Машину вел я. Или, вернее, я держался за руль и не мешал ей ехать самой. На мне было светлое пальто спортивного фасона и шляпа, принадлежавшая Линдли Полу. В кармане лежали десять тысяч сотенными купюрами. Пол сидел сзади, сжимая отделанный серебром «люгер», с виду классную вещицу. Я надеялся, он знает, как им пользоваться. В этой затее мне не нравилось все.

Местом встречи определили лощину перед каньоном Пуриссима, примерно в пятнадцати минутах езды от дома. Пол заверил, что ему там все знакомо и уж по крайней мере дорогу он мне покажет.

Некоторое время мы кружили по холмам, выписывали восьмерки, и у меня уже голова пошла кругом, но потом выскочили вдруг на шоссе, и огни проносящихся по дороге машин слились в один сплошной белый луч, уходящий в бесконечность в обоих направлениях. То шли дальнобойные грузовики.

Миновав заправочную станцию на бульваре Сансет, мы повернули от моря и как будто погрузились в тишину. Запах водорослей отступил под напором стекающего по темным склонам аромата дикого шалфея. Время от времени где-то вверху, там, куда возносятся мечты риелторов, загоралось и смотрело на нас далекое желтое окно. Мимо с ревом проносились машины, и их слепящий белый глаз на мгновение прятал холмы. За бледным полумесяцем гонялись по небу клочья стылого тумана.

– Вон там – клуб «Бель-эйр-бич», – сказал Пол. – Следующий каньон – Лас-Пульгас, а уже за ним Пуриссима. Свернем на втором перевале. – Голос его звучал сдавленно, напряженно – от звонких ноток самоуверенного, надменного хлыща, каким он был при первом знакомстве на Парк-авеню, не осталось и следа.

– Пригнитесь и не высовывайтесь, – бросил я, не оборачиваясь. – За нами, может быть, давно уже следят. Ваша машина бросается в глаза, как гетры на пикнике в Айове.

Проехали еще немного.

– Поворачивайте вправо, – прошептал он, когда мы поднялись на вершину холма.

Я свернул. Черный автомобиль пополз по широкому, заросшему сорняками бульвару, так и не ставшему транспортной артерией. Из потрескавшегося тротуара торчали кое-где черные обрубки арматуры для электрических фонарей. Над бетоном, зажатым с обеих сторон наступающей пустошью, нависал густой кустарник. В траве трещали сверчки, еще дальше, за ними, голосили древесные лягушки.

Темной глыбой проплыл дом. Обитатели его, похоже, укладывались спать вместе с курами. В конце улицы бетонка оборвалась, и мы съехали по грязному склону на грязную террасу, потом сползли по еще одному склону и оказались перед заграждением из белых деревянных брусьев.

За спиной у меня зашуршало, и Пол, перегнувшись через спинку сиденья, прошептал:

– Вот оно, то самое место. Вам надо выйти, отодвинуть барьер и проехать дальше, в ложбину. Возможно, его поставили для того, чтобы мы не смогли быстро уехать. Им нужно время, чтобы оторваться.

– Заткнитесь и не высовывайтесь, пока я не крикну.

Я выключил почти беззвучный мотор и прислушался. Только сверчки и квакши, и ничего больше. Поблизости никого не было – иначе цикады бы смолкли. Я нащупал холодную рукоятку пистолета под мышкой, открыл дверцу и осторожно ступил на твердую глинистую землю. Со всех сторон – кусты. Запах шалфея. Кустов было столько, что в них могла бы спрятаться целая армия. Я направился к баррикаде.

Может быть, ее поставили только для того, чтобы убедиться, что Пол выполняет все указания.

Я взялся обеими руками за верхний брус и начал его поднимать. Нет, не проверка. Из ближайшего куста, футах в пятнадцати от дороги, прямо в лицо ударил луч сильнейшего фонаря. Тонкий, писклявый ниггерский голосок пропищал:

– Нас тут двое с дробовиками. Лапы кверху – и без фокусов. Больше предупреждать не будем.

Я промолчал. На мгновение просто замер, держа брус на весу. Из машины, где остался Пол, никаких звуков. Потом мышцы ощутили вес бруса, мозг отдал команду, и я, разжав пальцы, медленно поднял руки. Свет пришпилил меня, как муху к стене. Мыслей не было, кроме смутного понимания того, что, наверное, все можно было устроить и получше.

– Во, лады, – сказал тот же тонкий, писклявый голос. – Так и стой, пока я не подгребу.

Голос отозвался в моем мозгу каким-то неясным эхом, но это совсем ничего не значило. Память моя хранила слишком много таких вот отголосков. Знать бы, подумал я, что там делает Пол. Тонкая, резко очерченная фигурка отделилась от сектора света и мгновенно утратила резкость, потеряла всякую форму и стала всего лишь шорохом где-то сбоку. Потом этот шорох переместился мне за спину. Я держал руки над головой и щурился от бьющего по глазам луча.

