В восемь часов два больших черных лимузина подкатили к дому и остановились у входа во двор. Из них вышла целая куча народа, некоторые из них в форме.

Дуличи и Лоувел все еще были в гараже. Я направился к человеку с седыми волосами, который очень вежливо представился:

– Вильям Глен, помощник прокурора.

Другой тип, на коротких ножках, с головой быка, подошел и, протянув руку, раздавил мне фаланги пальцев:

– Стефан Милс, офицер полиции в Ветеле, – сказал он при этом. – Это вы вдовец?

Нельзя было быть более деликатным. Я ответил, глядя на помощника прокурора:

– Нет. Мое имя Питер Ларм. Я руковожу в Нью-Йорке «Детективным агентством»…,

Как по волшебству, лица обоих мужнин приняли замкнутое выражение. С неожиданной враждебностью Миле грубо спросил меня:

– А позвольте вас спросить, почему вы здесь?

Я сделал безразличный жест рукой.

– Минуту, – сказал я, – мы не в кинематографе. Я был нанят Робертом Лоувелом, мужем покойной, для одного дела, о котором я расскажу вам, если сочту нужным. Вместо того, чтобы пытаться сделать мне неприятность, подумайте о том, что я провел здесь ночь и что я смогу быть вам полезен.

Помощник прокурора, казалось, понял. Он положил свою холеную руку на плечо флика и легонько подтолкнул его.

– Пошли, Стефан. Этот частный абсолютно прав. Он сможет нам помочь.

Милс заворчал, потом сжал кулаки и фыркнул, как охотничья собака.

– Где тело?

– Прежде, чем вы увидитесь с остальными, – сказал я, – я хочу попросить вас не выдавать моей истинной роли непосвященным в это людям. Только один Роберт Лоувел в курсе дела. Остальные считают меня его другом.

– Согласен, – ответил помощник прокурора.

Я проводил его к гаражу. Группа фликов из нижних чинов шла за нами следом. Я быстро представил Глену и Милсу Лоувела, Дуличей и Флосси, потом Миле быстро отдал нужные в таких случаях распоряжения. Фотографы достали свои аппараты, остальные полицейские стали шарить повсюду, измеряя что-то и осматривая все вокруг.

Неожиданно помощник прокурора, который находился рядом со мной, повернул голову и поинтересовался:

– Куда же это делся Эрнест?

– Кто это? – вежливо спросил его я.

– Полицейский врач. Мы вытащили его из кровати, чтобы привезти сюда.

Громко храпящий Эрнест был обнаружен в глубине какой-то машины. Когда он пожимал мне руку, я был вынужден отвернуться, чтобы не задохнуться от винного перегара. Он был пьян настолько, насколько недопустимо быть пьяным в восемь часов утра.

Когда фотографы закончили свою работу, помощник прокурора отдал распоряжение своим людям снять труп и предоставить его в распоряжение врача. Потом попросил всех нас последовать за ним в дом, чтобы подвергнуться обычным вопросам.

Мы собрались в приемном зале, окна которого были открыты. Решение помощника прокурора, казалось, было уже принято, и опрос присутствующих был простой формальностью.

Виктор Дулич и Роберт Лоувел приехали уже после совершившегося и были вне всяких подозрений. Я сказал, что заметил, насколько миссис Лоувел была чем-то удручена в течение всего прошлого вечера. Конечно, я воздержался от того, чтобы рассказать все то, что произошло сегодня ночью.

Роза подтвердила мои показания и сказала, что Мэри Лоувел страдала сильнейшей неврастенией. Виктор Дулич и Роберт Лоувел это подтвердили. Никто не сказал ни слова о Тони.

Опрос уже приближался к концу, когда врач неверными шагами присоединился к нам. Он упал в кресло, издал несколько звуков и закрыл глаза, как будто собирался заснуть. Помощник прокурора призвал его к порядку.

– Послушайте, Эрнест, мы ждем вашего заключения.

Врач выпрямился, поочередно посмотрел на всех нас, лотом, будто вспомнив, что привело его сюда, начал говорить нудным голосом:

– Это самоубийство, вне всякого сомнения, самоубийство. Смерть от удушья. На теле нет никаких признаков насилия, никаких1 следов, за исключением следов веревки. Я предполагаю, что смерть наступила около трех часов утра…

Он немного ошибся в своих вычислениях, потому что я точно знал, что Мэри Лоувел была жива и в половине четвертого. Но это сейчас не имело никакого значения. Все специалисты знают, что невозможно в точности указать час смерти.

