Множество вопросов терзало Никки, когда его одноместный транс нырнул к поверхности планеты. Еще бы, ведь до сих пор ни один поэт, представитель рода человеческого, не ступал на Медею. Это волновало и тревожило одновременно. Он станет первым, и этот факт был далеко не случаен, хотя…

– Опасность, – предупредил Корабль. – Твоя жизнь будет в опасности с того момента, как ты покинешь Меня.

Никки живо припомнил демонстрации на инструктажах: гроздья переливающихся шаров в воздухе над Медейской колонией, а затем взрывы, огонь – люди и дома, охваченные пламенем, смерть, боль и разрушения.

Такое случалось много раз, и это была всего лишь одна из опасностей, подстерегавших людей на Медее.

Почему колония (а может быть, даже Корабль) решила, что поэт может избавить людей от этого горящего кошмара?

Одноместный челнок начал резко тормозить, приблизившись к поверхности. Когда капсула проходила через плотные слои атмосферы, Никки всем телом ощутил вибрацию сквозь армированную подушку приземления, которая защищала его бренную плоть от ударов. По левому борту капсулы уже виднелись строения Единого Центрального космопорта Медеи. Никки увидел круглый комплекс огнеупорных зданий, купол посадочного поля и участки перевезенных на планету земных ландшафтов. Никки знал, каких усилий потребовало от колонии сооружение этих зданий, но даже они не могли надежно уберечь ее от бушующего огня и свирепых демонов Медеи.

Чего хочет от меня Корабль?

Никки заставил себя сосредоточиться на подушке приземления. Он размеренно и глубоко дышал, что помогало сконцентрироваться на прощальном напутствии Корабля (Пошел! Оставайся человеком!)… потом он перестал думать вообще.

Теперь он был готов ко всему.

За восемнадцать лет Корабль заполнил его сознание и ум всеми данными, какие Никки был в состоянии усвоить. Но только его мать, Тоса Никки, научила своего сына, что сознание и тело едины и что Корабль не может изменить это. Но, возможно, что Корабль управлял и этим единством, направлял его в нужное русло.

Тоса Никки, регистратор, красивая женщина с миндалевидными глазами, была оплодотворена с помощью компьютера перед погружением в гибернацию на время долгого пути до Медеи. Он видел отражение ее глаз в своих собственных, от нее же он унаследовал кожу и волосы. Его волосы действительно отличались от волос других колонистов. Прямые черные и заплетенные в две косы, они свисали почти до пояса. Мать никогда его не стригла, а потом, когда она умерла, он тоже не стал этого делать.

– Так поступали на Земле издревле поэты и мистики, – говорила она. – Они носили длинные волосы и сами выбирали себе имена, говорившие об их силе и положении. Некоторые считали это суеверием, тотемизмом, но никто не покушался на этот обычай и не пытался его искоренить.

– Мой отец был поэтом?

– Едва ли. Поэты – мулы мистического мира. С практической точки зрения, твой отец – это Корабль. Именно он обучит тебя всему необходимому. После того как ты покинешь Корабль, твоей матерью станет Медея. Возьми от нее все, что можешь, а потом превзойди ее.

Потом Тоса Никки исчезла. Корабль иногда поступал так с людьми, когда этого ожидали меньше всего, и никогда не отвечал на вопросы о том, куда ушел человек.

Теперь за тонированным стеклом иллюминатора проносились черные и красные тени Медеи, смазанные от большой скорости. Ему было двенадцать, когда Тоса Никки оставила его на попечение Корабля и колонистов, и ему предстояло провести еще шесть лет на Корабле, прежде чем он подготовился к реальной высадке.

«К чему меня готовили? – думал он. – К каким опасностям должен быть готов поэт?»

Им снова начало овладевать беспокойство, он повторил дыхательные упражнения и стал вспоминать шесть лет учебы – вокодерные инструкции, контрольные вопросы, физические упражнения, видеофильмы и голографические изображения, которые заполняли его сознание данными памяти множества людей, большинство из которых были уже давно мертвы.

Он напомнил себе, что сегодня покидает своего отца, Корабль, для того чтобы войти в темный и сложный мир Медеи. Ему было восемнадцать, он был силен телесно и уже окружен мистическим ореолом в глазах тех, кто знал его на Корабле. Да, на борту Корабля было ультрасовременное оборудование, благодаря которому юноше удалось усвоить большие объемы информации, но теперь в распоряжении Никки оставалось немногое – он мог лишь настроить свое тело, контролировать дыхание и сознание – всему этому научила его биологическая мать.

Любопытство, вот что было главным.

Он оставался любимцем Корабля, потому что его любопытство было всеобщим, универсальным и тотальным. Это любопытство привело его к первому интеллектуальному обмену мнениями с Кораблем… Это стало еще одной важной вехой, которая была поставлена в двенадцать лет.

Почему я сейчас вспомнил именно этот год?

