал он. – Вот мы и одни – хоть раз без женского общества.

Его глаза засветились коварством. Этот луч дошел до Тедди и заставил его уползти под стул. Теперь шпиц не издавал ни звука. Господин Саттон-Корниш тоже беззвучно продвинулся вдоль стены и запер входную дверь. Потом быстро вернулся к нише, выудил из кармана ключ от бронзовой двери, отпер ее и широко распахнул.

Фланирующей походкой он приблизился к Тедди, обошел его и занял место у окна. Осклабился в опасной улыбке:

– Ну что, старина? Весело, да? Может, глотнешь виски?

Тедди издал под своим стулом невнятный звук, а господин Саттон-Корниш бочком аккуратно приблизился к нему, наклонился и сымитировал атаку. Тедди перебрался под другой стул, подальше от двери. Он тяжело сопел, его глазки выкатились и увлажнились до последней крайности, но он помалкивал, если не считать звука натужного дыхания. Господин Саттон-Корниш терпеливо следовал за ним от одного стула к другому – беззвучно, как последний осенний лист, с легкими завихрениями опускающийся на землю в притихшей рощице.

Тут кто-то резко повернул дверную ручку. Господин Саттон-Корниш, на миг приостановившись, улыбнулся и цокнул языком. В дверь решительно постучали, но он и бровью не повел. Стук усилился и участился, подкрепляемый какими-то гневными восклицаниями.

Однако господин Саттон-Корниш продолжал надвигаться на Тедди. Тот уворачивался как мог, однако комната была узкая, а господин Саттон-Корниш был человеком терпеливым, а когда требовалось – вполне проворным. В интересах проворства он был готов пожертвовать собственным достоинством.

Стуки и выкрики снаружи не прекращались, но по эту сторону двери концовка была предрешена. Тедди добрался до порога бронзовой двери, быстро его обнюхал, собрался было с презрением поднять заднюю лапку, но передумал, потому что господин Саттон-Корниш был совсем рядом. Тедди, обернувшись через плечо, издал утробное рычание и перепрыгнул через гибельный порог.

Господин Саттон-Корниш подкрался к входной двери, быстро и бесшумно повернул ключ, метнулся к креслу и, посмеиваясь, раскинулся в нем. Он продолжал смеяться, когда госпожа Саттон-Корниш решила попробовать ручку еще раз – та открылась – и бурей ворвалась в комнату. Укрывшись от нее завесой зловещего отшельнического смеха, он увидел ее холодный взгляд, услышал, как она шуршит по комнате и зовет Тедди.

– А это еще что такое? – вдруг рявкнула она. – Что это за глупые выходки… Тедди! Иди к мамочке, мой барашек! Иди сюда, Тедди!

Даже сквозь смех господин Саттон-Корниш вдруг почувствовал, как сожаление легким крылом коснулось его щеки. Бедняга Тедди. Господин Саттон-Корниш перестал смеяться и выпрямился в кресле, весь подобрался. В комнате висела тишина.

– Луэлла! – резко крикнул он.

Ответом было молчание.

Он закрыл глаза, глотнул, снова открыл их, поднялся и пошел по комнате, словно что-то разыскивая. Потом приблизился к нише и долго стоял перед ней, неотрывно глядя сквозь бронзовый портал на невинную коллекцию безделушек.

Дрожащими руками он запер дверь, сунул ключ в карман и налил себе изрядную порцию виски.

Призрачный голос, похожий на его собственный, но в то же время какой-то чужой, прошелестел у него над ухом:

– Я ничего такого не хотел… ни одной минуты… ни минуты… или… – Последовала долгая пауза. – Или все-таки хотел?

Взяв себя в руки с помощью виски, он незаметно для Коллинза пробрался в вестибюль и выглянул на улицу. Машины возле дома не было. Если ему повезло, она вполне могла приехать из Чинверли поездом, а потом взять такси. Конечно, такси потом смогут найти – когда начнутся поиски. Ну найдут, а что толку?

Следующий на повестке дня – Коллинз. Он некоторое время размышлял о Коллинзе, поглядывая на бронзовую дверь, – соблазн велик! – но в конце концов решительно покачал головой.

– Нет, так не пойдет, – пробормотал он. – Надо же где-то и остановиться. Не могу же я всех подряд…

Он снова выпил виски и позвонил в звонок. Коллинз не заставил себя ждать.

– Вы звонили, сэр?

– А на что еще это было похоже? – спросил господин Саттон-Корниш слегка заплетающимся языком. – На свист канареек?

Подбородок Коллинза поднялся вверх на целых два дюйма.

– Моя вдовица к ужину не приедет, Коллинз. А я отужинаю в городе. Это все.

Коллинз уставился на него. Лицо его посерело, а на скулах заалели красные пятна.

– Вы имеете в виду госпожу Саттон-Корниш, сэр?

Господин Саттон-Корниш икнул:

– Кого же еще? Укатила в Чинверли, ей нравится вариться в собственном соку. Этот сок из нее прямо брызжет.

Со смертоносной вежливостью Коллинз сказал:

– Хотел спросить вас, сэр, вернется ли госпожа Саттон-Корниш насовсем. В противном случае…

– Продолжайте.

Господин Саттон-Корниш снова икнул.

– В противном случае я не намерен здесь оставаться, сэр.

Господин Саттон-Корниш поднялся, подошел к Коллинзу вплотную и дыхнул ему в лицо. Хорошее шотландское виски. Таким и дыхнуть не жалко.

– Вон! – проскрежетал он. – Вон сейчас же! Идите наверх и пакуйте вещички. Я выпишу вам чек. На месяц вперед. Тридцать два фунта за все про все, так?

Коллинз отступил на шаг и пошел к двери.

– Меня это более чем устроит, сэр. Тридцать два фунта – сумма верная. – У двери, прежде чем взяться за ручку, он добавил: – Рекомендация от вас мне не понадобится, сэр.

Коллинз вышел и мягко прикрыл за собой дверь.

– Ха! – крякнул господин Саттон-Корниш.

Он хитро ухмыльнулся, перестал делать вид, что разгневан или пьян, и сел за стол выписывать чек.

В этот вечер он поужинал в городе, равно как и в следующий, и в следующий. На третий день ушла повариха, прихватив с собой горничную. Остались только Браггс и Мэри, служанка. На пятый день Браггс с рыданиями уведомила его о своем уходе.

– Я бы ушла прямо сейчас, сэр, если отпустите, – объявила она сквозь слезы. – В доме стало как-то жутко, с тех пор как ушли повариха, и господин Коллинз, и Тедди, и госпожа Саттон-Корниш.

Господин Саттон-Корниш похлопал ее по руке.

– Повариха, и господин Коллинз, и Тедди, и госпожа Саттон-Корниш, – повторил он. – Жаль, что она не слышала, в каком порядке вы их перечислили.

Браггс уставилась на него заплаканными глазами. Он еще раз похлопал ее по руке:

– Все в порядке, Браггс. Я дам вам выходное пособие за месяц. И Мэри пусть уходит, так ей и скажите. Пожалуй, я запру дом, поживу немного на юге Франции. Не плачьте, Браггс.

– Не буду. – Рыдая в голос, она вышла из комнаты.

На юг Франции он, разумеется, не поехал. Здесь куда как интереснее – наконец-то он остался один в доме предков. Едва ли они одобрили бы его действия, разве что опальный генерал. Но здесь господину Саттон-Корнишу было уютно.

В ту же ночь дом, как полагается пустому помещению, наполнили всевозможные шорохи. Окна он держал закрытыми, жалюзи опущенными. К ушедшим надо проявить хоть какое-то уважение.