Это к вопросу о деревьях.

Правда ли, Петр по навету Меншикова приложил дубинкой генерал-архитектора Леблона — будто тот, пока Петр был далеко, порубил деревья, посаженные Петром в Петергофе? Правда ли, слег из-за этого Леблон в постель и скоро умер от потрясения, хотя и присылал к нему Петр человека просить прощения? А потом избил Меншикова за неправду?

А можно спросить так.

Правда ли, что Жан-Батист Леблон, главный архитектор Петербурга, которому Петр придумал в 1716 году особый генеральский чин, дабы подчинить этому зодчему, этому признанному мастеру садово-паркового искусства, остальных петербургских первостроителей, Жан-Батист Леблон, чье неслыханное жалованье в пять раз превосходило оклад Трезини, автор генерального плана юной столицы, планировщик Летнего сада, петергофского Верхнего сада, участник многих проектов, генератор идей, человек чести, — правда ли, он (в противоположность, к примеру, тому же Трезини и Растрелли) занимает в нашем коллективном сознании столь скромное место, почти никакое, потому только, что отвалял его Петр палкой — поступил некрасиво, нехорошо, вспоминать не хочется?

Да: и не забыть бы о деревьях.

История восходит к «Подлинным анекдотам из жизни Петра Великого, слышанным от знатных особ в Москве и Санкт-Петербурге» — книге Якоба фон Штелина, выпущенной впервые на немецком языке (Лейпциг, 1775) и многократно переиздаваемой в России — на русском, естественно.

Штелин был человек многоспособный. Художник фейерверков, автор од к ним и описаний соответствующих торжеств, историк, писатель, музыкант, проектировщик памятных медалей, собиратель, наконец, историй о Петре; среди них есть и такое — о Леблоне и Меншикове.

Слышано «от гг. почт-директора Ашева и штаб-лекаря Шульца, который тогда был лекарем при князе Меншикове», — будто бы этот Шульц видел сам, как Петр бил светлейшего князя спиной о стену.

Может, и видел. Может, видел, да не знал за что. За клевету ли? На генерал-архитектора ли? Или за другое за что?

Есть что-то в этом двойном нападении — сначала на генерал-архитектора, потом на генерал-губернатора — от клоунады. В другой раз, по Штелину, Петр бьет палкой генерал-полицмейстера Девиера — поучительно и со значением — за плохое состояние моста. И все первых лиц — все «генералов»! Урок Девиеру, кажется, прошел без свидетелей, — откуда известно тогда? — сам Девиер рассказал?

Штелин приехал в Петербург через 16 лет после смерти Леблона, анекдоты записывал на протяжении полувека. Многие из них с неизбежными переиначиваниями украсили многочисленные сочинения поздних авторов, в том числе современных. Мы часто даже не догадываемся, как много наши представления о личности Петра обязаны этим незамысловатым историям. Пушкин, знавший цену историческому анекдоту (сам записывал), подозревал Штелина в откровенных выдумках. В целом же в XIX веке эти байки вызывали доверие. Исследователи, изучавшие архив ученого (и, в частности, черновики к анекдотам), отмечают его добросовестное отношение к исходной информации. Другое дело — информанты Штелина; спустя десятилетия после смерти Петра что они-то могли знать и помнить и что могли слышать о Петре от других? По сути, собиратель «подлинных анекдотов» имел дело с фольклором.

Д. А. Ровинский, еще в позапрошлом веке работавший с архивными материалами академика Штелина, посвященными русскому искусству, сравнивал этого ученого с жуком — он, «как жук, откапывал и собирал все русское и с любовью записывал всякую мелочь, которая могла иметь только интерес для чисто русского человека». По словам Ровинского, «этот добросовестный немец отдал всего себя на служение новому своему отечеству».

Анекдоты Штелина — с точки зрения современного историка, разумеется, — документ, и прежде всего документ о восприятии петровского времени высшими слоями общества середины XVIII века (эпоха Елизаветы — Екатерины).

Характерная фигура — Меншиков. Само коварство и жульничество. Похоже, говорить открыто гадости о нем было и легко, и безопасно, и увлекательно. Крах выскочки, имевшего все и все в момент потерявшего, потому что притязал на еще большее, представлялся не то чтобы позорным, но закономерным и поучительным. Величественная фигура Петра Великого рядом с лукавым Меншиковым казалась еще величественней.

Что там Леблон? Леблон не главное. В обоих анекдотах, записанных Штелином в связи с Леблоном, главный персонаж — Меншиков: ему от царя достается не просто за дело, но еще с назиданием, — пусть видят все: не было у Петра неприкосновенных любимцев!

Радикально отношение к Меншикову изменилось только в советское время, когда Алексей Толстой написал роман «Петр Первый», но еще в большей степени — когда вышел фильм по роману и Меншикова сыграл Жаров. Обаятельнейшим человеком, при всей его жуликоватости, оказался светлейший князь. Храбрец, балагур. С хитрецой, но по-простому, по-мужицки, по-народному. Государю предан самозабвенно, отважен и готов «живота своего не беречь» ради пользы Отечеству. Да, своего не упустит, за таким нужен глаз, это верно. Но для его же собственной пользы.

Вспоминаю, как поэт Геннадий Григорьев, взъерошенный, с горящими глазами, как всегда подшофе, читал с зажигательным артистизмом где-то в конце перестройки (вечер в Доме писателя, еще не сгоревшем):

«Старая кинолента» называется стихотворение. Для того чтобы понять, о чем здесь, надо, конечно, знать этот старый фильм, снятый в 1937–1938 годах и восстановленный в 1965-м. Трудно представить человека в Советском Союзе, который бы не смотрел «Петра Первого». Между прочим, фильм, как и роман, впитал в себя и анекдоты Штелина, давно ставшие «былью». Мифотворчество там еще то, экранное, но я сейчас об авторе стихотворения — о Григорьеве — «его пример другим наука», что имеет прямое отношение к нашей теме.