Сначала моей спины коснулся палец, потом я ощутил жесткий тычок стального ствола. Полузнакомый голос сказал:

– Будет немножко больно.

Смешок, свистящий звук… В голове словно вспыхнуло что-то раскаленное. Я рухнул на заграждение, вцепился в брусья и вскрикнул от боли. Попытался засунуть правую руку за пазуху.

Во второй раз я уже ничего не слышал. Только увидел, что света стало как будто больше… еще больше… а потом все исчезло, и остался только он, резкий, колючий, режущий, белый… Потом была тьма, в которой извивалось что-то красное, как червяк под микроскопом. А потом и красного не стало, и ничто уже не извивалось, а были только мрак и ощущение падения.

Очнувшись, я увидел расплывающуюся, словно в тумане, звезду и услышал разговор двух гоблинов, спрятавшихся в черной шляпе.

– Косой Лу.

– Это еще кто?

– Косой Лу.

– Кто он такой, Косой Лу?

– Крутой черномазый бандюган. Ты сам видел как-то раз, как его прессовали в управлении.

– А… Косой Лу…

Я перекатился на спину, вцепился в траву и кое-как поднялся на одно колено. Застонал. Поблизости никого не было. Похоже, очнувшись, я разговаривал сам с собой. Сохранять равновесие удавалось, только опираясь обеими руками о землю. Я прислушался и ничего не услышал. Поднял руки – к ладоням пристали сухие колючки, пальцы измазались липким соком шалфея, с которого дикие пчелы собирают мед.

Мед сладкий. Слишком сладкий. Приторный. И давит на желудок. Меня стошнило.

Через какое-то время мне удалось собрать внутренности вместе. Я по-прежнему ничего не слышал, кроме шума в ушах. Медленно и осторожно, как поднимающийся из ванны старик, встал. Ноги ничего не чувствовали, колени дрожали, как резиновые. Качнуло. Я вытер со лба холодный липкий пот и ощупал затылок. Мягкий и набухший, как перезрелый персик. Боль от прикосновения прострелила до пяток. Заболело все, что когда-либо болело с тех пор, как мне впервые дали под зад в начальной школе.

В глазах наконец немного прояснилось. В темноте проступили очертания поросшей кустарником неглубокой котловины и уползающей вверх полосы дороги, едва различимой в слабеющем мерцании полумесяца. Потом я увидел машину.

Она стояла довольно близко, футах в двадцати от меня. Я просто не смотрел в том направлении. Большая черная машина Линдли Пола. С выключенными огнями. Я повернул к ней и инстинктивно сунул правую руку за пазуху. Разумеется, никакого пистолета в кобуре уже не было. Об этом позаботился хмырь со смутно знакомым голосом. Зато карманный фонарик остался. Я достал его, открыл заднюю дверцу и посветил в салон.

Ничего – ни крови, ни следов на обивке, ни осколков стекла, ни тел. Похоже, сценой сражения машина так и не стала. Она просто была пуста. Из замка зажигания торчали ключи. Машину подогнали сюда и оставили. Я посветил вокруг себя и отправился на поиски. Если автомобиль здесь, значит и хозяин где-то поблизости.

В холодной тишине над краем лощины застучал мотор. Фонарик у меня в руке погас. По верхушкам кустов скользнул другой свет – свет автомобильных фар. Я упал на четвереньки и быстро отполз за капот черной громадины Линдли Пола.

Лучи ушли ниже, свет сделался ярче. Машина съезжала в лощину по грунтовой дороге. Я отчетливо слышал глуховатый стук маломощного двигателя.

На полпути она остановилась. Подвижная фара у ветрового стекла включилась со щелчком и качнулась в сторону. Потом опустилась и замерла, нацелившись на какое-то место, которого я не видел. Через некоторое время свет погас, и машина медленно поползла вниз по склону.

Съехав на дно лощины, она немного развернулась, и фары выхватили из темноты черный седан. Я прикусил верхнюю губу и в какой-то момент почувствовал вкус крови.

Машина повернула еще немного. Свет вдруг погас. Мотор замолчал, и меня снова окружила ночь, огромная, пустая, черная и молчаливая. Все замерло – кроме сверчков да древесных лягушек, не стихавших ни на минуту. Щелкнул дверной замок… легкие, быстрые шаги… тонкий луч света, словно сабля, чиркнул по моей голове.

И смех. Девичий смех, напряженный, дрожащий, как струна мандолины. Белый луч соскочил с черного капота и уперся в мои ноги.