Помощник прокурора торопился. Обменявшись взглядами с полицейским, он встал:

– Я не вижу оснований больше задерживать вас.

Слушание дела в десять часов утра в понедельник в суде в Ветеле. Прошу вас всех присутствовать.

Он окинул нас спокойным взглядом и закончил:

– Судя по нашим впечатлениям, это будет лишь простая формальность. Мы будем рассматривать это дело как самоубийство.

Они попрощались и вышли. Глен и Миле поддерживали Эрнеста, который определенно предпочел бы остаться в кресле. Через несколько минут обе машины отъехали.

Роберт Лоувел, провожавший их, вернулся и попросил Дулича и меня помочь ему перенести тело жены из гаража в ее комнату. Эта скорбная миссия отняла у нас не более пяти минут. Роза и Флосси занялись туалетом умершей. Я чувствовал себя очень скверно и собрался прогуляться к океану, чтобы привести в порядок свои мысли. Но тут Роберт Лоувел пригласил меня в свой кабинет.

Он включил свет, задернул шторы и закрыл дверь на засов. Потом подтолкнул меня к зеленой кушетке и уселся рядом. Его лицемерное лицо приняло выражение, которое трудно было определить. Он помолчал, потом, пожав мне руку, пробормотал конфиденциальным шепотом:

– Как ваши дела с Розой?

Мне очень захотелось врезать ему как следует вместо того, чтобы отчитываться о проделанной работе.

– Я не располагал временем, – ответил я осторожно. – Во всяком случае, миссис Дулич согласилась на прогулку и даже дала мне номер своего телефона. Я надеюсь чего-нибудь добиться…

Он издал что-то подобное довольному ворчанию, потом снял очки и стал протирать стекла засаленным платком. Затем, снова взял меня за руку и проговорил уверенным тоном:

– Настало время действовать.

Он вдруг встал, подошел к сейфу, открыл его, достал футляр, который, как я знал, был пуст, поднял крышку и грязно выругался.

Я приготовился к вспышке ярости и негодования. Но его реакция меня крайне удивила. На лице Лоувела было написано злорадство.

– Она не потеряла головы, – сказал он, протягивая пустой футляр. – Она догадалась, что я поставлю всех на ноги, и уничтожила улику.

Он резко захлопнул футляр и швырнул его на письменный стол. Потом нагнулся ко мне, жарко дыша прямо в лицо.

– Хорошенько послушайте меня, – сказал он. – Я позову их сюда и задержу под предлогом деловых разговоров. А вы тем временем поднимитесь в их комнаты и хорошенько все обшарьте. Я уверен, что колье там.

Я вытащил носовой платок, вытер лицо и спросил его с преувеличенной вежливостью:

– Фальшивое или настоящее?

Казалось, он даже не сразу понял, потом засмеялся и ответил:

– Конечно, фальшивое.

Я закусил губу. Совершенно забыл про это проклятое колье! Я взял его у Тони и сунул в карман своей пижамы. Там ли оно еще? Был сеанс любви с Розой, мое поспешное бегство после приезда мужа, повещенная в гараже… Все это заставило меня напрочь забыть о колье.

Не знаю, почему я ничего не сказал моему клиенту. Ответил только, что сделаю, как он хочет, и встал, чтобы отделаться от него.

Мы нашли Дуличей за завтраком в столовой. Я выпил кофе и; не увидев на столе ничего такого, что могло бы удовлетворить мой аппетит, направился на кухню. Выходя из комнаты, я услышал, как Лоувел пригласил Дуличей в свой кабинет. Ответ Виктора ускользнул от моего слуха, но я услышал шум отодвигаемых стульев, и когда я вернулся обратно в столовую с крылышком цыпленка в руке, комната была уже пуста.

Усиленно жуя, я подошел к кабинету Лоувела. Они все были там и о чем-то азартно спорили. Я повернулся и стал подниматься наверх.

Флосси укладывала Еещи.

– Я предполагаю, что у вас нет намерения оставаться здесь до понедельника? – спросила она.

– Нет, – ответил я. – Мы уедем тотчас же, как только это станет возможным. Но пока я хочу, чтобы ты немного посторожила на площадке.

