…Приходили гости; тело убитой (сообщают массмедиа) было спрятано в другой комнате. Вечером он купил пилу. И водку. Приступил ночью. Выносил в три захода, бросал в Мойку (он жил у Фонарного моста).

Вся эта глава — вот эта, про роман Достоевского, — была практически завершена уже, когда город потрясла немыслимая жуть. Вот еще одно отступление — вставка про то, как «СПб лихорадит», и я, правду скажу, не до конца пока еще убежден в ее оправданности. Просто тяжело видеть, как реальность из нашего «сейчас» грубо вломилась в тему, совпав с ней и «срифмовавшись», — ничего хорошего в этом нет, уж слишком событие омерзительно, слишком горячо все это для текущего дня, слишком касается живого — когда способен вот так человек с человеком. В конце концов, здесь я о Городе. А что Город? Город нервничает. С Городом что-то происходит сейчас (середина ноября 2019-го). И не у меня одного ощущение: Город — сам Город, одушевленность которого обычно воспринимается метафорически, реально съезжает с катушек.

Убийство уже объявлено «чисто петербургским»[19] («типично петербургским» назвать язык не повернется, здесь нет ничего «типичного»). Литературные ассоциации смахивают на декларации — они вопиют, они навязчиво заявляют о себе, с какой-то пугающей прямолинейностью.

Ему 63. Доцент, историк, один из виднейших специалистов по Наполеону. Одновременно его открытый почитатель. Автор «Армии Наполеона» и других книг. Кавалер ордена Почетного легиона. Светский лев, устраивающий у себя на дому костюмированные балы. Стоял у истоков движения военно-исторических реконструкторов, известен в неформальных сообществах под прозванием Сир. Эффектные фотографии с реконструкторских мероприятий — он на белом коне в форме французского генерала. Эполеты. На голове треуголка.

Ей 24. Аспирантка, соавтор своего, как это ни дико звучит, убийцы. Его ученица. Красавица, умница. Школу окончила с золотой медалью. Та, о ком говорят «одна из лучших». Жили вместе.

Ну и что нам теперь до мотивов — ссора, ревность, алкоголь, «не могу вспомнить», «не знаю», «не помню»?

Трагедия превратилась в жестокий фарс, в невозможно глупый, идиотический, зловещий, мерзкий анекдот. Он сам упал в Мойку. Пьяный — он выпил для храбрости. Не мог выбраться (на дворе ноябрь!). Его вытащили спасатели из МЧС, заодно достали из воды неутонувший рюкзак с «чем-то» (там руки). Дома при обыске была найдена голова.

Вот тебе и «блистательный Санкт-Петербург», «культурная столица»… Девушка приехала из Краснодарского края. Будущность, «перспективы», талант, конвертируемый в реальные достижения, — ну и как же, по факту, на это смотреть, как не под углом «если бы не…»? Если бы не золотая медаль, не исторический факультет, не «блистательный Санкт-Петербург»…

Какой-то запредельной пошлостью веет от преступления. Добивался ли он чего-нибудь или нет, одно у него получилось: расчленив у себя на квартире человеческое тело, он сумел расчеловечить в обывательских мозгах едва им предъявленный образ ее — как существа живого. Сейчас она интересует общественность как исключительно жертва, функционал, нечто вторичное по отношению к нему — герою-чудовищу, объекту судебно-психологической экспертизы. А снимки красавицы в белом бальном платье только усиливают это ущербное восприятие. Ее и обозначают через страдательные причастия, самое нейтральное из которых — «возлюбленная»; опять же — им! Всё через него. А любила ли она сама — что чувствовала, о чем мечтала, на что надеялась, чем жила — это не важно, не важно, — он ее обнулил.

Спящую — четырьмя выстрелами из обреза, стилизованного под пистолет начала XIX века.

Бред какой-то. «Следствие покажет» — слабое утешение, но, похоже, единственное: наших извилин на это не хватит.

Вот пишут, ударил — за несколько часов до. Звонила брату в Краснодар; перезвонила потом: не волнуйся, все хорошо. (Опять же — всё наши массмедиа.) Между двумя звонками — какая-то бездна, смысловая дыра.

У меня с десяток знакомых, знавших его, что называется, «хорошо». С хорошей стороны, разумеется. Сказал мне знакомый режиссер: «Он к нам приходил на спектакли, он был другом нашего театра».

