Холли остановилась, разгребая снег, и сделала глубокий выдох, который в холодном воздухе превратился в пар. Повсюду вокруг нее был снег, сверкавший на солнце как бриллианты.
Вчера был День благодарения, и впервые в жизни она провела его в одиночестве, и не где-нибудь, а в Швейцарии. Гораздо дальше от дома, чем она могла себе представить в прошлое Рождество, когда ее сердце было так жестоко разбито.
Мягкая улыбка появилась на ее лице, когда она посмотрела на крыльцо дома. В самом деле она была не одна. Она больше никогда не будет одна.
Поздний ноябрьский снег был почти в четыре фута глубиной. Извилистая тропинка вела от главной дороги к ее крошечному шале, а проще говоря, обычной хижине. Ближайшая деревня находилась в миле отсюда, в отдаленной части долины Швейцарских Альп, и даже зимой там было почти пусто. Ближайшим городским поселением был Зедерматт, где сегодня должен был открыться рождественский рынок. Один из ее друзей пригласил ее пойти с ним сегодня днем, и несколько неуверенно она согласилась. Почему бы не насладиться праздником?
Долгие рабочие дни Холли в офисе, всегда наполненные стрессом и срочностью, теперь казались странным сном из далекого прошлого. Здесь были только спокойствие и мир, и, конечно же, снег, но она привыкла к нему, расчищала дорожку к своей двери каждый день и слушала шорох снегопада на скате крыши каждую ночь.
За последний год все изменилось. Ее прежняя жизнь в Нью-Йорке, мужчина, с которым она когда-то была, исчезли. Так много потерь. Но выигрышей больше.
С маленькой веранды ее шале донеслось детское бормотание, и Холли ощутила знакомую радость в сердце.
– Ты голоден, милый мальчик?
Сгребя последние несколько лопат мокрого снега с дорожки, она понесла инструмент обратно к шале. Стряхнув снег с зимних сапог, она поднялась по ступенькам на крыльцо и улыбнулась своему милому двухмесячному малышу Фредди, названному в честь ее любимого отца.
Малыш гулил и радостно махал руками. Одетый в зимний комбинезон и прикрытый сверху одеялом, он уютно возлежал в детском кресле.
– Мы тебя накормим, – пообещала Холли, улыбаясь. Поставив лопату, она взяла кресло и внесла его внутрь.
В доме в старом камине пылал огонь. Это шале было двухсотлетней давности, с низкими потолками, подпертыми деревянными балками ручной работы. Мебель была не такой старой, но довольно скромной. Помещение было крошечное, там была только одна спальня. Но каждый день с февраля прошлого года, с тех пор, как она приехала сюда, беременная и убитая горем, она благословляла своего бывшего работодателя, который предложил ей бесплатное жилье в обмен на то, что она будет присматривать за домом.
Войдя внутрь, Холли поставила на пол детское кресло и закрыла за собой дверь, чтобы не впустить морозный воздух. Она сняла тяжелую зимнюю куртку и яркую вязаную шапку ручной работы, повесила их на вешалку и стряхнула снег со своей рыжей косы. Стянув сапоги, она оставила их на половике рядом с дверью и осталась в зеленом свитере и облегающих черных легинсах, на ногах у нее были толстые теплые носки.
Отстегнув Фредди от переноски, она поменяла ему подгузник и завернула его в мягкое детское одеяльце. Держа его на руках, она отнесла его на потертый диван у камина. Когда она кормила ребенка, он смотрел на нее большими удивленными глазами, положив крошечную ручку ей на грудь.
Холли приехала сюда в смятении и не знала, справится ли с воспитанием ребенка самостоятельно. А потом она вспомнила: она уже делала это. Она растила свою младшую сестру, когда сама была еще совсем ребенком.
После того как Ставрос холодно вышвырнул ее из своей постели тем рождественским утром, она больше никогда не возвращалась на работу в «Минос интернэшнл». Она даже не пришла, чтобы забрать свой любимый комнатный цветок и фотографию сестры в рамке. Их забрала для нее подруга вместе с последней зарплатой.
У Холли были деньги на сберегательном счете. Она научилась быть бережливой, ведь в восемнадцать лет на ее попечении оказалась маленькая сестренка, которую надо было растить, а родительская страховка оказалась очень скудной.
Сбережения спасли ее, когда в середине января, приступив к поиску работы, она обнаружила, что больна вовсе не желудочным гриппом, от которого никак не могла избавиться: она была беременна.
