Дорога петляла меж холмами, обрамленная россыпью огоньков на северо-востоке и целым ковром огней на юге. Причалы отсюда напоминали три карандаша света, лежащие на черной бархатной подушке. В каньонах клубился туман, темнела дикая поросль, а вот на возвышенных участках между ними не было и следа дымки.

Мимо маленькой станции автосервиса – судя по темным окнам, закрытой на ночь – я промчался в широкую чашу другого каньона, потом вверх, вдоль забора из проволочной сетки, ограждавшего чьи-то невидимые во тьме владения. Редкие, разбросанные по холмам домишки стали еще реже и разбросаннее, а в воздухе сильно запахло морем. У дома с круглой белой башенкой я свернул налево и меж двух фонарей, единственных на протяжении нескольких миль, проехал к особняку, что возвышался над прибрежной автострадой. Из зашторенных окон сочился свет, озаряя колоннаду и плотные ряды машин, в шахматном порядке припаркованных вокруг овальной лужайки.

Вот он, клуб Конрида. Я не до конца осознавал, зачем сюда приехал, но казалось, это одно из мест, которые мне следует посетить. Доктор Австрийс носился неизвестно где, откачивая неизвестно кого, – дежурный диспетчер сообщил, что обычно он возвращается в одиннадцать вечера. Сейчас было лишь четверть одиннадцатого.

Я припарковался на свободном месте и зашагал вдоль колоннады. Шестифутовый негр в опереточном мундире южноамериканского фельдмаршала открыл створку белой решетчатой двери и проговорил:

– С-сор, пригласительный, пожалуйста!

Я ловко сунул долларовую купюру в лиловую ладонь. Гигантские черные пальцы сошлись над ней, как гравий над свежей бороздой. Громадная рука стряхнула с моего плеча пылинку и опустила номерок в нагрудный карман пиджака, где я ношу платок.

– Новый управляющий очень строг, – прошептал негр. – Спасибо, с-сор!

– «С-сор», наверное, значит «мусор», – предположил я и шагнул внутрь.

Вестибюль, гордо именуемый «фойе», напоминал футуристический танцхолл – ну прямо «Бродвейская мелодия 1980». В нем можно было запросто играть в поло, а благодаря ослепительно-ярким лампам казалось, что его убранство стоит как минимум миллион. Ворс ковра доходил мне до лодыжек. В глубине фойе блестела похожая на корабельный трап никелированная лестница, которая вела к дверям обеденного зала, где застыл румяный итальянский метрдотель. На его брюках сверкали двухдюймовые атласные лампасы, на смуглом лице – заученная улыбка, под мышкой – стопка меню в кожаных обложках с золотым тиснением.

Под арку, к игровым залам второго этажа, уходила лестница с белыми эмалевыми перилами, напоминающими санные полозья. На потолке – о чудо! – мерцали звезды. У входа в бар, темно-бордового, как полузабытый кошмар, висело большое круглое зеркало в широкой белой раме, увенчанной чем-то вроде головного убора в стиле египетских фараонов. Перед ним молодая красавица в зеленом поправляла белокурые, с металлическим отливом волосы. Вырез вечернего платья был настолько глубоким, что черную мушку пришлось налепить на пару дюймов ниже места, где по логике следовало начинаться трусикам, вспомни красавица об их существовании.

Девушка-портье в кимоно персикового цвета, расшитом черными дракончиками, попыталась забрать у меня шляпу и выразить безмолвное «фи» моему внешнему виду. Ее глаза казались такими же черными, блестящими и пустыми, как носки лаковых туфелек. Вручив девице двадцатипятицентовик, я оставил шляпу на привычном месте. По сверкающим металлическим ступенькам спустилась девушка-сигаретница с внушительным подносом. В волосах пестрели перья, эфемерный наряд следовало разглядывать под микроскопом. Хороша сигаретница: ноги стройные, бесконечно длинные, правая – золотая, левая – серебряная, а лицо холодное, надменное, точно у гранд-дамы, которая дважды подумает, прежде чем заводить знакомство с махараджей, прячущим за пазухой ларец с рубинами.

