Первый двор имеет форму прямоугольного треугольника.

Мы во дворе — за спиной подворотня.

По левую руку — глухая стена соседнего дома. (В ее основании, следуя геометрии, катет.)

В прежние времена, захватившие первую половину моей жизни, — это было до того, как во флигеле напротив (в основании стены — гипотенуза) разместилось то самое многопрофильное медицинское заведение, — так вот, в прежние времена здесь, у этой глухой стены, всегда стояли помойные баки — их было два. Железные. Круглые. С откидной крышкой. Похожие на гигантские консервные банки, над которыми уже поработали консервным ножом.

На фоне глухой кирпичной стены, отвергающей всегда штукатурку, эти помойные баки выглядели органично.

Судя по старым фотографиям, фасон мусорных баков не менялся с довоенных времен.

Удивительно, однако, что фотографий ленинградских дворов с этими круглыми, большими, самыми распространенными в те времена баками сравнительно немного. Полно фотографий с контейнерами более поздних времен, когда техника снимка уже значительно упростилась и стало безразлично, что щелкать. А тогда, создается впечатление, сами снимающие, даже если претендовали на «документализм» и думали запечатлеть «историю», все равно избегали попадания в объектив «разрушающих атмосферу кадра» помоечных баков, чересчур утилитарных объектов. С другой стороны, в поздний застой, предшествовавший перестройке, я впервые услышал термин «помоечный реализм». Мусорные баки становились элементами определенной эстетики, противопоставляющей себя эстетике официоза; кажется, тогда и появилось это слово — «чернуха». Помню, как одна художница, хорошо известная в узких кругах и настроенная крайне античернушно, наставляла меня, молодого, на путь истинный, понося «помоечный реализм», и уже тогда — за банальность. Да я и так не находил в том ничего пленительного — просто было неинтересно. А вот сейчас, отмечая длину настоящего абзаца, чувствую, как тема помойки догоняет меня в форме (сказал бы Секацкий) «отложенного соблазна». Зáмер у этой кирпичной стены, едва во дворе оказался, и ладно бы эти несчастные баки были на месте, так ведь фантомы одни, а стоишь и стоишь — все прошло, а ты вспоминаешь…

Были они с двумя ободками, делящими их по высоте на три равные части. Допускаю, ободки придавали всему предмету необходимую жесткость, но там еще фокус был с погрузкой: приезжала грузовая машина вроде нынешнего эвакуатора, привозила пустые баки, которые с грохотом потом скатывались на асфальт, а баки, полные мусора, посредством скобообразного приспособления, подогнанного к ободкам, загружались в машину. Один такой грузовик мог везти одновременно шесть баков — по три штуки на одну сторону кузова. Между прочим, это чисто ленинградский способ уборки мусора. В других городах справлялись иначе.

Или взять крышку — я сказал «откидную»; на самом деле на откидной круглой крышке была еще одна, меньшего радиуса и с тем же центром: обычно ее-то и оставляли открытой, и этого было вполне достаточно, чтобы опрокинуть туда ведерко без пищевых отходов.

Почему без пищевых?

А вот почему (но сразу оговорюсь: эта интрига относится примерно к семидесятым годам прошлого века).

Партия и правительство решили тогда укрепить кормовую базу животноводства. Помочь ему в этом деле должно было сознательное население, в частности — городское. Придумали собирать у населения пищевые отходы — для откорма свиней. На каждой лестничной площадке поставили ведро емкостью до десяти литров и с обязательной надписью «КОРМ». Появятся ли у вас картофельные очистки, или кот откажется есть продукт, или покроется плесенью помидор, вы это выносите на лестничную площадку, поднимаете на ведре крышку и бух в КОРМ — вот и вся ваша помощь свиноводству. За дальнейшую судьбу ваших пищевых отходов отвечает дворник — ему за это полагаются премиальные. Собранные со всего дома (а это у нас, кажется, семь лестниц) пищевые отходы увозятся спецтранспортом в свинооткормочное хозяйство; там их подвергают термической обработке под высоким давлением, а что дальше, я, честно сказать, не знаю.

Знаю, что для организации всего этого непростого процесса создавались какие-то специальные конторы по заготовки неплановых кормов. И что с одного ленинградца при планировании результатов ожидался ежедневный взнос в сто граммов пищевых отходов. Мне кажется, я с этой нормой справлялся.

Лично меня ситуация с пищевыми отходами вполне устраивала. И проще, и удобнее вынести арбузные корки за входную дверь на лестничную площадку, чем нести вниз по лестнице и далее через весь двор, вот сюда, к этой кирпичной стене, где условно сейчас нахожусь… Но имелись и другие, признаю́, мнения. Не всем нравилось. Недостатки у предприятия, несомненно, были свои. Мы никогда не сдвинемся с места, если будем обсуждать детали. Возвратимся к помойным бакам.

В начале 1992 года, то есть когда к власти пришли самые что ни на есть реформаторы, а прежний режим как пал, так и рассыпался, прошел, значит, слух у нас во дворе, что помойные баки вообще ликвидируют. И будем мы выносить помойные ведра на набережную Фонтанки строго по расписанию мусоровоза, который возьмет как бы шефство над нами. Беспокойство охватило жильцов, никому такая реформа не нравилась.

К счастью, все обошлось. Но только для четных номеров домов по Фонтанке. Во дворах четных номеров, на нашей стороне набережной, баки оставили. А вот на нечетной стороне, на том берегу Фонтанки (нет дыма без огня), действительно решили провести эксперимент — посмотреть, что получится, если помойные баки вообще убрать и заставить людей выходить с ведрами по расписанию.

Бывало, выйдешь вечером из дому, идешь по Фонтанке в сторону Гороховой, а на том берегу люди в группы сбиваются, образуют, похоже, очередь; ведра помойные на поребрик поставили, а сами ждут: приедет ли?.. а вдруг не приедет?

Написал я тогда свою первую пьесу — «Дон Педро», про двух пенсионеров, Антона Антоновича и Григория Васильевича. В первом же эпизоде они у меня встречаются вот в такой очереди. У Григория Васильевича при этом, оказывается, украли недавно ведро с очистками, и он пришел без ведра — вдруг свое обнаружит… Пьеса, вообще-то, о другом, но примерно с этого начинается.

По радио передавали, в театрах шла.

Я к тому это говорю, что прочитал в социальных сетях где-то, как один сравнительно молодой человек рассказывает о прошлом. Будто бы при советской власти нельзя было ведро с картофельными очистками нигде оставить — сразу же украли бы.

На это хочу возразить. Во-первых, Софья Власьевна в данном случае ни при чем. Во-вторых, я знаю, откуда ноги растут. Отсюда растут. Но: надо учитывать жанр — моя трагикомедия, конечно, про правду жизни, и все-таки, господа, пьеса эта — все-таки с элементами драмы абсурда.