Проснулся я после семи. Сон не принес облегчения, и я чувствовал себя отвратительно. Я заставил себя принять душ и переоделся. Хотелось кофе, но я боялся, что, если промешкаю, мне могут помешать видеться с Жанной, а я стремился к действиям. До 58-й улицы было недалеко, и я пошел пешком.

Стояло тихое утро. Из-за угла выехал грузовик с газетами, оставив на тротуаре упавшую пачку. Я заметил крупные заголовки «Дулитч». Через несколько минут об этом будет знать весь город. Теперь мы все – фигуры для обозрения: отец с разбитым сердцем, его жена, загадочная жертва и сын-убийца. Теперь мы стали публичной собственностью.

У дома Ронни никого не было. Я позвонил. Открыл Джонсон. Он был без формы, что свидетельствовало о несчастье в доме. Фелиция всегда шутила, что он родился в ливрее. Сейчас это был старик, ошеломленный, растерявшийся. Его лицо говорило о происшедшей трагедии.

– Ужасное несчастье, Джонсон, – сказал я.

– Не могу поверить, не могу…

– Мне надо повидаться с Жанной Шелдон. Она дома?

– Да, наверху у родителей. Мистера Билла арестовали?

– Да.

– Я должен был рассказать о мистере Билле, ведь он это говорил.

Может, он меня уже ненавидел? Ведь я – отец убийцы Ронни и должен возбуждать в нем только ненависть,

– Конечно, вы обязаны сказать все, у меня к вам нет претензий.

Я хотел пройти наверх, но вдруг старик попросил меня:

– Прошу вас, мистер Дулитч, поговорите с мисс. Ан-ни, я с трудом уговорил ее лечь в постель. Она совсем не может спать, ничего не ест. Вас она уважает, только вас она послушается.

Ни я Анни, ни она мне помочь не могли, но я решил выполнить просьбу старика.

Проходя мимо гостиной, я содрогнулся. Весь этот дом, совсем недавно наполненный жизнерадостностью Ронни, сейчас казался пустой скорлупой. Джонсон проводил меня до самой комнаты Анни и открыл дверь.

– Вы посмотрите, мисс Анни, кого я к вам привел. Сейчас принесу кофе, вот вы и позавтракаете…

Я чувствовал себя не в своей тарелке. Как Анни могла смотреть на меня? Видимо, как на человека, давшего жизнь чудовищу? А для меня каждый человек был потенциальным врагом, потенциальным убийцей Ронни, потенциальным предателем, охотящимся за жизнью Билла. Даже на Анни я не мог смотреть без подозрительности.

Но это была не Анни… Передо мной сидела, откинувшись на подушки, старуха. Она выглядела, как смертельно больной человек. Но одного не было в ее лице – враждебности.

В спальне Анни мне приходилось бывать и раньше, поэтому я сразу заметил, что в этой комнате что-то изменилось. Я стал всматриваться и наконец понял, что со столика Анни исчезли две карточки: Ронни и ее умершего жениха. Я вообразил, что она спрятала карточки в ящик стола, символизируя этим, что и ее жизнь закончилась.

Она указала мне на край кровати. Я присел.

– Ты знаешь, Анни, что я чувствую? Ведь я любил Ронни.

– Да, ты был ему искренним другом.

– И он мне, Анни. Но ты не должна сурово осуждать Билла. Он не убивал Ронни.

Она посмотрела на меня с изумлением.

– Но, Жак…

– Вчера вечером я думал, что это сделал он. Но потом Билл мне все рассказал. Револьвер он взял с собой для защиты: Бравада мальчишки. Ронни был прав, что выбросил его из дома. Но Билл не убивал. Он ушел отсюда за час до убийства и бросил здесь револьвер.

В этот момент я стремился только к одной цели: убедить Анни. Передо мной стояли уверенное лицо Траста, бегающие глаза Артура Фридлянда, я думал о тысячах граждан, читающих сейчас газеты и осуждающих Билла. И мне очень хотелось хотя бы одного человека убедить в невиновности моего сына.

– Но ведь они его арестовали, – возразила она.

– Да, у Транта имеются доказательства, а у меня пока их нет. Но я хочу доказать и докажу, что Билл не убивал. Анни, ты хочешь мне помочь?

– Помочь тебе?

– Не мне, ему. Может быть, ты вспомнишь еще какие-нибудь факты. Что ты делала после того, как мы встретились в холле?

– Что я делала? – она перебирала пальцами угол одеяла, всматриваясь в одну точку, словно снова переживая кошмар.

– Я была испугана, понимаешь, Жак. Какая ужасная сцена с Биллом! Я хотела пройти за тобой в гостиную, но Ронни… я никогда не видела его в таком состоянии. Когда же я услышала ругань в твой адрес и его угрозы уничтожить издательство, я ушла в свою комнату. Но одиночество было невыносимо, и я уехала к Гвендолен Спейглн.

– К Гвендолен?

– Да, она приглашала меня на ужин. Мы давно дружны. А когда я вернулась, то увидела тебя и полицию.

– Больше ты ничего не знаешь?

– Нет, Жак, не знаю. Ничего, что могло бы тебе помочь…

Пришел Джонсон с дымящимися чашками.

– Ну, хорошо, Джонсон, я выпью кофе, можешь идти. Спасибо.

Она подождала, когда он уйдет, и тихо спросила:

– Ты в самом деле уверен, что Билл не виноват?

– Да, уверен.

– Но ведь это ты его сам же и выдал. Так мне сказали. Когда ты пришел, увидел распростертого Ронни и револьвер, ты вызвал полицию.

– Да, тогда я так думал и считал, что он должен за это заплатить. Ты должна меня понять. Эта история с полицией, мои с ним ссоры… Я думал, какова мать, таков и сын. И из-за этого погиб Ронни! Я простить себе этого не могу!

– Не можешь простить! Жак, ну почему ты всегда берешь на себя вину других? Ты выдал Билла, потому что думал, что он убил Ронни. Это твоя обязанность, что же ты себя мучаешь?

– Да, конечно, я великолепный человек, моя жена выскочила в окно, и сына арестовали по подозрению в убийстве!

– Слушай, Жак! Почему ты все грехи взваливаешь на свои плечи? По-твоему, ты один во всем виноват. Все кругом безупречны, а ты один виноват во всем. Это все из-за Фелиции. Ах, если бы ты мог понять…

– Что понять?

– Ты любил Фелицию так же, как и я. Это была прекрасная любовь, а сейчас?

– А что сейчас?

– Сейчас ты ненавидишь и ее, и себя. Ты все обратил против себя.

– Я стараюсь не думать о Фелиции.

– Но это тебя угнетает. Это испортило ваши отношения с Биллом.

Я не мог продолжать воспоминаний о Фелиции. Мне нужно было думать о Билле.

– Анни! Давай прекратим. Фелиция – это старая история.

– Потому что она умерла? – придирчиво спросила Анни. – Значит, и Ронни тоже старая история?

– Нет, конечно. Анни, мне надо увидеться с Жанной, может быть она что-нибудь знает? До свидания, Анни.

– До свидания, Жак, но не надейся очень… Что прошло, того не вернешь. А я… Должна же я о ком-то заботиться? Кроме тебя у меня никого не осталось.