Я окунулся в темно-бордовый сумрак бара. Негромко звенели бокалы, голоса и аккорды стоящего в углу пианино. Слащавый тенор напевал «Моего ковбоя» на вкрадчивый манер бармена, смешивающего за стойкой «Микки Финн»[47]. Мало-помалу глаза привыкли к бордовому полумраку, и я увидел: посетители в баре есть, но их не так много. Раздался чей-то фальшивый смех, который тут же подхватил пианист, большим пальцем сымпровизировавший нечто вибрирующее в стиле Эдди Дучина[48].

Отыскав свободный столик, я удобно устроился у стены, обитой чем-то мягким. Вскоре даже свет показался ярче, и я разглядел «моего ковбоя». Хм, волосы у тенора вьющиеся, рыжие, судя по оттенку – подкрашены хной. Девушка за соседним столиком тоже была рыжей, с огромными голодными глазами и неправильными чертами лица. Разделив на прямой пробор, она зачесала волосы назад, да так гладко, словно люто их ненавидела, а макияж проигнорировала, ограничившись яркой, точно неоновая вывеска, помадой. Строгий костюм отличался чересчур широкими плечами и чересчур большими лацканами. Шею ласково обнимал ворот оранжевой водолазки, в тон оранжево-черному перу, украшавшему лихо заломленную на затылок федору. Девушка улыбнулась, блеснув зубами, тонкими и острыми, как у дикой кошки. Улыбка мне совершенно не понравилась.

Осушив бокал, она с грохотом опустила его на стол. Словно из-под земли перед моим столиком вырос официант в опрятном обеденном кителе.

– Виски с содовой! – рявкнула рыжая. Голос звучал резко, хотя язык немного заплетался от спиртного.

Повернувшись к ней, официант чуть заметно поднял подбородок и снова сосредоточил внимание на мне.

– Бакарди с гренадином.

– Эй, красавчик, а тошнить не будет? – поинтересовалась рыжая.

Я и ухом не повел.

– Значит, играть не хочешь… – развязно протянула девица; закурив, я послал колечко дыма в теплый бордовый воздух. – Да пошел ты! – процедила она. – На Голливудском бульваре таких козлов хоть отбавляй, стаями вокруг меня вьются. Нужен он мне, этот Голливудский бульвар! Безработные статисты да смазливые блондинки с похмелья!

– При чем здесь Голливудский бульвар? – удивился я.

– При том. Только парень с Голливудского бульвара не осадит зарвавшуюся девушку!

Сидевшая по соседству пара явно заинтересовалась перепалкой, и мужчина сочувственно мне улыбнулся.

– Тебя тоже касается! – сообщила ему рыжеволосая.

– Ты ж меня еще не оскорбляла!

– Ну, дорогуша, за меня мать-природа постаралась!

Тем временем официант принес напитки и первым подошел ко мне.

– Эй, ты что, дам не привык обслуживать?!

Бедняга тут же подал ей виски с содовой.

– Прошу прощения! – ледяным голосом отозвался он.

– Ладно, приходи как-нибудь, маникюр сделаю! Ну если тяпку раздобуду! А за выпивку мой дружок заплатит!

Официант вопросительно взглянул на меня. Я чуть заметно поднял правое плечо и вручил ему купюру. Он отсчитал сдачу, забрал чаевые и растворился среди столиков.

Взяв стакан, девица подошла ко мне, поставила локти на стол и опустила подбородок на переплетенные пальцы:

– Ну, благодетель, разве тебе подобные не вымерли? А я как, ничего?

– Еще не решил, – заявил я. – Говори потише, иначе вышвырнут!

– Это вряд ли… Ну, пока зеркала не перебила! Тем более мы с боссом вот так близки! – Рыжая подняла два прижатых друг к другу пальца. – Вернее, так получилось бы, если б мы с ним встретились! – Она визгливо рассмеялась. – Эй, где я тебя видела?

– Да почти везде!

– А ты меня где?

– В сотне разных мест.

– Неужели в наше время даже индивидуальность невозможно сохранить?

– Скорее, со дна бутылки ее не достать.

– Черта с два! Хочешь, назову кучу знаменитостей, которые засыпают в обнимку с бутылкой? А не вколешь успокоительное – просыпаются и всю округу на уши ставят!

– Неужели? О голливудских алкашах речь?