Вспомнив слова Ставроса тем рождественским утром, она похолодела. «Если ты беременна, дай знать моим адвокатам… они обо всем позаботятся».
Это больше, чем что-либо другое, разрушило ее давние иллюзии о том, что Ставрос Минос был порядочным человеком.
Она, конечно, слышала истории о том, как мужчины лгут, чтобы затащить женщину в постель. Но она никогда не думала, что это случится с ней. Ставрос был невероятно романтичен, соблазняя ее сладкими словами, страстными поцелуями и, что самое удивительное, предложив ей выйти замуж и родить ребенка.
Но с того момента, как он получил то, что хотел, просто приказал ей исчезнуть.
Холли знала, что не позволит ему сделать так, чтобы ребенок тоже исчез. Она не могла рисковать встретить Ставроса Миноса снова, даже случайно, или дав ему понять, что беременна. Поэтому она покинула Нью-Йорк.
Она была счастлива в Швейцарии. Ей просто повезло. Итак, вчерашний День благодарения, традиционный американский старт рождественского сезона, был тихим, так как этот праздник не отмечался в Швейцарии.
Рождество всегда было любимым временем года Холли. По крайней мере, до прошлого года. А теперь она его боялась.
Холли взяла себя в руки. Ей было за что благодарить судьбу. Это теплое, уютное шале, ее ребенок, ее здоровье. И после почти года отчуждения, когда она позвонила своей сестре, чтобы поздравить ее с Днем благодарения вчера, та впервые ответила на ее звонок.
Во время их десятиминутного разговора Николь в основном просто кричала на нее. Ведь за последний год Оливера уволили с трех разных работ, и молодожены переехали из Гонконга в Лос-Анджелес, а затем обратно в Нью-Йорк, где он оказался безработным. Сестра винила во всем Холли.
– Это все из-за тебя! – кричала Николь. – Его начальство ждет от него слишком многого. А ты ему не помогаешь! И обо мне тоже не заботишься!
Чувствуя себя виноватой, Холли рассказала сестре счастливую новость о ребенке.
Но если она надеялась, что это заставит Николь простить ее или порадоваться известию о маленьком племяннике, то оказалась разочарована.
Сестра была шокирована, потом пришла в ярость, а потом потребовала назвать имя отца. Взяв с нее клятву хранить тайну, Холли прошептала в трубку имя Ставроса. Это был первый раз, когда она произнесла его имя вслух почти за год.
Но это еще больше взбесило Николь.
– Значит, теперь ты мать ребенка миллиардера? – плакала она. – Ты – эгоистичная корова, тебе теперь не нужно ни о чем беспокоиться, не так ли?
Выплюнув эти слова, Николь бросила трубку.
«По крайней мере, мы снова разговариваем друг с другом», – сказала себе Холли, стараясь сохранять бодрость духа. Это было только начало. Кто знает, что может ждать их в будущем? В конце концов, они вступали в пору чудес.
Ее ребенок был самым большим чудом из всех. Она не могла долго грустить из-за чего-то, ведь у нее был он. Она улыбнулась Фредди, который весь состоял из ярких глаз и пухлых щек. Правда, темными глазами и черными волосами ее ребенок сильно походил на мужчину, которого она не хотела вспоминать, но Холли с суровой решимостью прогнала его из своих мыслей.
Фредди принадлежал ей. У него не было отца. Холли будет единственным родителем, который ему когда-либо понадобится.
Ребенок, появившийся на свет с опозданием на неделю в цюрихской больнице, весил более четырех килограммов – девять фунтов и две унции – и продолжал набирать вес в нормальном темпе. Когда Холли смотрела на свое драгоценное дитя, ее сердце сжималось от такой любви, какой она никогда не знала.
Ставрос никогда не узнает о его существовании.
Холли подружилась со своими пожилыми соседями вниз по дороге, добрыми людьми, которые с удовольствием давали советы одинокой беременной американке. Немецкий язык, который она учила в старших классах, быстро улучшался. Холли была бы счастлива жить здесь вечно.
Как она могла признаться даже самой себе, что иногда чувствовала себя одинокой или что ее сердце никогда полностью не излечится от короткого романа со Ставросом? Было бы верхом неблагодарности грустить, когда у нее было так много: дом, друзья и Фредди.
Этого было достаточно. Этого должно было быть достаточно.
Она посмотрела на спящего ребенка у себя на руках. Поглаживая его розовую щеку, с сердцем, полным любви, она прошептала:
– Я сделаю твое первое Рождество идеальным, Фредди. Посмотрим, смогу ли я.