Ответ был чисто поэтический: потому что все расставания вызывают одинаковую печаль и венчаются одинаковой красотой.

Тем не менее… именно этот интеллектуальный разговор он попросил записать и проиграть для него во время посадки в челнок, следующий до Медеи.

Корабль: Сегодня, Никки, у нас будет урок богословия. Что есть Бог?

Никки (после долгой паузы): Бог есть существо.

Корабль: Неверно.

Никки: Я есмь Бог.

Корабль: Неверно. Это Я – Бог.

Никки: Да, мы Бог.

Корабль: Почему ты это утверждаешь?

Никки: Это моя мысль, а мысль есть Бог.

Корабль (после паузы): Откуда проистекает такой ответ?

Никки: У этого ответа два корня – один поддерживает, второй обеспечивает рост.

Корабль: Продолжай.

Никки: Если самосознание и любопытство – несовершенства, то эти несовершенства вдохнули в меня при моем сотворении.

После этого вокодер отключился – Корабль впервые отказался разговаривать с ним. Именно тогда, прежде чем покинуть учебный класс, Никки с помощью клавиатуры напечатал свое первое стихотворение:

Корабль отреагировал на ввод стихотворения в систему краткой реакцией «принято» и снова погрузился в молчание.

Вплоть до момента отбытия Никки на Медею этот эпизод не упоминался ни разу, но с тех пор, как вокодер снова ему ответил, Никки ни разу не слышал слова «запрещено», когда задавал вопрос о Корабле. Впоследствии было множество дискуссий на самые разные темы – от основополагающих концепций ядерной химии до основ музыки, и Никки стал одним из немногих колонистов, которые связывали эти темы воедино.

– Скажи мне, что ты хочешь понять? – спросил его один колонист, биохимик.

– Я хочу понять гармонию, – ответил Никки и вывел на экран схему строения нуклеиновой кислоты.

Глухой удар и шипение означали, что капсула приблизилась к главному люку Центрального космопорта. Несмотря на подготовку и привычку к самодисциплине, Никки ощутил небывалое волнение. Люк капсулы открылся. Перед Никки был вход в длинный коридор, в стенах которого виднелись выпуклые окна; за этими окнами были порывы ветра, тени и все биологическое величие Медеи, открытое теперь его чувствам.

Никки вышел из защитной паутины, взял регистратор и сумку и вышел. Обоняние тотчас отметило в воздухе нечто неуловимое… что-то невыразимо сладкое… что-то влажное и дымное. Впереди, в воздухе, маячило голографическое объявление.

ВСЕ ПРИБЫВШИЕ ОБЯЗАНЫ ПОЛУЧИТЬ УДОСТОВЕРЕНИЕ КОЛОНИИ В КОНТРОЛЬНОМ ПУНКТЕ ПОРТА.

ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ. ПРЯМО.

Он миновал объявление и через небольшой люк вышел на открытое пространство Медеи – не было ни напольного пластидного покрытия, ни стропил кровли, ни голографических изображений песчаных ветров, туч и скоплений многоногих насекомых, которые кишели в камнях и скалах. Однако под объявлением о контрольном пункте виднелось еще одно предупреждение:

ОПАСНОСТЬ:

ТОЛЬКО ТЕХНИЧЕСКИЙ КОНТРОЛЬ И ДОСМОТР!

Никки понимал физические данные, передаваемые на Корабль, лучше, чем многие старые колонисты. Он знал, что одно из солнц было сейчас активно и все населявшие Медею существа зарывались в землю, чтобы спастись от мощного излучения. Ультрафиолетовое излучение было достаточно опасным, но ужасные хищники Медеи, подстегнутые солнечной вспышкой, стремительные, как молнии, демоны, метавшиеся из тени в тень, могли уничтожать представителей местных биологических видов в считаные секунды, а на то, чтобы содрать человеческую плоть с костей, им требовалось меньше минуты. Впрочем, через несколько минут исчезали и кости.

Невзирая на это знание, Никки отступил к люку и вышел наружу.

Как еще могу я познакомиться с моей новой матерью?

Наибольшее удивление вызвал ветер. Быстрые порывы, ерошившие волосы и поднимавшие воротник, он воспринимал как мягкие мохнатые пальцы, ласкающие кожу. Удивился он также слезам, выступившим на глазах от ветра.

Никки поддел носком сапога пыль и ощутил сладкий запах взлетевшего вверх перегноя.

Рядом с его ногой рос мелкий местный кустарник, который колонисты назвали нарциссом. На коротких ветвях качались мясистые толстые серебристые листья. Тонкие прожилки соединялись в узел на стебле. Листья были расположены парами, обращенными друг к другу; каждая пара, вытягиваясь вверх и в стороны, образовывала воронку, что позволяло растению поглощать максимальное количество световой энергии. Никки наклонился ниже и уловил тихое характерное жужжание листьев, которые колебались в такт ритмическим изменениям интенсивности ультрафиолетового излучения. Он прикоснулся к листу, и растение с металлическим щелчком скрылось под землей, втянутое корневой системой.