Пример из «моего времени».

Фигура яркая, неповторимая и неподражаемая. Ни на кого не похожий, безбытный, экспансивный, вечно попадающий в истории, пренебрегающий условностями, пьющий, он и жизнь свою, не прилагая к тому специальных усилий, превращал в спектакль, как-то демонстративно «не берег себя», не изменяя притом природному чувству самоиронии. Виктор Топоров, «друг и учитель» Григорьева, отдавая должное таланту поэта (которого считал «лучшим в своем поколении»), печатно называл его последним романтиком и вместе с тем человеком-анекдотом. Приключения просто липли к нему. Закономерно, что человек-анекдот оборачивался в сочинениях иных авторов героем анекдота о себе (и у меня кое-где тоже — по дружбе с ним).

Однажды я рассказал писателю Р. случай с Григорьевым, которому был сам свидетелем. Через некоторое время наткнулся на газетную публикацию: писатель Р., знавший и без меня неплохо поэта, делился с читателями своими о нем анекдотами, — среди них был и тот случай, искаженный до неузнаваемости, причем в простую историю вовлекались третьи лица, к ней отношения не имевшие, и в довольно обидном для них контексте. Когда я сказал автору: что же ты делаешь, я тебе совсем не так рассказывал, он возразил: все, что рассказывают, — это уже фольклор, а с фольклора и спроса нет.

Надо заметить, литераторы вообще любят рассказывать о братьях по перу анекдоты, причем, мне кажется, более других этим грешат именно петербургские авторы. На современных, возможно, сильно повлиял Довлатов. А может быть, это традиция, берущая начало в XVIII веке. Замечательно и то, что творческий метод приверженцев этого жанра часто резко отличается от метода того же Якоба Штелина. Когда писателя А., мастера короткой истории о реальном событии (обычно с его участием), при мне спросили, не придумывает ли он сам, чего не было, А. гордо ответил: всегда придумываю, а как же без этого!

Мне кажется, здесь не установка на постмодернизм, а следование человеческой природе, естественному стремлению отстоять свою творческую независимость перед строгим лицом реальности. Вот и информанты Штелина, должно быть, подчинялись тому же неписаному принципу, когда, обращаясь к туманному прошлому, давали волю фантазии, что не мешало, наверное, им убеждать себя самих в истинности собственных воспоминаний.

Я тоже охоч до анекдотов, но моя беда — не умею придумывать. Поэтому всегда говорю правду. Да ведь всем известно, реальность интереснее выдумки о ней.

Если встретите обо мне литературный анекдот — источники не буду указывать, — знайте, это именно литературный анекдот и все неправда. Правду о себе только я сам рассказываю. Вот кто не соврет!

Ну и как же нам после этого верить добросовестному академику Штелину? Как же верить анекдотам, когда они анекдоты?

Я вовсе не хочу защищать Петра. Случиться могло все, что угодно. Но анекдот — всегда анекдот. А если без анекдота?

Леблон был из тех европейских светил, к авторитету которых Петр испытывал глубочайший пиетет, при всех своих возражениях генерал-архитектору. Жозеф-Никола Делиль, объяснявший Петру важность астрономических наблюдений для точного картографирования… Христиан фон Вольф, рекомендовавший европейских ученых в будущую Академию наук… Это люди, с которыми Петр считал за честь беседовать. Фредерик Рюйш, в преклонные годы посвятивший Петра в тайны бальзамирования и уступивший его уговорам продать свою знаменитую анатомическую коллекцию… Ударить Леблона дубиной было то же, что и Лейбница.

Точно так же Екатерина II благоговела (без дураков!) перед Дидро и Вольтером, а Эйлера, которого сумела вторично завлечь в Петербург, считала вообще чудом из чудес и живой драгоценностью (нельзя же все сводить к одному лишь престижу и стремлению выглядеть просвещенной).

Аргумент «нет дыма без огня» — вполне допустимый. Деревья действительно засохли, но не по вине Леблона; историк и археолог Виктор Коренцвит показал то, чего не знал Штелин: именно Леблон, а не кто-то другой (не Меншиков) сообщал Петру в ноябре 1717 года неприятные известия о деревьях. Так, может, отсюда и растут уши?

Полагали, что Леблон в конце жизни не исполнял обязанностей, но, вопреки общему мнению, В. А. Коренцвит в своей книге о Летнем саде показал, что это не так: Леблон, отнюдь не отстраненный от работ, продолжал строительство Летнего сада и даже незадолго до своей смерти делал соответствующие распоряжения.

Согласно «подлинному анекдоту», Петр, получив меншиковский донос, примчался из Шлиссельбурга (не из-за границы!) уже на другой день, — вообще-то, до Петергофа далековато будет. Не проще ли ему было послать гонца с приказом остановить, коли так, безобразие? А возьмем коварного Меншикова, — зачем надо было клеветать Александру Даниловичу, если знал он, что обман сразу раскроется? Чтобы — спиной о стену? Или он действительно все так тонко рассчитал с прицелом на желанный результат — убрать Леблона?

Но ведь умер Леблон, даже по анекдоту, не сразу, но «в следующем году», а на самом деле через год.

Если же без анекдота, то причина смерти тоже известна — от черной оспы.