– Эй, вы, там! – скомандовал резкий девичий голос. – Выходите с поднятыми руками! И вам же лучше, черт возьми, если в них ничего не будет! Вы у меня на мушке!

Я не сдвинулся с места.

Голос – как удар ножом:

– Послушайте, мистер, у меня три пули для ваших ног, еще семь для брюха и запасные обоймы. А перезаряжаю я быстро. Ну что, выходите?

– Уберите игрушку! – рыкнул я. – Или мне придется вышибить ее у вас из пальцев.

Голос мой прозвучал незнакомо, густо и хрипло, как будто говорил кто-то другой.

– О, вы у нас крутой джентльмен. – Девушка дрогнула, но тут же справилась с собой. – Выхóдите? Считаю до трех. Прикиньте сами. Сколько у вас там цилиндров? Двенадцать? Или все шестнадцать? Спрятаться можно. Только ноги-то все равно останутся. А кости заживают медленно, иногда годами. К тому же…

Я выпрямился и посмотрел, щурясь, в луч света:

– Я тоже много болтаю, когда страшно.

– Стойте! Ни шагу больше! Вы кто?

– Сыщик хренов. Для вас – частный детектив. Какая кому разница?

Я вышел из-за машины и направился к девушке. Она не стреляла. Я замер в шести футах от нее.

– Вот там и стойте! – сердито бросила она, после того как я остановился.

– Конечно. Вы что-то там увидели, когда светили в кусты?

– Да, человека.

– Плох?

– Боюсь, мертвый. Да вы и сами чуть живой.

– Вырубили. Треснули по голове. От этого у меня всегда круги под глазами.

– Ну и шутки у вас. Как у гробовщика.

– Давайте-ка взглянем на него, – грубовато перебил я. – Если боитесь, оставайтесь у меня за спиной с этим вашим пугачом.

– И нисколько я не боюсь, – рассердилась девушка и отступила на пару шагов.

Я обошел машину, на которой она приехала. Самая обычная тачка, маленькая, ухоженная, чистенькая. Я услышал ее шаги за спиной, но оглядываться не стал. Поднялся до середины склона, огляделся и увидел ногу.

Я навел на нее фонарик, девушка добавила свой, и мы увидели его всего. Он лежал на земле, на спине, почти под кустом, в той неуклюжей позе, что всегда означает только одно.

Девушка молчала. Она держалась чуть поодаль и, хотя дышала тяжело, фонарик держала твердо, как закаленный службой ветеран из убойного.

Вытянутая рука застыла в последнем жесте со скрюченными пальцами. Другая оказалась под телом. Пальто перекосилось, как будто его катали по земле. Густые блондинистые волосы спутались и склеились от крови, казавшейся черной, как гуталин, в слабеющем мерцании луны. Еще больше крови застыло на лице, где она смешалась с чем-то серым. Шляпы видно не было.

И вот тут-то я едва не схлопотал свой кусок свинца. До сего момента я даже и не подумал о пачке денег, что лежала у меня в кармане. А когда вдруг вспомнил, когда мысль о деньгах кольнула иглой, рука сама дернулась к карману. Со стороны это выглядело так, что человек собирается выхватить пушку.

В кармане было пусто. Я вынул руку и посмотрел на нее.

– Мистер, – вздохнула она, – если бы я не составила мнение о вашей физиономии…

– У меня было с собой десять тысяч. Его деньги. Я просто держал их при себе. Деньги для выкупа. Только сейчас про них вспомнил. У вас самые чудесные нервы из всех, что встречались мне у женщин. И я не убивал его.

– Я и не думаю, что вы его убили. Кто-то сильно ненавидел беднягу, если так размозжил ему голову.

– Я знал его слишком мало, чтобы настолько возненавидеть. Посветите-ка сюда.

Опустившись на колени, я прошелся по карманам, стараясь не слишком беспокоить труп. Мелочь серебром, бумажки, ключи в кожаной ключнице, обычный бумажник с окошечком для водительского удостоверения и несколькими страховыми карточками, засунутыми за удостоверение. Денег в бумажнике не было. Интересно, почему они пропустили карманы? Может, увидели фары и запаниковали? Иначе бы сняли все. В свете фонарика я выгребал и складывал кучкой оставшуюся мелочь: два тонких носовых платка, белых и хрустящих, как сухой снег; полдюжины картонных спичечных книжечек из шикарных ночных заведений; тяжелый серебряный портсигар с длинными импортными сигаретами; еще один портсигар, из панциря черепахи с шелковыми вставками, расшитыми изображениями извивающихся драконов. Я нажал защелку – внутри, под резинкой, лежали три длинные русские папироски. Я потрогал одну пальцем – сухая, старая.

– Может, для дам. Сам он курил другие.

– Или, может, марихуана, – выдохнула мне в затылок девушка. – Знала одного парня, он курил такие. Можно посмотреть?