Я нашел свою пижаму в ванной комнате. Карманы ее были пусты… Я потерял колье…

Очень заинтригованный, я вошел в комнату Дуличей, оставив Флосси дежурить на площадке. Я начал с их багажа. Чемоданчик Виктора меня совсем не интересовал. Два других чемодана, безусловно, принадлежали Розе и были тоже пусты. Вдруг я вспомнил, что видел в ванной комнате роскошный нессесер из свиной кожи. Открыв его, я увидел колье, небрежно брошенное на дно. Я не стал больше ничего осматривать, закрыл нессесер и вышел.

Вернувшись в свою комнату, я сел на диван и решил немного подумать обо всем. История казалась мне все более странной.

Откуда Роберт Лоувел мог знать, что колье находится в комнате Розы? Потом догадка, правда, немного запоздалая, промелькнула в моем мозгу. Мой клиент уверял меня, что Роза Дулич знает шифр сейфа. Тогда почему же, зная это, он не поменял комбинацию? Ведь это же было совершенно очевидно. Я начинал себя спрашивать, не отведена ли мне во всей этой истории роль простачка. Мой клиент становился мне все более антипатичен. Я никак не мог понять, чего он добивается, но прекрасно чувствовал, что он хотел воспользоваться мной для каких-то своих целей.

Только сейчас я почувствовал, как устал. Я решил сохранить у себя колье до более ясного положения дел и заявить Лоувелу, что я ничего не нашел. Позже будет видно.

Впоследствии, когда я рассуждал обо всем этом, то должен был признать, что действовал так ради того, чтобы выгородить Розу Дулич. Можно считать себя циником, но когда такая женщина, как Роза, отдается вам, невольно чувствуешь себя обязанным. Человеческая природа далека от совершенства, и я думаю, что частный детектив может стать абсолютно беспристрастным только в век роботов. И то вряд ли.

Флосси закончила сборы и стояла у окна.

– На улице такой же туман? – спросил я.

Она вздрогнула и повернулась в мою сторону.

– Да, такой же, – ответила она, – Но, надеюсь, это не помешает нам уехать?

Казалось, пол Хобби-Хауза жег ей ноги. Она все время говорила об отъезде. Я невольно пожал плечами и ответил, стараясь говорить убедительно:

– Безусловно, нет. Только не стоит торопиться.

Ее хитрая мордочка прояснилась.

– Может, мы сейчас и отправимся?

Я покачал головой.

– Нет. Мне еще надо сделать кое-что…

Она недовольно поморщилась, подошла ко мне и спросила, понизив голос:

– А что вы делали там, в комнате Розы Дулич?

– Я это объясню тебе несколько позже, – ответил я. – Сейчас не время… Будь умницей и подожди меня здесь.

Я вышел из комнаты и бесшумно спустился вниз.

В кабинете Лоувела все еще говорили. Мне очень хотелось бы знать, о чем они так горячо спорили, но риск был слишком, велик, и я не решился подойти к двери и подслушать.

Я вышел из дома и медленно направился к гаражу. Туман был таким плотным, что и в десяти шагах ничего не было видно. Дверь гаража так и осталась открытой, веревку сняли с трубы и, вероятно, унесли флики. Скамейка была поставлена на место, и только большое пятно на стене напоминало о трагедии с Мэри Лоувел.

Я засунул колье под заднее сидение своей машины и направился было к дому, но передумал и решил дойти до павильона. Мне хотелось выяснить, дома ли Полли.

Ставни в кабинете Лоувела были открыты. Я остановился под окном, надеясь, привлечь внимание моего клиента. Но он меня не заметил, и я решил вернуться в дом. Я сел в гостиной, не закрыв дверь, и стал ждать Лоувела.

Они появились несколькими минутами позднее. Дуличи расстались с моим клиентом у подножья лестницы и стали подниматься наверх. Лоувел пригласил меня в свой кабинет.

– Итак? – нетерпеливо спросил он.

Я с безнадежным видом развел руками.

– Я осмотрел все и ничего не нашел.

Он страшно покраснел, видно было, что он раздражен. Совершенно нерасположенный выслушивать его, я решил, что, если он позволит себе какое-нибудь неподходящее выражение на мой счет, я скажу, что отказываюсь заниматься его делом. Но ему все же удалось взять себя в руки, и он стал что-то глухо ворчать, шагая по кабинету, заложив за спину руки.