И — Город. Мы ведь о нем. Петербург как будто с какой-то нервозной готовностью, с режущей глаза охотливостью предоставил для этого дикого преступления свои декорации, добавив к тому же, сверх всякой меры, своего, специфически петербургского абсурда. Тут, куда ни ткни, всюду словно издевка. Такое бывает? Убийца жил по соседству с организацией, полное официальное имя которой звучит не иначе как: Главное следственное управление Следственного комитета России по городу Санкт-Петербургу. Искупался он в Мойке прямо напротив этого управления, после чего уже побывал дома только на следственном эксперименте, — а здесь, в ста шагах от собственного жилья (после нескольких часов, проведенных в больнице), он подвергся допросу и дал признательные показания. Первый результат поисков останков был ошеломляюще неожиданным: Мойка отдала череп другого человека, неизвестно, как и когда упокоенного на ее дне — на том же месте, где этот убийца топил… то, что топил.

А это? Рядом, на Мойке, — Юсуповский дворец, где 103 года назад убили Распутина. Тело его утопили тоже в реке, правда не в этой и нерасчлененным.

Мимо дома автора исторических монографий постоянно проезжают экскурсионные автобусы: туристы, посетившие Юсуповский, будут помнить восковые фигуры Распутина и его убийц. А теперь какое-то экскурсионное бюро объявило об организации экскурсий к дому ученого-расчленителя. Больно тема востребованная — «Бандитский Петербург».

В доме, в котором произошла трагедия, располагается ресторан «Идиот», с вегетарианской кухней, с традиционной рюмкой водки от заведения. Настоящий эстет обязан оценить интерьер ресторана. Будущий убийца, известный историк, наверняка не раз входил в эту дверь под большим уличным козырьком в виде книги, на корешке которой значится слово «Идiотъ». Странная рифма с убийством Настасьи Филипповны — когда без подробностей.

Кстати, это литературное убийство произошло недалеко отсюда — на Гороховой, согласно тексту романа. Отсюда — пройти по набережной и повернуть направо. Минут десять ходьбы.

А до места другого убийства — из «Преступления и наказания» — еще ближе.

Да что там! Ближе даже, чем самому Раскольникову было идти с топором под полой. И ведь наверняка историк Наполеоновских войн ходил туда, а может быть, даже водил друзей-французов.

И да, все три преступления — два литературных, одно реальное — означаются отчетливыми предметными символами. В первых двух — нож и топор. В третьем — пила.

И уж совсем близко место, где Раскольников прятал добычу под камень.

Более того, Раскольников прятал добычу под камень еще и здесь, во дворе дома № 82, где непосредственно проживал этот наш современник, автор статьи «Дух армии Наполеона», только речь идет уже об экранном Раскольникове, — это покажется невероятным, но прямо здесь, во дворе, снимались эпизоды британской версии «Преступления и наказания». Волею английского режиссера Джулиана Джаррольда именно тут Раскольникову было дано услышать страшное слово «Убивец!» («Murderer!»).

А примерно за 40 лет до этого — мы во власти невероятных совпадений! — Иван Пырьев снимал в этом же дворе сцену для своего «Идиота»! К чему ресторан «Идиот», надо полагать, отношения не имеет! Ну не мог англичанин Стивен Огден, основатель ресторана «Идиот», быть осведомленным до такой степени о прошлом этого двора. В пырьевском «Идиоте» эпизод во дворе крохотный — всего лишь проходка — Ганечка ведет князя к себе домой. Снег идет, шарманка играет, и девочка, на которую оглядывается князь, пронзительным голосом поет: «Он вез ее в карете под белою фатой, и всех она пленяла своею красотой», — жестокий романс (специально сочиненный для фильма) — про то, как муж зарезал жену.

А ведь второй серии «Идиота» не было: у актера Юрия Яковлева сдали нервы. Экранные герои первой серии так и не узнали, чтó их ждет во второй. Получается, песенка, по замыслу создателей фильма предвосхищающая трагический финал, просто «атмосферно» повисла в воздухе, так ничего и не предвосхитила, кроме уже реального убийства в этом доме.

В общем, места более чем «достоевские».

Хотя мне кажется, знатока французской истории времен Наполеоновских войн Достоевский вряд ли интересовал. Мысли Раскольникова о Наполеоне он мог считать профанацией… Или нет? Но у Порфирия Петровича про Наполеона все уже есть — прямым текстом. «Кто ж у нас на Руси себя Наполеоном теперь не считает?» А реплика Заметова «из-за угла»? — «Уж не Наполеон ли какой будущий и нашу Алёну Ивановну на прошлой неделе топором укокошил?» Как же можно после этого не бояться превратиться в пародию?