Я передал ей портсигар, и она направила на него фонарь. Пришлось прикрикнуть, чтобы положила на землю и не светила вверх. Больше смотреть было не на что. Она захлопнула портсигар, вручила мне, а я положил его в нагрудный карман убитого.

– Вот и все. Тот, кто это сделал, испугался и предпочел смыться. Спасибо.

Я неспешно выпрямился, повернулся и выхватил у нее из пальцев револьвер.

– Черт, зачем же так! – взвилась она.

– Рассказывайте. Кто вы такая и как вас занесло в такое место среди ночи?

Она притворилась, что я сделал ей больно, посветила на руку и стала с преувеличенным вниманием ее рассматривать.

– Я ведь к вам по-человечески отнеслась, разве нет? – Девушка подпустила жалобных ноток. – Думаете, мне не страшно? Не любопытно? Но я же вас ни о чем не спрашивала.

– Вы вели себя просто замечательно. Но я сейчас не в том положении, чтобы в бирюльки играть. Кто вы? И погасите фонарь. Свет нам больше не нужен.

Она выключила фонарь. Тьма постепенно рассосалась, и вскоре мы уже могли различить очертания кустов на склоне, распростертое на земле тело и подсвеченное огнями Санта-Моники небо на юго-востоке.

– Зовут меня Кэрол Прайд, – заговорила она. – Живу в Санта-Монике. Пишу статьи и очерки для одного газетного синдиката. Иногда на меня находит бессонница, и тогда я еду куда-нибудь – куда глаза глядят. Здешние места знаю как свои пять пальцев. Заметила ваш фонарик в ложбине. Подумала, что для влюбленной парочки холодновато… да им и свет-то ни к чему, верно?

– Не знаю, – ответил я. – Не пробовал. Значит, запасные обоймы у вас имеются. А как насчет разрешения на ношение оружия?

Я подержал пистолет на ладони. В темноте не разглядеть, но, похоже, это был «кольт» двадцать пятого калибра. Маленький, но балансировка хорошая. Немало хороших парней уснули вечным сном после знакомства с таким малышом.

– Разумеется, есть. А насчет запасных обойм я блефовала.

– И ничего-то вы не боитесь, да, мисс Прайд? Или правильнее «миссис»?

– Нет, не правильнее. Район этот совершенно безопасный, люди здесь даже двери не запирают. Наверно, какие-то негодяи случайно пронюхали, как тут тихо и пустынно.

Я повертел пистолетик и протянул ей:

– Держите. Видно, не моя сегодня ночь – столько глупостей наделал. Вы не могли бы подбросить меня до Кастелламаре? Там моя машина осталась. Надо в полицию сообщить.

– А разве с ним никто не должен остаться?

Я посмотрел на светящийся циферблат часов:

– Сейчас без четверти час. Оставим его со звездами да сверчками. Идемте.

Кэрол бросила пистолет в сумочку, и мы направились к ее машине. Она развернулась, не включая фар, и поехала вверх по склону. Большой черный седан в темноте у нас за спиной походил на какой-то монумент.

У выезда из лощины я вышел и перетащил на прежнее место деревянный барьер. Теперь я знал: этой ночью Пола никто не тронет. Впрочем, он мог бы остаться там и на много ночей.

Девушка молчала почти всю дорогу и заговорила, только когда мы доехали до первых домов. Она включила свет и негромко сказала:

– У вас кровь на лице, мистер Как-вас-там, и я еще не видела человека, которому так срочно требовалось бы выпить. Давайте заедем ко мне, и вы сможете позвонить в Лос-Анджелес. Здесь поблизости нет ничего, кроме пожарной станции.

– Звать меня Джон Далмас. С кровью на лице я себе больше нравлюсь. Да и ни к чему вам ввязываться в грязное дело. Полиции о вас я ничего не скажу.

Она пожала плечами:

– Я сирота и живу совсем одна. Так что для меня это не имеет абсолютно никакого значения.

– Довезите меня до побережья, а уж дальше я поведу партию в одиночку.

Тем не менее одну остановку мы сделали еще до Кастелламаре. Тряска не прошла даром – пришлось выйти. В кустах меня вырвало.

Моя машина стояла на том же месте, где я ее и оставил, у начала ступенек. Я пожелал Кэрол спокойной ночи, залез в «крайслер» и сидел до тех пор, пока задние огни ее машины не растаяли в темноте.

Придорожное кафе еще работало. Я мог бы зайти, выпить и позвонить, но предпочел провернуть трюк похитрее и через полчаса вошел в полицейский участок Западного Лос-Анджелеса – совершенно трезвый, зеленый и с запекшейся кровью на лице.

Копы тоже люди. И их виски ничем не хуже того, что ставят перед вами на стойку в баре.