– Поймите, это колье представляет собой значительную ценность…

Я перебил его:

– Простите, но я что-то не очень понимаю. Если придерживаться тех сведений, которые вы мне сообщили в самом начале, то колье, находящееся в вашем сейфе, было поддельным. Тогда почему вы так нервничаете по этому поводу?

Он остановился и посмотрел на меня с явной неприязнью.

– Вы и в самом деле плохо соображаете, – сказал он. – Как я теперь могу доказать, что это ожерелье было подменено на фальшивое, если и оно тоже исчезло?

– Еще не все потеряно. Если миссис Дулич подменила колье, то мы скоро это обнаружим.

Странный свет зажегся в его выпуклых глазах. Он вдруг бросился ко мне и схватил за отвороты пиджака.

– Вы согласны продолжать? – спросил он. – Я боялся, что вы меня бросите… после этой истории.

– Я охотно буду продолжать. Достаточно нам договориться…

Он снова напустил на себя важный вид, как тогда, в моем кабинете. Вероятно, его предки были шотландцами.

– Итак, вы увидитесь с Розой на будущей неделе в Нью-Йорке. Вы должны стать ее любовником…

Я отступил на шаг.

– Минуту, – сказал я. – Прежде всего нам надо договориться…

Выражение гнева пробежало по его лицу, но против своей воли он вынужден был смириться.

– Я вас слушаю…

– Вы мне дали пятьсот долларов, которые покрывают мою работу до понедельника. Мы договорились, что после этого я скажу вам, согласен ли я продолжать работу и на каких условиях. Я говорю вам, что согласен, и назначаю цену в тысячу долларов. Минуту… Но это не окончательная цена. В случае, если текущие расходы того потребуют, я попрошу у вас дополнительной оплаты.

Он стал совсем зеленым и с силой сжал руки. Потом подошел к окну, продолжая конвульсивно сжимать руки за спиной, и, наконец, повернулся ко мне.

– Вы опять берете меня за горло, – сказал он, – вы ведь прекрасно знаете, что у меня нет другого выхода. Но я хочу вам сделать встречное предложение. Я дам вам тысячу долларов, но за эту цену вы также обязуетесь найти и моего сына, идет?

Я не совсем понял, что он хотел сказать этим «обязуетесь найти моего сына». У меня было свое мнение по этому поводу, и после недолгого раздумья я согласился на его предложение.. Он, казалось, вздохнул с облегчением. Но так как он не выказывал ни малейшего желания достать свой бумажник, я решил напомнить ему об этом.

– Тысяча долларов должна быть внесена сразу же.

Он сделал нетерпеливый жест и запротестовал:

– Но я же не таскаю с собой так просто тысячу долларов!

– Выпишите чек на эту сумму, – предложил я, – а я получу деньги в понедельник утром.

Видимо, ему очень хотелось сказать, что он забыл взять с собой чековую книжку, но мой взгляд ясно показал ему, что я разгадал его мысли. Он съежился, как провинившийся школьник, и, сев за письменный стол, выписал чек и протянул его мне. Я внимательно его проверил. Лоувел не вызывал у меня никакого доверия.

На, письменном столе стояла фотография Тони. Я вынул ее из рамки и положил в карман. Он не потребовал у меня никаких объяснений.

– Теперь я возвращаюсь в Нью-Йорк, – заявил я, направляясь к двери. – Мы встретимся с вами в понедельник утром в Бетеле на судебном заседании.

– Вы даже не выразили мне свои соболезнования.

Удивленный, я повернулся к нему. У него сейчас, действительно, был очень опечаленный вид. Я поклонился и проговорил тихим голосом:

– Я от всего сердца сожалею, мистер Лоувел. Я могу себе представить, какая это для вас тяжелая утрата. Ваша жена была очаровательна…

Он выпрямился. Потом дрожащими пальцами вытер воображаемую слезу в углу правого глаза. Я быстро вышел из комнаты, иначе я мог бы наговорить много лишнего.

Узнав, что мы наконец покидаем этот зловещий дом, Флосси запрыгала от радости. Я не счел возможным постучать в дверь к Дуличам, чтобы проститься с ними. Мы все должны были увидеться в понедельник утром на судебном заседании.