Малыш зевнул в ответ. Холли осторожно встала и положила ребенка в маленькую колыбельку. Оставив его дремать в темной комнате, она тихо прикрыла за собой дверь.
В гостиной потрескивал огонь. Развязав косу, чтобы освободить волосы, она подошла к шкафу и, порывшись в его глубине, вытащила большую коробку.
Настало время вернуть себе Рождество.
Запустив туда руку, Холли достала старое бабушкино одеяло, потрескавшуюся керамическую банку из-под печенья «Санта», гирлянду разноцветных вой лочных звездочек и рождественскую книгу рецептов матери с выцветшими чернилами. Память ее детства. Она дотронулась до чулок ручной вязки, и сердце ее подскочило к горлу.
Она украсила небольшую гостиную, а затем отступила на шаг. Пусть будет так. По крайней мере, до тех пор, пока она не купит елку на рождественской ярмарке. В горле у нее застрял комок. Она сделает все, чтобы у Фредди было чудесное Рождество.
Раздался громкий стук в дверь, заставивший ее подпрыгнуть. Она с улыбкой покачала головой. И кто же это был? Эльке со свежеиспеченными пряниками? Хорст, предлагающий разгрести снег? Стряхнув с черных легинсов рождественские блестки, Холли открыла дверь.
И ее улыбка померкла.
На пороге стоял Ставрос.
– Неужели это правда? – потребовал он ответа.
Подойдя ближе, он прищурил глаза, черные как ночь. Его подбородок был темным от щетины, его мощная фигура заполнила весь дверной проем. Позади него, у припаркованного на краю заснеженной дороги черного роскошного внедорожника, стоял водитель.
Ужас пронзил ее. Он пришел за ее ребенком! Инстинктивно она начала закрывать дверь перед его носом.
– Я не хочу тебя видеть…
Протянув могучую руку, он преградил ей путь и толкнул дверь внутрь.
Задрожав от тошнотворного страха, она отступила назад, и он закрыл за собой дверь.
Ставрос спокойно стряхнул снег со своего итальянского кашемирового пальто.
Он был красивее, чем она помнила. И опаснее.
– До меня дошли кое-какие слухи. – Ставрос медленно обвел взглядом комнату с разожженным камином и самодельными рождественскими украшениями. Стянув черные кожаные перчатки, он засунул их в карманы и повернулся к ней, прищурившись. Его голос был холоднее, чем зимний воздух снаружи. – Неужели это правда?
– Что – правда? – прошептала она с упавшим сердцем.
– Ты родила мне ребенка, Холли?
У нее кровь застыла в жилах. Стуча зубами, она уставилась на него. Мужчина, который когда-то соблазнил ее, который ухаживал за ней, говоря красивые слова и осыпая ее томными поцелуями, теперь смотрел на нее с ненавистью в глазах.
Она попыталась засмеяться.
– Где ты это слышал?
– Ты ужасная лгунья, – тихо сказал он. – Неужели ты лжешь мне уже почти год?
Ее сердце подскочило к горлу. Она едва сдерживалась, чтобы не развернуться и не броситься в спальню, схватить спящего ребенка и попытаться убежать, пока не стало слишком поздно.
Но было уже слишком поздно. Ей никогда не удастся убежать от Ставроса. Тем более снаружи был его водитель. Бежать было некуда.
У нее пересохло во рту, когда она попыталась придумать ложь, в которую он мог бы поверить. Хоть что-нибудь. Она могла бы сказать, что Фредди был сыном другого мужчины. Ставрос знал, что она была девственницей, но, возможно, сразу после этого она переспала с кем-то еще.
Однако, когда ее глаза встретились со взглядом Ставроса, она не смогла заставить себя солгать.
– Кто тебе сказал? – прошептала она едва слышно.
Ставрос отшатнулся, его темные глаза расширились. На долю секунды он замер.
Затем глубоко вздохнул. Протянув руку, погладил ее по щеке. Она почувствовала шершавое тепло его ладони на своей коже. Его прикосновение было нежным, но выражение лица – жестоким.
– Кто мне сказал? Оливер. Который узнал это от твоей сестры. Ты обещала сказать мне, если будет беременность. Ты лгунья, Холли. Презренная лгунья.
Внезапная ярость наполнила ее, прогоняя тени страха.
– Это ты лжец, Ставрос. Когда ты заманивал меня в свою постель, ты обещал солнце и луну! Ты просил меня выйти за тебя замуж! А после того, как все было закончено, просто выбросил меня!
