На лавры дома Раскольникова претендовало несколько домов, но главным образом два в Столярном переулке: если соблюдать современную нумерацию — № 5 и 9.

№ 5 был рукоположен в «дом Раскольникова» еще в двадцатые годы самим Анциферовым, общепризнанным корифеем петербурговедения, — таковым № 5 считается до сих пор, хотя у сторонников № 9 есть свои аргументы, и весьма веские. Наиболее убедительные из них были оглашены в ту пору, когда Столярный переулок назывался улицей Пржевальского.

Сам Николай Михайлович Пржевальский, о чем уведомляет мемориальная доска, жил в доме 6, но, похоже, адрес реального исторического лица, великого путешественника, географа, биолога, военного разведчика, чьих приключений хватило бы на десятки «нормальных» жизней, чтобы каждую из них сделать головокружительно бесподобной, — местожительство этого человека мало кого волновало, тогда как мнимое место, назначенное вымышленному убийце двух женщин, невротику и ипохондрику, возбуждало страсти, дискуссии, паломничества и поисковый энтузиазм.

Персонаж Достоевского как объект общественного внимания превозмог в этом плане даже своего автора, что отразилось, кстати, в особенностях увековечивания: если дом 14, в котором реально жил Ф. М., отмечен обычной мемориальной доской, то на углу дома 5, объявленного «домом Раскольникова», установлена композиция, притязающая на значительность памятника, с горельефом и развернутой надписью.

Да, № 5 снискал славу. Установкой мемориальной композиции на углу этот дом удостоился официального признания статуса «дом Раскольникова». Однако первенство не прекращено до сих пор — даже после того, как № 5 попал в гайдбуки.

Сам вопрос, в каком доме, вероятнее всего, мог жить Раскольников, замечателен. Мог — но не жил. А не жил, потому что Родиона Романовича физически не было. Но если бы физически был, вероятнее всего, жил бы в доме таком-то.

Или так: с какой вероятностью Раскольников жил в том или ином реально существовавшем доме, при условии, что сам он лицо, реально существовавшее?

Условная вероятность при невероятном условии.

В этой ситуации ничего доказать, в принципе, невозможно; условна сама по себе сила любых аргументов. Говорить можно лишь о правдоподобии, а критерием правдоподобия будет выразительность соотношений вымышленного и реального.

Если некто, назовем его Z (допустим, наш общий знакомый), однажды заявит, что «дом Раскольникова» — это дом, например, № 13, и предъявит всего один довод: был ему, дескать, об этом голос во сне, — разве ценность данного утверждения будет меньше любого другого, относящегося к № 5 или 9 и построенного на аргументах, вычитанных из романа?

Наоборот, довод Z будет весомее прочих — в силу его большего отношения к реальности: сновидец Z нами мыслится как реально существующий. А все, что во сне, — это в том же слое действительности, что и бытие вымышленных героев. И как бы мы ни относились к вещим снам, у нас куда больше оснований доверять свидетельству нашего реально существующего Z, выступившего в амплуа ясновидца, чем жестам, поступкам и речам безусловно вымышленных персонажей.

Но тогда тем более Раскольников должен был жить в другом доме — № 14, угловом, знаменитом, под одной крышей со своим создателем, — потому что вдова писателя свидетельствовала о том. И должны мы ей верить по одной лишь причине: она реально жила здесь сама и реально принадлежала нашему миру.

Если же последовательно соотносить «за» и «против» различных версий, отдавая отчет в их принципиальной неоднозначности, логичнее всего будет согласиться на допущение: Раскольников жил одновременно в разных домах сразу — и в № 5, и в № 9, и, возможно, в № 14, и еще в нескольких, — однако Достоевский по каким-то причинам это не стал оговаривать.

Точно так же Соня жила одновременно на втором и третьем этажах, соответственно, и Свидригайлов, а полицейская контора занимала одновременно третий и четвертый этажи, хотя по логике вещей должна была быть на одном.

Аналогия — принцип неопределенности в квантовой механике.

В самом деле, раз мы так сильно убеждены в абсолютной точности описаний Достоевского и при этом признаем наличие некоторых мешающих нам нестыковок в тексте, отчего бы нам, вместо того чтобы зацикливаться на одной версии, не признать существование, пусть будет, странной, внешне фантастической, но и непротиворечивой модели реальности, отраженной в романе с однозначностью, отвечающей той самой точности, которая так нам любезна? Возможно, тогда покажется, что Раскольников живет примерно в том же странном мире, что и гоголевский майор Ковалев, где, в принципе, возможно все. Включая одновременное проживание — более того, одновременное (и нами до сего момента не замечаемое) пребывание — по (хотя бы) двум адресам.

Вот тогда и будут декорациям романа, при всех странностях бытия героев, однозначно соответствовать реалии эмпирического Петербурга.

А не этого ли нам так хочется?

С другой стороны — где еще мог жить никогда не существовавший человек, как только в никогда не существовавшем городе?

Однако стоп. Так рассуждая, скоро свернем в область парадостоеведения.

Нет. Мы пойдем другим путем.

Чуть-чуть о психологии творчества.