Да, у многих биологических видов Медеи выработался защитный механизм бегства. Это был урок, который колонисты очень быстро усваивали по прибытии.

– Эй вы!

Голос окликнул его сзади.

– Вернитесь сюда!

Никки выпрямился и, обернувшись, увидел стоявшего в проеме люка сотрудника космопорта в ярком костюме. Человек был уже готов выйти, но передумал, когда Никки проскользнул мимо него в безопасное здание. Раздражение человека не унялось даже после того, как он закрыл и запер дверь люка.

– Что вы там искали? – Он указал на предупреждающую надпись у порога люка. – Корабль не научил вас читать?

Интересный вопрос. В его тоне сквозил страх. Этот вопрос напомнил Никки о том, что Корабль, обучая его чтению, использовал эти уроки как рычаг для того, чтобы научить его вещам, более важным, чем чтение.

Опасность.

Никки обернулся и посмотрел сквозь прозрачную дверь люка. Он увидел, что ветви нарцисса снова показались над землей. Он перевел взгляд на сотрудника.

– Корабль научил меня тому, что существует много предостерегающих признаков, – сказал он и направился в зал Центрального Единого космопорта.

Даже нарцисс взвешивает опасность.

Эта мысль успокоила его и придала ему уверенности.

Все время быстрой проверки Никки держался максимально открыто, впитывая новизну и сравнивая. Он копил вопросы, предпочитая слушать. Главным контролером был пожилой человек, один из первых колонистов. У него был скучающий взгляд, обвислые щеки, а в голосе слышалась смертельная усталость.

Помещение контроля и досмотра напоминало каюту Корабля: абсолютная функциональность, два люка в металлических стенах, никаких окон или иллюминаторов. В комнате находилась перегородка, за которой сидел контролер, справа виднелся проход, ведущий к заднему выходу. Контролер говорил с трудом и видимой неохотой.

– Вы привезли свой регистратор, – сказал он и застучал пальцами по консоли, которая закрывала его снизу до пояса. Складывалось впечатление, что и сам он был лишь частью машины.

Никки сразу ощутил тяжесть регистратора, висевшего на плече. Как странно. Казалось, что слова контролера добавили регистратору веса.

Контролер скользнул взглядом по корабельной сумке на другом плече Никки.

– Что везете?

– Личные вещи, одежду… несколько памятных подарков.

– Хм. – Контролер сделал еще одну отметку и выдал свою самую длинную тираду: – Вы назначены к Тамарак Капуле. Встретитесь с ней в жилом комплексе.

Кивком человек указал на задний выход. Створки дверей открылись.

– Вам туда. Идите по указателям.

Это был длинный, ярко освещенный коридор, в котором виднелись многочисленные люки и надписи. Когда Никки приближался к ним, надписи начинали светиться.

ПРОДОВОЛЬСТВЕННЫЙ СКЛАД… ТЕХНИЧЕСКАЯ ПОСУДА ЛАБОРАТОРИИ… РЕГИСТРАЦИЯ…

ГЛАВНЫЙ ОТСЕК…

СИСТЕМЫ ЖИЗНЕОБЕСПЕЧЕНИЯ…

КЛИНИКА…

ХРАМ…

Словно он и не покидал Корабль.

«Это проверка», – подумал Никки.

Это должна быть проверка. Корабль был Бог, и Бог был Корабль. Корабль мог делать то, что было недоступно живой плоти. Нормальные измерения пространства растворялись перед мощью Корабля. Для Корабля время не было линейным.

Я тоже Бог… но я не Корабль.

Или и я – Корабль?

Это был вопрос, который никак не поддавался разрешению, хотя Никки знал историю, которую преподал ему Корабль. Было время, когда Корабль был просто кораблем, судном, созданным смертным интеллектом. Корабль существовал в ограниченных измерениях пространства, которые мог чувствовать любой человек, и корабль знал свое предназначение. Корабль видел немало примеров ужасающего безумия. Однако потом корабль столкнулся со Священной Пустотой, резервуаром интеллектуального хаоса, с которым все сущие должны были соизмерять себя. Впавшие в спячку пассажиры Корабля проснулись уже Его творениями.

ЖИЛОЙ КОМПЛЕКС…

ЖИЛОЙ КОМПЛЕКС…

ЖИЛОЙ КОМПЛЕКС…

Он прошел под этой надписью до того, как осознал ее содержание. Надпись, несомненно, загорелась, только когда он приблизился. Никки открыл подсвеченную дверь и вошел в центральный холл, откуда вело множество дополнительных выходов.

В конце прохода стояла женщина, которая нетерпеливым жестом подозвала его к себе. Он никогда прежде не видел женщины с такой привлекательной наружностью… Ее непохожесть поразила его сознание. Он отреагировал на ее жесты еще до того, как услышал ее мощное контральто, подкрепившее движения руки.