Он начал было говорить, но внезапно оборвал себя и отвернулся.
– У меня была на то веская причина, – тихо сказал он.
– Да, конечно! – Холли, никогда в жизни не терявшая самообладания, по-настоящему потеряла его сейчас. – Ты уже достаточно повеселился, все было кончено. Тебе было все равно, что сделал со мной. Ты эгоист до мозга костей. С чего бы мне подпускать к своему сыну такого человека, как ты?
– Сыну? – Он медленно повернулся к ней. Затем его глаза сузились. – Я хочу его увидеть.
– Нет.
– Я его отец.
– Отец? – Она недоверчиво вздернула подбородок. – Ты всего лишь донор спермы. Я не хочу иметь с тобой ничего общего. Нам будет лучше без тебя. – Она ткнула пальцем в сторону двери. – А теперь убирайся!
Ставрос запустил пальцы в темные взъерошенные волосы. В его черных глазах застыли печаль и усталость.
– Ты ничего не понимаешь. Я был не в себе в прошлом году…
– Ты был самим собой, – холодно перебила она. – Лживый, бессердечный ублюдок, каким все тебя считали.
Холли была удивлена, что он вообще пытается оправдываться. Это было совсем не в его стиле. Но это не имело значения. Она никогда больше не позволит себе поддаться соблазну и начать заботиться о нем.
Внезапно Ставрос повернулся к ней лицом.
– Я умирал, Холли, – решительно сказал он. – Вот почему я отослал тебя рождественским утром. Я думал, что умираю. А теперь я хочу видеть своего сына.
Ставрос не был готов к шоку, который испытал, увидев ее в дверях альпийского шале. Он был еще меньше готов к шоку, узнав, что слух был правдой и он был отцом.
Ребенку должно было быть около двух месяцев. От этого открытия у него закружилась голова.
Он чувствовал головокружение и злость. Но не только на Холли.
Так много всего произошло за последний год. В прошлое Рождество он был убежден, что вот-вот умрет. Должно быть, именно поэтому он вел себя так глупо, соблазняя ее с такой дикой страстью, предлагая выйти за него замуж и даже умоляя родить ему ребенка.
Теперь ему было неловко вспоминать об этом. Вся эта отвратительная сентиментальность, отчаяние, которое он испытывал по любви, семье и дому.
Слава богу, он оправился от этого вместе с раком. Холли Марлоу теперь для него ничто.
По крайней мере, он так думал. Но теперь у них был общий ребенок. Это означало, что они будут связаны навсегда, даже после смерти.
И теперь, глядя на Холли, Ставрос почувствовал тот же удар в живот, что и на прошлое Рождество.
Она выглядела еще более красивой и более желанной. Ее кудрявые рыжие волосы рассыпались по плечам, грудь стала еще более полной и женственной, обтягивающие легинсы обрисовывали восхитительную форму ее бедер.
– Умирал? – недоверчиво переспросила она.
– Это правда. На прошлое Рождество мне казалось, что жить осталось всего несколько месяцев.
Он ждал, что она отреагирует, но ее лицо оставалось каменным.
– Ты что, не слышала меня?
Она пожала плечами.
– Я жду кульминации, – холодно сказала она.
– Черт возьми, я пытаюсь сказать тебе то, чем ни с кем не делился. Мне повезло. У меня была опухоль мозга. Мне сказали, что я умираю.
– И это вдохновило тебя на то, чтобы соблазнить меня и солгать мне?
– Смерть вдохновила меня на большее, – тихо сказал он. – Сделать последнюю попытку оставить что-то после себя. Жену. Ребенка. Вот почему я спал с тобой, Холли. Вот почему я сказал, что хочу жениться на тебе и иметь от тебя ребенка. Я ведь не врал. Я действительно хотел этого.
Она сжала кулаки, свирепо глядя на него.
– Так что же случилось?
– Я не мог пройти через это, быть таким эгоистом. Я знал, что ты влюбишься в меня. Ты была такой невинной, такой доверчивой. Я не хотел разбивать твое сердце и заставить тебя страдать от горя после моей смерти.
Она отстранилась, выглядя странно возмущенной. Он совсем забыл, что все эмоции отражались на ее лице. Большинство людей, которых он знал, включая и его самого, прятали свои чувства.
– Значит, ты сказал все эти ужасные вещи, – проговорила Холли, – и отослал меня прочь ради меня самой. Какой ты хороший, оказывается.