Мы с Флосси прошли в гараж, бросили чемоданы на заднее сидение, и Флосси тотчас же устроилась поудобнее в машине. Ведомый неизвестным и необъяснимым чувством, я подошел к очерченному месту, где произошла драма, и посмотрел на трубу. Потом я поднял скамейку, поставил ее под трубой в том месте, где висел труп, и влез на нее. Мне с трудом удалось достать до трубы. Но Мэри Лоувел доходила мне только до плеча… Мне стало как-то не по себе.

Я достал из кармана зеркальце и положил его так, чтобы оно отражало свет и осветило бы трубу. На ней повсюду лежал слой пыли, и только то место, где висела веревка, было абсолютно чистым. Это показалось мне странным.

Как же получилось, что миниатюрная Мэри Лоувел смогла закинуть веревку на трубу? Ей это было очень трудно сделать, да и веревка оставила бы ясный след на таком толстом слое пыли.

Флосси удивленно смотрела на меня. Я слез со скамейки и стал обдумывать это обстоятельство. Мой взгляд пробежал по стене, я дотронулся до нее пальцами. Штукатурка… Твердая и царапающая.

И вдруг на меня снизошло какое-то просветление. Перед глазами было доказательство того, что Мэри Лоу» вел повесилась не сама. Это определенно было убийство. Вероятно, повесили уже мертвой или, во всяком случае, без сознания.

В самом деле, теперь я хорошо вспомнил, что и фотографии, сделанные полицией, подтвердят мою догадку, что тело висело от стены не далее десяти сантиметров. Повешенный всегда сильно дергается, прежде чем умереть, и Мэри Лоувел должна была бы сильно поцарапаться о жесткую стенку. А на ее теле не было ни малейших следов ушибов или царапин. Я вспомнил ее голые необычайно гладкие ноги.

Я поставил скамейку на то место, откуда взял, и совсем ошеломленный медленно подошел к машине и сел за руль. Флосси была совсем белой, и ее взгляд сказал мне, что она все поняла.

– Это же было не самоубийство, правда?

– Конечно нет, – ответил я. – Ее повесили.

Долгое время я сидел, положив руки на руль, и рассуждал, кто это мог сделать? Подозреваемых было мало. В сущности, из тех, кто находился в доме в эту ночь, только Тони мог сделать это.

Эта мысль привела меня в ужас. Мальчишка был мне антипатичен, но я не мог представить себе такой испорченности. Убить свою мать, да еще таким образом? Но, между тем, ведь он удрал…

Меня охватила холодная дрожь. Я резко захлопнул дверцу машины, включил мотор и стал маневрировать, чтобы выехать из гаража. Потом медленно объехал вокруг дома, чтобы выбраться на дорогу.

Ворота были открыты. Я невольно остановился и вылез из машины, приказав Флосси не двигаться с места. Надо было повидать Асланда, чтобы знать, что он из себя представляет.

Павильон, как, впрочем, и все в Хобби-Хаузе, был сделан очень добротно.

Здание было выстроено из кирпича и покрыто черепицей, как и вилла. В нем, должно быть, не менее двух комнат. На крыше, около трубы, кот из зеленого фаянса поднимал хвост и показывал зубы.

Я постучал в дверь и, не дождавшись ответа, вошел в дом. Дверь выходила прямо в квадратную комнату, вполне прилично убранную. Посредине комнаты за белым деревянным столом сидел мужчина. Трудно было определить его возраст. Ему могло быть и пятьдесят, и семьдесят лет. Его худое, восковое лицо было похоже на пергамент, седые волосы подстрижены щеткой, светлые глаза блестели беспокойным светом. В левой руке он держал маленькую птичку. С неприятным чувством я разглядел между его пальцами иглу.

Он молча смотрел на меня.

– Мое имя Питер Ларм, – заговорил я сдавленным голосом. – Я один из друзей мистера Лоувела, провел ночь на вилле. А вы, без сомнения, садовник Герберт Ас-ланд…

Его лицо прояснилось. Мохнатые брови поднялись восклицательным знаком. Он сделал несколько движений головой и ответил:

– Да, я действительно Герберт Асланд. Чем могу быть вам полезен?

Я подошел к нему с инстинктивной осторожностью. Сам не знаю почему, он напомнил мне змею. Я указал на птичку, крепко зажатую в его руке, и спросил:

– Что вы собираетесь с ней делать?