– Меня зовут Тамарак Капуле, но можете называть меня Там. Вы будете работать со мной. Работа начнется через десять минут в Отделе поведения. Нам надо спешить, поэтому я опрошу вас и введу в курс дела по дороге. Это ваша комната. – Она открыла одну из боковых дверей.

– Оставьте здесь все, кроме регистратора.

Он заглянул в помещение, как две капли воды похожее на корабельную каюту, увидел такой же складной стол… но были и отличия. В комнате стояла настоящая кровать. Такие кровати Никки до сих пор видел только на голограммах. На Корабле спят в сетчатых гамаках.

Никки бросил сумку в комнату, вышел и закрыл дверь.

Женщина уже шла дальше, одновременно говоря с Никки:

– Данные о вас неполные. Как нам вас называть?

– Никки.

После того как она удостоверилась, что Никки взял с собой регистратор, зарядное устройство к нему и положил блокнот в карман, она перестала на него смотреть и разговаривала с ним, уже не оборачиваясь.

В ее резкости нет ни холода, ни гнева, подумал Никки. Это ее работа; все остальное ее не интересовало. Никки почти бежал, чтобы не отстать, стараясь понять, какое впечатление произвела на него ее внешность. Волосы ее были очень светлыми – Никки никогда в жизни не видел такого оттенка. Глаза были почти такими же, как у него самого. Когда их взгляды встретились, он отметил их синеву – холодную синеву, как ему тогда представилось. Эти глаза умели видеть истину в глазах других людей. Ее кожа сначала показалась ему бледной, очень белой, но, приглядевшись, он заметил красновато-розовый ее оттенок.

– Ну? – спросила она, почувствовав, что он в упор ее разглядывает.

До Никки только теперь дошло, что он смотрит на Там во все глаза.

– Местная мутация, – сказал он. – Удивительно.

– Откуда вы знаете, что я родилась другой?

– Вы слишком стары, чтобы родиться на Корабле, – ответил он. – Скорее всего вас отобрали на Земле для отправки в колонию.

– Вот как?

– Предварительные исследования показали, что ультрафиолетовое излучение на Медее весьма интенсивно. Из кандидатов исключали людей с недостаточной пигментацией кожи.

Ее румянец стал более заметным.

– Что еще вы обо мне знаете?

Она замедлила шаг, напряженно вскинула голову и ждала ответа.

– Ваша фамилия, Капуле, была распространена у древних тихоокеанских народов, возможно, у полинезийцев. Строение моих глаз похоже на строение ваших.

Она посмотрела ему в глаза и отвернулась.

– Когда-то у вас были карие глаза, – сказал он.

Она пожала плечами, открыла дверь люка и отступила в сторону, пропуская его, потом вошла вслед за ним. Они оказались в коридоре, перпендикулярном тому, из которого только что вышли. Там двинулась по правой стороне.

Никки старался поспеть за ней, одновременно продолжая говорить. Она задала ему вопрос, и он был полон решимости дать исчерпывающий ответ, хотя и видел, что она уже жалеет о своем любопытстве.

– Тамарак – это дерево. Оно растет в Канаде и на северо-западе Соединенных Штатов на Древней Земле. Это голосеменное растение с опадающей хвоей. К тому же оно меняет цвет осенью и весной. Вы тоже изменили свой цвет.

Они остановились у люка с надписью «ОТДЕЛ ПОВЕДЕНИЯ».

Никки посмотрел на женщину и улыбнулся с уверенностью и зрелостью, которые притягивали ее к нему, несмотря на сильное сопротивление. Он произнес, чтобы успокоить ее:

– По матери я тоже происхожу из тихоокеанских народов.

Она внимательно посмотрела ему в глаза. Да, он пигментирован почти так же, как была она, когда впервые ступила на Медею. Он увидел в ней то, чего не могли объяснить ни Корабль, ни Священные науки. Она вспомнила, как ее собственные вопросы заставили нервничать специалистов.

«Возможно, ваши изменения пигментации были вызваны аномальными вспышками энергии на солнцах».

Она изучающе вгляделась в лицо этого развитого и умного молодого человека. Может быть, и у него произошли какие-то изменения благодаря неведомой пульсации энергии в красном сердце звезды Арго? Какова бы ни была причина, она приводила к необратимому вымыванию пигмента из тканей. Сначала это произошло с ее волосами. Они стали серыми к двадцати двум годам, а окончательно побелели к тридцати. Этому Никки восемнадцать, он вдвое моложе ее. К тридцати годам ее кожа заметно побелела, а к тридцати пяти стала почти прозрачной. Именно в этом году кожа приобрела любопытный красноватый оттенок, и ей все больше нравился этот эффект.

– Что еще скажете? – спросила она.

Теплота в ее голосе обострила его внимание. Это было что-то очень важное для нее. То, чего она ждала только от него одного, что только он мог ей дать.