Ставрос понял, что лишил ее невинности не только физически.
Он целый год хранил тайну своей болезни. Даже когда его волосы выпали, он побрил голову и сделал вид, что это модно. Когда его кожа посерела и он похудел, он списывал это на стрессы на работе.
Только врачи знали правду. Ставрос думал, что если он когда-нибудь расскажет Холли о той ночи, то будет немедленно прощен. Потому что, черт возьми, он умирал.
Он явно ошибся в своих предположениях.
– Тогда почему же ты не умер? – презрительно спросила Холли, наклонив голову с любопытством, как будто спрашивая, почему он пропустил завтрак. – Почему опухоль не убила тебя?
Ставрос вспомнил о месяцах мучительного лечения, радиации и химиотерапии. После отказа от мечты завести жену и ребенка он решил отдать свое умирающее тело на апробацию нового экспериментального способа лечения. Он решил, что его смерть принесет пользу хотя бы медицине. Вместо этого в августе шокированные врачи сообщили ему, что неоперабельная опухоль начала уменьшаться.
Ставрос пожал плечами, как будто это не имело значения.
– Это было настоящее чудо.
– Конечно, – фыркнула Холли и закатила глаза. – У таких мужчин, как ты, всегда случаются чудеса, не так ли?
– Мужчин, как я?
– Эгоистичных и богатых, как ты.
Презрение в ее голосе заставило его стиснуть зубы.
– Послушай, мне уже надоело, что ты называешь меня эгоистом. Прекрати сваливать всю вину на меня, – прорычал он. – Ты скрывала от меня сына. Я же сказал тебе связаться с моими адвокатами, если ты забеременеешь!
– Чтобы ты заставил меня сделать аборт?
Потрясенный, Ставрос уставился на нее, нахмурив лоб.
– Что?
– Рождественским утром ты сказал мне, что передумал. Ты же не хотел ребенка. Ты сказал, чтобы я связалась с адвокатами и они позаботятся об этом! – сердитое рыдание заглушило ее голос. – Ты думал, я не поняла, что ты имеешь в виду?
В ярости он схватил ее за плечи.
– Я имел в виду, что обеспечу ребенка деньгами, – проворчал он.
Когда Холли пристально посмотрела на него, Ставрос резко опустил руки и выдохнул.
Наконец-то он понял, почему Холли не связалась с ним. Она была напугана. Он стиснул зубы от такого оскорбления. Но теперь, когда ребенок благополучно родился, она была готова претендовать на причитающееся ей состояние.
Ставрос оглядел обшарпанную старую хижину, увидел щели между бревнами, куда задувал холодный ветер. Холли не была охотницей за богатством, но любая мать хотела бы лучшего для своего ребенка. Она была готова к тому, что они будут жить в большем комфорте, и кто мог винить ее за это?
Теперь, когда он понял ее мотивацию, Ставрос расслабился.
– Тебе не о чем беспокоиться, – заявил он. – Я позабочусь о ребенке, если он мой.
– Если твой? – повторила она в бешенстве.
– Я хочу увидеть его.
– Нет. Ты приехал узнать о ребенке. Хорошо. Теперь ты знаешь. Твои адвокаты, вероятно, подготовили бумаги. Какое-то соглашение, чтобы ни я, ни мой ребенок никогда не претендовали на твое состояние.
– Откуда ты знаешь…
Она холодно улыбнулась ему.
– Я много лет была секретарем у влиятельных людей. Я знаю ход ваших мыслей. Ты ничем не отличаешься от остальных.
Она подошла ближе, ее глаза напряженно сверкнули.
– Мне не нужны твои деньги. Я ничего от тебя не возьму. И ты ничего не получишь взамен. Фредди – мой сын. Ты откажешься от всех родительских прав.
– Откажусь? – выдохнул он в шоке.
Вся его прежняя самодовольная уверенность исчезла. Конечно же, Холли не могла ненавидеть его так сильно. У нее не было никаких причин вот так вышвырнуть его вон, даже не позволив увидеть ребенка. Если только… мысль ударила его, как тяжелый ботинок со стальным носком, прямо в живот.
– У тебя другой мужчина? – медленно произнес он.
Странная улыбка тронула уголки ее прекрасных губ.
– А тебе-то какая разница?
– Никакой, – холодно солгал он.
Но пришел в ярость от этой мысли.
Он провел год в одиночестве, измученный болезнью. Почему он вообразил, что такая красивая молодая женщина, как Холли, тоже должна была провести это время без мужчины?