Он захихикал, и его взгляд устремился на голову птички с выражением удовольствия и садизма. Он ответил глухим голосом, размахивая иглой:

– Это мое излюбленное занятие,.. Я выкалываю им глаза и запираю в соседней комнате с котом. Потом влезаю на стул, чтобы подглядывать за ними в дверное окошко… Некоторые позволяют съесть себя немедленно… а некоторые держатся довольно долго. Рекорд – полтора часа. Это было просто замечательно!

Что-то заныло у меня в желудке. Тоном, не допускающим возражений, я приказал ему:

– Освободите птичку!

Он вдруг побледнел, как полотно, и с изумлением посмотрел на меня.

– Почему я должен это сделать? Что с вами?

Я потерял самообладание:

– Выпустите птицу немедленно, или я вас ударю!

Он осторожно положил иголку на стол, потом погладил птичку по голове, поднялся, оттолкнул ногой стул. Не глядя на меня, он проговорил:

– Вы меня извините, но я не понял, кто вы такой. – Потом, не дожидаясь моего ответа, продолжил: – Я долгое время жил в Японии… Научился там многим вещам… У них есть один секретный прием…

Он посмотрел на меня пронзительным взглядом.

– Да, я способен задушить кого угодно так, что он даже не успеет опомниться. И при этом не сможет даже сопротивляться…

Он заколотился от хохота. Сумасшедший? Театральным жестом он раскрыл руку и выпустил птичку. Потом обошел вокруг стола и направился ко мне.

– Сейчас я вам это продемонстрирую, – сказал он.

Я посмотрел на его руки, настоящие руки душителя. Он смотрел на меня так, будто хотел загипнотизировать. Его глаза… глаза сумасшедшего…

Без всякого предупреждения он вдруг выбросил руки вперед, к моему горлу, но я был готов к встрече. Я быстро отскочил в сторону, на лету перехватил его запястье и резко повернул. Он пролетел через стол и треснулся по другую сторону.

Он встал с пола с видом скорее удивленным, нежели рассерженным. Совсем как у ребенка, у которого не вышел какой-то опыт. Чтобы привести его в себя, я стал объяснять ему как можно спокойнее:

– Я прекрасно знаком с тем приемом, о котором вы говорили… Это действительно секретный прием с варварским названием, и похоже, что мне он знаком лучше, чем вам. Так что, бросьте это… Когда вы видели миссис Лоувел в последний раз?

И вдруг я понял, что он не слышит меня. Он пристально уставился на какую-то точку на паркете позади меня. Я повернулся… Это была птичка с парализованными крылышками, которая не могла улететь и осталась здесь.

Асланд перехватил мой взгляд и бросился вперед, но я успел вытянуть ногу, он споткнулся, упал плашмя на живот, ругаясь, как безумный.

Я широко открыл дверь и выгнал птицу наружу, глядя, как она большими скачками направилась к кустам с розами. Потом я вернулся к этому столь «приятному» человеку..

Он сидел на паркете и смотрел на меня без малейшего стыда. Я подчеркнуто повторил:

– Я хочу знать, когда вы видели миссис Лоувел в последний раз?

Самым естественным тоном он ответил:

– Я ее видел вчера вечером, около семи часов, она приходила предупредить меня о вашем приезде.

– А позже она не приходила?

Он отрицательно покачал головой, потом попросил у меня закурить. Я протянул ему сигарету и продолжал спрашивать:

– А где Полли?

– Она вернулась сегодня утром в Нью-Йорк с поездом, отходящим в половине седьмого.

– Вы ее видели перед отъездом?

Oil снова покачал головой.

– Нет, я сказал ей, чтобы она меня не будила. Но ее чемодана здесь нет, следовательно, она уехала.

– Ее адрес в Нью-Йорке?

Он вдруг вскочил рывком, как будто его кто-то укусил, и снова хотел кинуться на меня, но, видимо, вспомнив уже полученный урок, сдержался. С перекошенным от злобы ртом, он стал вопить:

– Вы один из тех типов, которые все крутятся вокруг нее. Вы все хотите спать с ней… Ко мне с этим не обращайтесь!

Я попробовал его успокоить:

– Вы ошибаетесь. Ваша дочь, безусловно, красива, но совсем не по этой причине, я хочу повидаться с ней… Дайте мне ее адрес.

Подчеркнутым жестом он скрестил руки и с ненавистью посмотрел на меня.

– Никогда!

Я находился в тупике. Ведь не мог же я в самом деле силой выбивать у него адрес дочери. На вилле были люди, да и Лоувел не понял бы моего поступка. Я искал выход, какую-нибудь возможность убедить его, когда он вдруг заговорил злобным тоном:

– Хотел бы видеть вас: выколотыми глазами в комнате с тигром.