Никки закрыл глаза и вспомнил о своем единении с матерью, погрузился в него.

– Вы стесняетесь работать с человеком, который настолько моложе вас.

– Вы понимаете, насколько важен наш проект? – спросила она.

Ее голос говорил о том, что она готова отступить – как отступил нарцисс… как отступил сотрудник космопорта. Где было ее место в этой жесткой, как броня, системе безопасности?

Он мягко заговорил:

– Вы испытываете растерянность в связи с проектом и теми людьми, которые работают над ним вместе с вами.

– Это самый важный проект колонии, – сказала она. – Жизнь и смерть…

– Да, это неотложная задача, – согласился он.

Никки открыл глаза и посмотрел в лицо женщины.

– Но вы стесняетесь работать с мужчиной, который моложе вас.

Она опустила глаза и вздохнула. Румянец исчез.

– Вы сделали все эти выводы, не опираясь на логику.

– Именно поэтому я здесь, – сказал он. – Логика оказалась бессильной.

Она пожала ему руку – странно, но этот древний жест, реликт ласки, помог сохранить дистанцию.

– Сюда.

Вслед за ним она вошла в лабораторное помещение. Многие инструменты были ему хорошо знакомы, а скоро он познакомится и с другими, ему пока неизвестными.

Там занялась имитатором и его экраном. Работая, она продолжала говорить:

– Вам надо будет научиться управлять флоутером. Этот имитатор снабжен соответствующей программой обучения. Сядьте сюда. – Она указала на складной стул перед экраном.

«Флоутер», – подумал он, и сердце его забилось сильнее.

Идея судов колонии, которые были легче воздуха, очаровала его. Насколько же они были уязвимы, насколько зависели от капризов местной атмосферы, предсказать которые было совершенно невозможно.

Он сел на указанное место и посмотрел на имитацию панели управления и инструментов. В животе завязался тугой ком, по голове пробежали мурашки.

Но это же всего-навсего макет, имитация!

Однако организм продолжал посылать мозгу панические сигналы, игнорировать которые было невозможно.

– Что с вами? – В голосе Там чувствовалась искренняя забота.

Никки вдруг осознал, что его сотрясает дрожь. Он положил руки на панель управления, чтобы унять эту дрожь, но мышцы противились сознательным действиям. Он попытался объяснить свое поведение реакцией на Медею, на мелкие аномалии и отклонения этого места, к которому его не мог подготовить Корабль. Эта особенная планета создавала множество условий для избегания опасностей. Но он не смог противиться импульсу, который заставил его встать и отойти от имитатора.

– Что случилось? – спросила Там.

– Вы готовили этот инструмент? – он указал на тренажер.

Там пригляделась к выражению его лица. Он действительно выглядел нездоровым. Была ли это реакция на какие-то условия Медеи?

Никки заметил недоумение в лице Там, заметил, как она нерешительно переводит взгляд с него на имитатор.

– Ответьте на мой вопрос.

– Этот аппарат готовил к работе Том Рут. Он директор нашего проекта, но какое это имеет значение?

Никки принялся лихорадочно, с большим трудом, подыскивать слова. Это было странно, потому что обычно он легко подбирал слова для выражения своих чувств и мыслей.

– Это противно Кораблю, – сказал он наконец. – Это направлено против Корабля. Это – зло.

Вот! Это было самое точное, самое подходящее слово – зло.

Недоумение Там возросло:

– Здесь ничто не может быть направлено против Корабля.

Однако теперь Никки был абсолютно уверен в своей правоте и не дал отвлечь себя.

– Нет, дело именно в этом. – Он кивнул в сторону тренажера. – Он научит меня чему-то неверному.

Там села, задумалась, а потом нажала кнопку «Баланс». Замигал красный индикатор, из-за экрана донесся вибрирующий звук. Там повернулась направо, нажала кнопку «Программа» и принялась читать цифры и символы, которые побежали по экрану, сменив мигание красного индикатора. Звуковой сигнал умолк.

Страх Никки стал уменьшаться.

Там подняла голову и посмотрела на Никки.

– Откуда вы могли это знать?

– Откуда я мог знать? – переспросил он, чувствуя, как у него пересыхает во рту.

Она провела рукой по волосам, посмотрела на пустой экран. Почему я чувствую гнев?

– В программу закралась ошибка, – сказала она. – Я не знаю точно, в чем заключается проблема. В этом разберется кто-нибудь из техников.

Никки судорожно сглотнул, стараясь успокоиться и взять себя в руки. Он понимал, что не ответил на вопрос, и не знал, как на него ответить.

Откуда я знал?

– Кто вы? – спросила она.

– Я… поэт.

– Если бы я не проверила баланс, то этот тренажер научил бы вас опасным вещам.

– Он должен это делать?