Свидригайлов провещал, констатируя: «Наполеон его ужасно увлек». Убийственная констатация. Как же после этого «ужасно увлек» можно было, не боясь оказаться пародией, так серьезно относиться к себе, к своему любимому я?

А перейти Мойку, там «Англетер» — Есенин в петле.

Город словно выказывает свою претензию на соавторство нового кровавого сюжета. Или на то, что сам он этого сюжета чуть ли не главный герой. В этих нервных подмигиваниях неантропоморфного героя, каковым себя навязчиво рекомендует Город, словно намек на соучастие в преступлении. Но намек двусмысленный, исполненный каких-то кривляний. Все как бы так, да не так: как бы я тут, ку-ку, только это не я… Все доводится до неправдоподобия, до невозможности, до какого-то сюра.

Вот как раз в такие дни и начинает казаться, что Город сходит с ума.

На третью ночь после той, когда доцент пытался утопить человеческие останки, в том же месте — напротив Следственного комитета — прыгнула девушка в Мойку (это середина ноября!). На ней была бумажная треуголка, раскрашенная под флаг Франции. Другая снимала прыжок на видео — регистрировала, понимаете ли, перформанс. У сиганувшей в Мойку взяли, конечно, интервью, она что-то лепетала насчет концепции… Тогда же появились в нескольких местах трафаретные надписи на граните — «Зона утилизации тел» — с изображением отрубленных рук. Вот что это? Для чего? Актуальный художник-любитель, анонимный концептуалист, арт-партизан? Может быть, просто маньяк?

Вспоминается легкий шум в литературоведческих кругах в конце девяностых, связанный с публикацией текста Георгия Иванова «Дело Почтамтской улицы», — это своего рода «воспоминание» видного эмигрантского поэта, не предназначенное для печати, посланное им в 1956-м (в конце своей жизни) Роману Гулю, тогда ответственному секретарю нью-йоркского «Нового журнала». Там описывается преступление, будто бы совершенное в марте 1923 года на петроградской квартире, в которой прежде (до того) жил сам Иванов. Был убит человек, труп его расчленили и отправили багажом, без головы, железной дорогой подальше из города, а голову «с большой черной бородой» в мельхиоровой шкатулке, обернутой белой простыней, один из участников преступления бросил в прорубь, но промахнулся, так что шкатулка там и была обнаружена — «на льду реки Мойки против б. протестантской кирхи». Исполнителем этой неудачной акции автор называл своего бывшего друга Георгия Адамовича, ведущего критика русской эмиграции. Андрей Арьев, обстоятельно изучив дело, убедительно показал, что «мемуар» Иванова, мягко говоря, не отвечает действительности. Об этом бы не стоило говорить, если бы не жутковатое совпадение.

«Бывшая протестантская кирха» — это Немецкая реформаторская церковь, в тридцатые годы перестроенная согласно принципам конструктивизма во Дворец культуры работников связи. На это угловатое здание с другого берега Мойки глядит дом № 82, в котором и проживал («проживает»?) убийца. Именно здесь, напротив теперь уже бывшего ДК, наш современник бросал в воду мешки с останками человека.

Пускай «мемуар» Георгия Иванова — плод фантазии больного обитателя дома престарелых в пригородах Тулона. Но что получается? Именно здесь, на Мойке, на этом месте, отмеченном болезненными фантазиями отлученного отсюда поэта, они и осуществились однажды, эти фантазии, воплотились — только не в жизнь, а в реальную смерть, материализовались — с точностью до наоборот в отношении пола жертвы и прочих деталей, обретя еще большую выразительность в какой-то особой зловещей завершенности.

Надо отметить мрачность, заброшенность, обшарпанность здания этого бывшего ДК, расположенного прямо напротив дома убийцы. Революционный горельеф давно осыпался; на верхотуре башни, в которой не распознать контура колокольни, растет кривое одинокое дерево. Дом-то доцента как раз наряден вполне (архитектор фасада П. Ю. Сюзор), — наряден, но не сейчас, когда из-за косметического ремонта весь его фасад затянули густой сеткой, и пешеходы теперь, лишенные тротуара, должны передвигаться по дощатым настилам в пристроенном коридоре, отгороженном от проезжей части разновеликими щитами. Отсюда, из предусмотренного строителями проема, и выныривал историк-убийца со своей ношей, чтобы быстрым шагом подойти к перилам, не думая о камерах видеонаблюдения. Нет, все-таки это пространство между осыпающимся Дворцом культуры и фасадом доходного дома, затянутым сеткой, поделенное Мойкой, в темных водах которой плещутся отражения редких светильников, — место, благоприятствующее безумию, если тут постоять, подумать, побыть.