– О них самых! Я работаю на парня, который их колет! От десяти баксов за инъекцию, иногда по двадцать пять, а то и пятьдесят.

– Прибыльное дельце, как я погляжу.

– Это если лавочка не накроется. Думаешь, накроется?

– Ну если выпрут отсюда, можно податься в Палм-Спрингс.

– Еще раз: кто кого отсюда выпрет?

Так, передо мной рыжая, красавицей не назовешь, но фигурка аппетитная. И работает на парня, который колет алкашей.

В бар вошел высокий брюнет, остановился у двери, привыкая к полумраку, и принялся неспешно изучать зал. Зацепив взглядом мой столик, темноволосый направился к нам с девушкой.

– Ой! – воскликнула рыжая. – Вышибала! Ты как, справишься?

Я не ответил. Погладив бледной рукой бесцветную щеку, рыжая искоса посмотрела на меня. Тем временем пианист ударил по клавишам и тихонько заныл «Куда уводят глупые мечты?».

Брюнет прижал ладонь к стулу напротив моего, оторвал взгляд от девушки и улыбнулся мне. В бар он пришел за ней и к столику двинулся за ней, но с этого момента его вниманием завладел я. Гладкие волосы темнели над холодными серыми глазами, четкие брови казались нарисованными, красиво очерченному рту позавидовал бы любой актер, а нос, судя по виду, ломали, но потом умело собирали.

– Если память не изменяет, мы с вами давно не виделись, – процедил он.

– Не знаю, что именно вы пытаетесь вспомнить. – Я пожал плечами.

– Твое имя, приятель.

– Можешь не мучиться, мы никогда не встречались. – Я вытащил из нагрудного кармана номерок и швырнул его на стол. – Входной билетик выдал мне полковой барабанщик, дежурящий у двери. – Секундой позже рядом с номерком легла визитка. – Пожалуйста, здесь имя, возраст, рост, вес, особые приметы, криминальное досье, а также дело, с которым я приехал к Конриду.

На номерок вышибала даже не взглянул, зато дважды прочел указанную на визитке информацию, изучил оборотную сторону, затем лицевую, впился рукой в спинку стула и растянул губы в фальшивой улыбке. На рыжую он и мельком не посмотрел, точно забыв о ее существовании. Вышибала провел ребром визитки по столу – картон пискнул тоненько, как мышонок. Рыжая возвела глаза к потолку и притворилась, что зевает.

– Так вы из этих… – процедил брюнет. – Простите, но мистера Конрида вызвали по делам на север. Он утренним рейсом вылетел.

– Значит, сегодня вечером его двойник гнал серый «корд» – седан по бульвару Сансет? Своими глазами видела! – вклинилась рыжая.

Вышибала полностью ее проигнорировал.

– У мистера Конрида нет серого «корда» – седана, – слабо улыбнулся он.

– Ты нас за дураков не держи! – не унималась рыжая. – Зуб даю, в эту самую минуту Конрид на втором этаже рулетку подпиливает!

Брюнет снова ее проигнорировал. Подобная тактика выражала его отношение куда яснее и выразительнее, чем пощечина. Краска медленно, но верно сходила с лица рыжей и не торопилась возвращаться.

– Нет так нет, – равнодушно заметил я. – Спасибо хоть выслушал. Может, в другой раз.

– Да, конечно! Хотя частных детективов мы не привечаем, уж простите.

– Еще одно «простите», и я завизжу! – пригрозила рыжая. – Лучше не доводи меня!

Вышибала спрятал мою визитку во внешний карман обеденного кителя, задвинул стул и расправил плечи.

– Порядки тебе известны, – начал он, – поэтому…

Рыжая захихикала и плеснула виски вышибале в лицо. Он отшатнулся, достал из кармана белоснежный носовой платок, быстро вытер лоб и покачал головой. Лицо быстро подсохло, а вот на рубашке рядом с черной жемчужной пуговицей расплылось большое влажное пятно, и воротничок потерял вид окончательно и бесповоротно.

– Простите! – съязвила рыжая. – С плевательницей тебя спутала!

Вышибала резко опустил руку, и в бордовом сумраке сверкнули его зубы.

– Выведи ее отсюда! Немедленно! – прорычал он и бросился прочь, прижимая платок к лицу.