– Нет! – Она встала. – Идемте. Мы взяли консоль от испорченного флоутера. Вы можете воспользоваться вот этим, пока. По крайней мере, вы научитесь правильно работать с панелью управления судном.

Остальной день прошел хорошо, хотя Никки заставлял себя не спрашивать, почему Там сначала нажала кнопку «Баланс» на панели тренажера. Тренировка на исправном тренажере показала ему, насколько редко основной проблемой становилось нарушение равновесия флоутера. Эти машины изначально строились с поправкой на сильные колебания равновесия; колебания фиксировал установленный на борту гироскоп.

Теперь его беспокоило то, что он не смог объяснить, откуда именно он узнал, что что-то пошло не так. Какие скрытые рецепторы содержались в его организме? Существовали ли какие-то тонкие ощущения, единственным чувствительным приемником которых был он сам?

Он начал подозревать, что причиной всему послужил какой-то странный контакт, какое-то взаимодействие между ним и Там. Она подозрительно и внимательно весь день наблюдала за ним. Наблюдение это было ненавязчивым, скрывалось за рутинным обучением, в ходе которого Там познакомила Никки с особенностями поведения необычных местных цветов – газовых сфер.

Эти газовые мешки, или воздушные сферы, очаровали его. Они вели себя так, словно подчинялись единому интеллекту, и порой это было просто великолепное и невероятно красивое представление. Иногда, правда, они начинали вести себя злодейски: они убивали… разрушали.

В конце дня Там вручила ему обрывок компьютерной распечатки.

– Здесь расписание завтрашних занятий. Жду вас утром.

Она предоставила ему самому найти дорогу к продовольственному складу и квартире. В этом не было ничего необычного. Обученные Кораблем люди редко терялись в длинных переходах и коридорах.

Только закрыв за собой люк своей комнаты, ощутил он свинцовую, болезненную усталость. Было ли это следствием прогнозируемой рутины на Медее? Нормальна ли эта рутина здесь? Сможет ли он выдержать такой ритм и темп? На что был ориентирован проект Там «Жизнь и смерть»? «Проект Рута», – поправил он себя. Когда он познакомится с этим Томом Рутом, имя которого услышал сегодня впервые? Почему Корабль не дал ему хотя бы списка имен тех, с кем ему предстояло работать? Что-то было на этой планете более серьезное, чем те очевидные физические угрозы, с которыми сталкивались явившиеся на Медею пришельцы.

Никки сложил свои пожитки в шкаф и осмотрел кровать. Это был не гамак и не спальный мешок. Кровать была плоской. Он надавил на нее одной рукой. Поверхность пружинила и не поддавалась. Он разделся, погасил свет и лег. Жесткие простыни. Это местная ткань? Как много у него вопросов… Это его первая ночь на настоящей кровати. Сон сморил его тотчас, как только он закрыл глаза.

Короткий удар, холод… боль.

Никки потребовалось несколько мгновений, чтобы понять, что он упал с кровати. Его, толком не проснувшегося, это падение не столько удивило, сколько развеселило. Он потер ушибленный локоть и попытался вспомнить сон, который видел в момент падения. Это был такой же суетливый сон, как и всё, что он до сих пор видел здесь с момента приземления. Он чувствовал, что весь день прошел как сон, и он только что пробудился от этого сна. В голове промелькнули образы сновидения:

Он и Там высоко над поселком, где-то так высоко, что вся Медея ушла у них из-под ног. Они, обнявшись, парили в воздухе, подвешенные… к чему?

Потом он упал.

Никки нашел выключатель, сел на кровать и измерил высоту падения. От пола до края кровати умещались две кисти. Он потрогал пол кончиками пальцев, потом прибавил свет. Пол был твердый. Он был составлен из длинных полос, уложенных краями друг на друга; поверхность пола напоминала приливно-отливную зону широкого моря. Правда, море он видел только на голографических изображениях.

И во сне.

Потом вдруг у него на затылке зашевелились волосы, а по спине пробежал неприятный холодок. Узоры, пятна и полосы исчезли.

Он вновь проснулся на полу, потер локоть и сел на край кровати. Кровать стала более непосредственной, плоскость ее стала более жесткой, менее податливой, если нажать рукой. Он понял, что впредь надо быть более осторожным. Иногда бывает трудно отличить одну реальность от другой, но Медея явно подшучивала над ним.

Утром он воспользовался данной ему Там распечаткой с приложенной к ней картой, чтобы найти маленький продуктовый магазин с кафе, куда ходили в основном пилоты флоутеров, и нашел в нем Там. Она сидела за столом в углу – одна. Занят был еще только один стол – за ним сидели три пожилых человека в серых комбинезонах. Они обернулись к нему и с любопытством окинули взглядами нового незнакомого человека. Там уже ела. Никки назвал ее еду завтраком, и Там внезапно встрепенулась:

– Почему вы так это назвали?

Он посмотрел на нее, понял, что это было простое любопытство и легкая насмешливость.