А ведь этот дом ленинградцы хорошо знали. И петроградцы, и петербуржцы, до того как они стали петроградцами. Там во дворе размещались бани — знаменитые Фонарные, они же Воронинские. Мы их называли «на Фонарях» (сейчас то ли ремонт, то ли снос, то ли что[20]). Раскольников до них недотянул, но его создатель мог сюда приходить — впрочем, теоретически: когда их открыли, Достоевский жил уже в другой части города, но в Петербурге это были лучшие бани.

И в Ленинграде они ценились. Там был замечательный пар. Хорошо было, купив пиво у банщика, устраивать, завернувшись в простыни, в раздевалке симпозиумы. Но мое воспоминание о другом, и оно, предупреждаю, дурацкое. Был я, значит, студентом. С третьего курса место нашей учебы было на Мойке, в ЛИАПе, здесь главное здание института. И вот однажды наступил вечер, когда наша группа, согласно подошедшей очереди, должна была участвовать в ДНД — добровольной народной дружине. То есть нам следовало слоняться по району часа полтора, отвращать своим присутствием потенциальных правонарушителей от их нехороших замыслов, а благонамеренным гражданам внушать уверенность в текущем вечере. Обычная практика тех лет. Это был мой единственный опыт участия в ДНД, совершенно формальный. Да все тогда было формальным, для галочки, это «поздний застой». В здешнем отделе милиции с нами провели инструктаж; не помню звания милиционера, он посвящал нас в секреты местной статистики и рассказывал о криминогенных точках участка. Одна показалась нам всем примечательной. Это лестница дома № 82 по набережной Мойки, — там, на площадке второго этажа, собираются маньяки и подглядывают через окно в женское отделение бани. Мы, конечно, пошли смотреть на маньяков. Никаких маньяков на лестнице не было, и вообще было непонятно, как и за чем тут можно подглядывать. Больше мне вспомнить о том дежурстве нечего, но мысль о маньяках как-то прочно связалась с образом этого дома.

Безобидные. Все же в сравнении познается… Почти святые. Может, их и не было вовсе? Может, милиционер тогда пошутил?

Лучше бы все они были такими. Лучше бы на женщин в бане — со стороны…

Вот бил ли женщин по лицу Наполеон?

Страшно, когда хотят стать бонапартами.

……………………………………………………………………………………

А потом случилось вот что.

Тоже невероятная история. Невероятная — потому что непонятно, как это технически могло получиться? — тронуться и с места рвануть прямо в Фонтанку, не задев перил! Такое только здесь и возможно — перед Гуманитарной академией, где спуск к воде таков, что гранитные тумбы слишком широко разнесены по краям. Вроде бы гибэдэдэшник попросил перепарковаться, и, трогаясь, пятидесятишестилетний водитель от волнения перепутал педали, нажал на газ вместо тормоза.

Машина быстро оказалась на середине реки, ее понесло течением, у всех на глазах стала тонуть.

Помимо водителя, в салоне был девятилетний мальчик и девочка в люльке — пять месяцев.

Двое прохожих бросились в воду. Один за другим. Не сговариваясь.

Молодые люди — риелтор, художник.

Кто-то из них потом сказал, что один бы не справился.

Это простой и хороший сюжет. Хороший в том смысле, что просто хороший. Петербург, мне кажется, в чем-то таком нуждался.

Посмотреть непредвзято — невероятны обе истории. Что-то в них от литературщины, как привыкли мы ее понимать, — с непременным «уроком». И с детализацией — что-то вычурно петербургское видится в этом. Но как же быть, если так было?

Относительно второй надо добавить, что температура воды была четыре градуса. Как следствие — гипотермия. Иначе — переохлаждение. Всех забрали в больницу.

Но все хорошо. Все спасены. Все живы.

Случилось это в городе Санкт-Петербурге 16 ноября 2019 года, на девятый день после того убийства.