Без сомнения, с таким типом трудно договориться. Я пожал плечами и вышел из комнаты, сильно хлопнув дверью.

В сущности, он отлично мог применить свой прием к миссис Лоувел, но было совершенно ясно, что додуматься до того, чтобы инсценировать самоубийство, у него не хватило бы смекалки. Он недостаточно хитер для этого.

Я направился к машине и увидел Розу Дулич, в одиночестве идущую по парку, окутанному туманом. Она увидела меня и остановилась, поджидая. Казалось, она уже совершенно забыла приятные минуты, проведенные нами прошлой ночью. Холодно посмотрев на меня, она сказала:

– Я считала, что вы уже уехали, по крайней мере, четверть часа тому назад.

– Мне необходимо было повидаться с Асландом, – ответил я. – Как вы можете держать у себя на службе такого эксцентричного человека? Это же очень опасный сумасшедший.

Она не выказала никакой реакции на мои слова.

– Он превосходно справляется со своими обязанностями, к тому же не вы ведь оплачиваете его содержание.

– Совершенно верно, – засмеялся я. – Пусть Бог сделает так, чтобы вы никогда о том не пожалели… Вы знаете, по какому адресу живет Полли Асланд в Нью-Йорке?

На ее лице появилась неприязненная улыбка, и она ответила, оглядывая меня с головы до ног:

– Роберт, насколько мне известно, поручил вам найти своего сына?

Я понял, что она уже знает, что я частный детектив. Ее гордость, видимо, страдала. А может быть, считала частных детективов неподходящим для себя обществом и теперь жалела о том, что занималась со мной любовью. Я решил не останавливаться на этой теме.

– Это неважно. Вы монете дать мне ее адрес, да или нет?

Неожиданно она расслоилась и сделала усталый жест:

– Почему мы так смотрим друг на друга? Теперь я знаю, кто вы такой, но, в сущности, это не имеет особого значения. Полли живет в Восточном районе, на Лакония-стрит, 49, или 59. Я точно не помню.

Видя, что она смягчилась, я решил использовать это.

– Между нами говоря, ты уверена, что Мэри покончила с собой?

Она долго, как-то искоса, смотрела на меня, как бы расценивая, до какой степени можно довериться мне. Потом решительным тоном ответила:

– Роберт жил двойной жизнью. У него была, еще одна семья с женщиной, которую он для удобства выдавал за свою секретаршу.

– Кто эта женщина?

Она некоторое время колебалась, потом посмотрела в сторону виллы и быстро проговорила:

– Кора Вилнер. Она живет на Тридцать пятой улице… Я не помню номера ее дома, но это как раз на углу Седьмой авеню…

Я собрался поблагодарить ее, когда из тумана раздался голос Виктора Дулича:

– Роза… Что ты тут делаешь?

Она крепко сжала мою руку и прошептала, прежде чем уйти:

– В понедельник утром. Я хочу обязательно увидеть тебя на будущей неделе.

Она ушла, а я отправился к своей машине.

Флосси крутила ручку радиоприемника. По своей всегдашней привычке, она поджала под себя ноги на сиденье. Эта манера всегда страшно меня раздражала, но так как она оставалась глуха к моим протестам, мне только и пришлось ей сказать:

– Сними хоть, по крайней мере, туфли, чтобы не испачкать подушки.

На сей раз совершенно беспрекословно она выполнила мою просьбу, мы выехали на дорогу, ведущую в Ветел. Туман не проходил, и мне пришлось включить фары.

Звуки джаза заполнили машину. Флосси повернулась ко мне и проговорила убежденным тоном:

– А вы знаете, шеф, всю свою последующую жизнь я буду вспоминать ту ночь, которую вы провели со мной в одной постели.

Я не знал, говорила ли она это серьезно или просто разыгрывала меня, желая поддразнить. В сущности, мне это было совершенно безразлично. Тем же тоном, не вымазывая никакого раздражения, я постарался уверить ее:

– Я тоже никогда этого не забуду, Флосси. Такое ведь не забывается.

И, чтобы оборвать этот не совсем приятный для меня разговор, я нажал на акселератор. Туман вдруг разорвал свою пелену, дорога была пустынной, и я ехал, свободно предаваясь своим мыслям..