– Это вас удивило? – Он сел напротив нее и нажал кнопку обслуживания.

– Наверное, вы правы, мне не стоило удивляться. – Она отпила сок. – Язык – это жизнь. Но это такое устаревшее слово. Мы начали называть эту еду «ранью» уже три поколения и две планеты назад.

– Четыре поколения и три планеты назад мы пили сок за завтраком, причем завтракать можно было как утром, так и поздно вечером.

– Но я не слышала, что…

– В некоторых словах больше мудрости, чем в других. Сок… – он указал рукой на стакан в ее руке, – это в конечном счете жидкость, содержащаяся в растительных и животных тканях.

Автоматический официант как раз в этот момент поставил перед Никки его еду. Он принялся есть; потом взял в руки стакан, отпил сок. Кислый… со сладковатым привкусом.

– Это варево чертовски напоминает что угодно, кроме того, чем мы его называем.

Она посмотрела на свет свой стакан:

– Но что, если это как раз подходящее слово? Что, если…

– Что, если мы перестанем играть словами и уходить от более важных вещей? Вы поняли, что не так было с тренажером?

– Мы разобрали его на винтики, но не нашли неисправностей. Ни одной.

Она с силой опустила стакан на стол, обнаружив вдруг, что у нее дрожит рука. Почему его вопрос так меня задел и разозлил?

Никки резко вздохнул. Именно такой реакции он и ожидал.

Она заговорила, и тон ее был обвиняющим:

– Но там была какая-то неисправность, и вы это поняли. Как?

Ответ вдруг явился сам собой, как будто он обдумывал его всю ночь. Я знал, потому что знала она. Но она скрывает это знание даже от самой себя. Но она знала.

Если какая-то вещь была истинной и красивой, он распознавал ее. Ложные и безобразные вещи еще больше выдавали себя. Но ему пока не приходилось разбираться с этой своей способностью в таком контексте. Это было тяжкое бремя, это было трудно, как смотреть на вывернутые внутренности.

Она не отставала:

– Как?

– Меня этому учили. Это у меня…

Заработала система оповещения:

– Там! Никки! Время вылета!

Она уже была на полпути к выходу, когда он поднялся из-за стола. Медея воспитала в старых колонистах невероятную быстроту реакции, которая не вязалась с комфортной медлительностью жизни на Корабле. Никки догнал Там в коридоре, и они трусцой побежали к выходу по пустому коридору.

«Время вылета».

До Никки только в этот момент дошло, что сейчас состоится его первый выход в дикие, непредсказуемые природные условия Медеи. И это после одного дня обучения – скомканного обучения, по ходу которого многие вопросы остались без ответа, а некоторые были просто встречены в штыки. Смысл послания Медеи был ему теперь ясен: все, чему он здесь научится, будет зависеть только от него самого, от его способности понимать свои ощущения. Это понимание воодушевило его. Именно это и должен делать настоящий поэт: он быстро узнаёт, как перестать задавать пустые и бестолковые вопросы, и начинает придирчиво наблюдать все и всех, кто окружает его.

Там вышла в люк, над которым красовалась надпись «ЗАЛ ГОТОВНОСТИ». Она запыхалась ничуть не больше, чем Никки, и с удовольствием отметила, что юность Никки не давала ему никаких преимуществ перед ней. Но ее тревожила его способность видеть вещи, ей недоступные. Эта способность сильно ее пугала.

– Голос, который мы слышали в динамике, – это голос Тома Рута, – сказала она. – Через минуту вы с ним познакомитесь.

Никки молчал, сосредоточенно думая. Его молчание расстроило Там.

– Рут превосходный пилот и очень умелый лабораторный экспериментатор, – добавила она.

– Вы защищаете его так, как будто я его в чем-то обвиняю, – сказал Никки. – Почему?

Она от растерянности моргнула.

– Рут превосходный хирург-цитолог, биохимик и метеоролог. Его не надо защищать. Я просто вас предупредила. Он мало говорит, но если он говорит, то слушайте.

Она щелкнула замком и вошла в Зал готовности; Никки тотчас вдохнул воздух Медеи. Этот воздух отличался от того, который он вдохнул вчера во время своей короткой вылазки: пахло озоном и смазкой, но была в этом запахе и неизбывная сладость, густая и ароматная. Легкие просто упивались этим воздухом. За восемнадцать лет его организм был подготовлен, воспитан и выдрессирован так, чтобы беспрепятственно контактировать с переменчивой экологией Медеи. Горечь у Никки ассоциировалась с враждебностью, и теперь его бодрила эта ароматная сладость.

Он последовал за Там и почувствовал, что тело его напряглось, готовясь к неизвестности. Они вошли в помещение с низкими потолками. Впереди не было стены. Этот выход вел прямо в ангар, и внимание Никки тотчас же привлек огромный щит, висевший под потолком ангара. На щите была видна огромная буква I высотой в два человеческих роста. Цифра светилась ярко-красным цветом.