Весь последний год он старался не думать о ней, говорил себе, что совершил благородный поступок, освободив ее. Старался забыть, что их ночь вместе была самым большим чувственным опытом в его жизни.
Потому что Холли заставила его потерять контроль. Она сделала его слабым. Он не мог рисковать увидеть ее снова.
Пока вчера ему не позвонил Оливер, и тогда выбора просто не осталось.
Что бы ни думала о нем Холли, Ставрос никогда не оставит своего ребенка. Адвокаты предупредили его, что, если слухи о ребенке верны, он должен немедленно сделать тест на отцовство и настаивать, чтобы Холли подписала бумаги об отказе от любых притязаний на его миллиарды. Однако адвокаты не дали инструкций, что делать, если Холли с презрением отвергнет его.
– Ты не хочешь, чтобы мой сын узнал меня? – спросил он.
Она покачала головой.
– Тогда зачем ты вообще рассказываешь мне о ребенке? – резко сказал он. – Просто чтобы наказать меня?
– Я никогда не хотела, чтобы ты знал. Я взяла клятву с сестры, чтобы та хранила все в тайне.
Холли не хотела, чтобы он узнал о своем сыне? Никогда? От шока он едва держался на ногах.
– Но моему сыну нужен отец!
Она вздернула подбородок.
– Лучше вообще никакого отца, чем отец, который научит, как врать, как давать бессмысленные обещания, как быть безжалостным и эгоистичным и заботиться только о себе!
Ставрос не знал, что у него осталось сердце, но ее слова глубоко ранили его. Он вспомнил собственное детство, когда рос без отца. Он должен сам решить, как быть мужчиной.
Едва осознавая, что говорит, он настаивал:
– Но что, если я хочу быть в его жизни? Что, если я хочу помочь ему вырасти?
Глаза Холли расширились. Затем ее губы презрительно скривились.
– Я уже слышала эту ложь раньше.
– Это совсем другое дело…
– Один раз я поддалась на твои романтические слова. Больше никогда…
Она пересекла гостиную и рывком распахнула дверь. Порыв холодного воздуха влетел внутрь, хлестнув огонь в камине своими ледяными пальцами.
– Пожалуйста, уходи. И не возвращайся. Пусть адвокаты пришлют мне бумаги. У нас больше нет причин встречаться.
– Холли, ты несправедлива…
Она окликнула водителя, стоявшего у припаркованного перед домом автомобиля.
– Ваш босс готов уехать.
У Ставроса кружилась голова. Ему нужно было время. Он даже не видел своего ребенка и не держал его на руках. Но Холли приняла решение за них обоих.
Она не хотела иметь с ним ничего общего. Ни как с мужем, ни как с отцом. Даже его денег не захотела брать.
Отлично, холодно сказал он себе. Он сохранит деньги. Он не нуждался ни в ней, ни в ребенке.
– Прекрасно. К концу дня ты получишь все бумаги, – мрачно сказал он ей.
– Хорошо, – ответила она тем же тоном.
Ставрос сжал челюсти, свирепо глядя на нее, затем молча вышел из дома. Замерзший снег потрескивал под его итальянскими кожаными ботинками, когда он прошел мимо ожидавшего его водителя и сел на заднее сиденье «роллс-ройса».
– Поехали, – буркнул он водителю.
– Куда мы едем, мистер Минос?
– Назад в аэропорт, – рявкнул Ставрос.
Он пытался взять на себя ответственность, но она не хотела, чтобы он вмешивался в жизнь их ребенка. Хорошо. Он даст ей именно то, что она хочет. Он позвонит своим адвокатам и попросит их подготовить новые документы. Он откажется от родительских прав и не даст Холли ни цента.
«Все мои самые невероятные мечты внезапно сбылись». Эти слова прошептала Холли в ту рождественскую ночь. Откинув голову на спинку кожаного сиденья, Ставрос закрыл глаза, отгоняя воспоминания.
Но по мере того, как «роллс-ройс» ехал по серпантину через швейцарскую долину, его плечи становились все более напряженными. Он смотрел на живописные горы, покрытые белым снегом, сверкавшим на солнце.
Неужели он так поступит? Бросит женщину, которую соблазнил прошлым Рождеством, и ребенка, которого они зачали вместе? Оставит сына расти без отца, чтобы тот презирал его как бессердечного незнакомца? Если так, то он действительно был Миносом до мозга костей.
Его глаза широко распахнулись.
– Стой, – хрипло сказал он.