Два официанта в обеденных кителях подошли ближе и смотрели на нас разинув рты. Можно сказать, на нас разинув рот смотрел весь бар.

– Первый раунд активностью не отличался, – проговорила рыжая. – Соперники явно осторожничали.

– Что же будет, если ты закусишь удила? Не хочется под замес попасть, – признался я.

Девушка подняла голову. В странном темно-бордовом сумраке ее лицо казалось белее мела. Даже ярко накрашенные губы выглядели бескровными. Медленно и неуклюже, словно неживая, ее рука поползла ко рту. Рыжая зашлась сухим чахоточным кашлем, схватила мой стакан и жадными глотками выпила ром с гренадином. Ее заколотило. Она неловко потянулась за сумочкой и столкнула ее на пол – позолоченный портсигар выпал и закатился под стул. Пришлось встать и полезть за вещицей. У столика возник официант.

– Помочь? – учтиво предложил он.

Стакан, из которого пила рыжая, соскользнул со стола и приземлился рядом с моей ладонью. Я поднес портсигар к глазам: на крышке красовалась фотография плотного темноволосого мужчины. Положив портсигар в сумочку, я взял рыжую за одну руку, а официант, предлагавший помощь, – за другую. Девушка безучастно поворачивала голову из стороны в сторону, словно разминая затекшую шею. Мы потащили ее к выходу.

– Щас в обморок упаду! – прохрипела рыжая.

Она делала нарочито огромные шаги и шаталась, точно пытаясь нас опрокинуть, а официант скороговоркой бормотал ругательства. Наконец мы выбрались из бордового полумрака в ярко освещенное фойе.

– Женская уборная, – пробормотал официант, кивнув на дверь, напоминающую боковой вход в Тадж-Махал. – Если что, у нас там такая мулатка специальная есть, не хуже борца-тяжеловеса, с кем угодно справится!

– В сортир не пойду! – строптиво воскликнула рыжая. – И отпусти руку, парень! Меня приятель доведет!

– Он вам не приятель, мадам! Он вас даже не знает.

– Греби отсюда, макаронник! На нормальную вежливость ты не способен: либо недолет, либо перелет, и так все время. Греби отсюда, пока я не забыла про хорошие манеры и не вмазала тебе!

– Не волнуйся, я выведу ее проветриться, – заверил я официанта. – Она одна пришла?

– Иначе и быть не могло, – подначил он и отступил в сторону.

Метрдотель спустился до половины лестницы и мрачно смотрел на нас, а очаровательная девушка в гардеробной умирала со скуки, совсем как рефери затяжного боксерского матча.

Вытолкнув новую подругу на свежий воздух, я повел ее вдоль колоннады, чувствуя, что с каждым шагом она держится все увереннее.

– Ты хороший парень, – угрюмо проговорила рыжая. – Я ведь едва не нарвалась. Ты правда хороший. Я не надеялась выбраться оттуда живой…

– Почему?

– Так, решила подзаработать и просчиталась. Не бери в голову! Назовем это очередным просчетом в моей полной просчетов жизни. Подбросишь меня? Я на такси сюда приехала…

– Конечно! Скажешь, как тебя зовут?

– Хелен Мэтсон.

Никакой эйфории от этого известия я не испытал: догадка осенила меня довольно давно.

Узкой мощеной дорожкой мы спустились к стоянке. Хелен для верности опиралась на меня. Отыскав свою машину, я распахнул пассажирскую дверцу перед Хелен, которая шмыгнула в салон, забилась в угол и прижалась к мягкому подголовнику.

Захлопнув было дверцу, я распахнул ее снова.

– Скажи мне кое-что еще, ладно? Чью фотку на портсигар наклеила? Уж больно физиономия знакомая.

Хелен разлепила веки:

– Так, старый ухажер. Хорошо забытое прошлое. Он…

Карие глаза округлились, накрашенный рот удивленно раскрылся, и я уловил чуть слышный шорох позади. Секундой позже что-то уперлось мне в спину, и приглушенный голос процедил:

– Не шевелись, парень! Это ограбление!

В ушах грянул гром, и голова розовым салютом вознеслась к небосводу, разорвалась и рассыпалась сначала на бледные, потом на темные искры, которые падали в волны. Надо мной сомкнулся мрак.