Никки знал этот сигнал. Сильная радиация. Активны оба солнца.

Там взяла его за локоть и повела к ближайшей, правой стене, к небольшому выходу. У выхода располагались шкафчики. На одном из них была надпись. Ему показалось странным прочитать свое имя. На шкафчике было написано «Никки». Надпись выглядела чужой и неуместной.

– Скорее! – поторопила его Там.

Он засомневался, что когда-нибудь сможет привыкнуть к местному темпу жизни. Он открыл дверцу и прочитал укрепленную на внутренней стороне инструкцию по обмундированию первого типа: было необходимо надеть полевые штаны, защитную накидку с капюшоном, очки, перчатки. Перчатки подошли по размеру, словно вторая кожа. Неудобство причинили только очки. Они были темными, и мир вокруг Никки сразу потускнел, превратившись в смутные контуры. Он сунул очки в карман накидки.

– Эй, поэт!

Это был голос Там, стоявшей у соседнего шкафчика.

– Да?

– Поспешите. Взлет меньше чем через три минуты.

– Отчего такая спешка?

– Новые вспышки. Сегодня цветы раскрылись слишком рано.

– Но разве мы…

Он услышал, как хлопнула дверца шкафчика, а затем быстрые шаги Там. Она не стала продолжать казавшийся ей праздным разговор.

Никки последовал за Там в ангар, застегивая на ходу накидку. Он сделал это в тот момент, когда, словно металлические челюсти, разошлись горизонтальные створки ворот. Никки охватило неведомое ранее благоговение. Там, внутри, покрытый пятнами и зазубринами, но мощно и ровно гудевший, висел их флоутер, четко выделяясь на фоне облаков. Какие цвета! Утренний свет двух солнц играл красными, пурпурными, серебристыми… янтарными… оранжевыми тонами.

Часовые у входа оглядывали окрестности, и, когда Никки собрался выполнить очередную инструкцию Там, он заметил в тусклом свете мелькнувшую тень демона. Часовой вскинул ружье, выстрелил и опустил ствол. Его движение слилось с мельканием тени. Никто из остальных часовых не обратил на происшедшее ни малейшего внимания.

Какая потрясающая быстрота реакции у этих людей!

Никки продолжал думать об этом, входя вслед за Там в ангар. Теперь его внимание было снова приковано к флоутеру. Он занимал почти все свободное пространство, а сам ангар имел длину не меньше пятидесяти метров. Красно-оранжевая оболочка аэростата приникла к потолку, подсвеченному снизу огнями светильников. Кабина, представлявшая собой корзину с прозрачными выпуклыми стеклами, касалась пола. Она колебалась из стороны в сторону, словно скаковая лошадь, которой не терпится броситься вперед.

– Рут, – произнес голос Там.

Никки оторвал взгляд от мешка аэростата и строп. Там просунула голову в окно кабины. Потом она отступила назад, и в проеме окна появилась голова мужчины: рыжеватые, начавшие седеть волосы, быстрые проницательные глаза. Лицо и, наверное, тело были худощавыми и подтянутыми. Никки поразил тот факт, что в лицо Там называет директора Рутом, а за глаза, когда его нет, Томом.

– У нас нет времени на инструктаж и прочую ерунду, – сказал Рут. – Полезайте в кабину, оба.

Это был голос человека, воспитанного на Корабле. Все было произнесено сухо, без лишних эмоций.

Никки последовал за Там в кабину гондолы. Металлические края люка были холодны: это чувствовалось даже сквозь перчатки. Внутри было сумрачно и тесно. Рут уже пристегнулся к креслу в фонаре кабины. Там пристегивалась на сиденье слева от Рута. Никки посмотрел на консоль и понял, что консоль, находящаяся справа от Рута, – это точная копия панели, на которой он тренировался накануне. Он скользнул на сиденье и закрепил ремни вокруг плеч и пояса.

– Нас в этом полете будет только трое, – сказал Рут.

– Это означает, что мы одновременно будем и экипажем и наблюдателями, – сказала Там. – Это понятно?

Она уже занялась консолью, и Никки понял, что должен сделать то же самое: проверить оборудование, освежить в памяти устройство панели, которую впервые в жизни увидел только на вчерашнем занятии, но вместо этого он улучил момент, чтобы как можно внимательнее, но незаметно присмотреться к Руту.

Почему я испытываю такую тревогу?

Этот человек был ниже ростом, чем Никки, но в нем чувствовалась неиссякаемая, бьющая через край энергия. Двигался он уверенно и легко, живо, но сдержанно. Рут был не из тех людей, которые сразу открывают все свои ресурсы. Но голос… он казался невероятно знакомым. Где я слышал этот голос? О ком он мне напоминает?

Перед Рутом было стекло выпуклого фонаря кабины, дававшего возможность хорошего обзора местности. Был виден весь пол ангара и щит с радиационным предупреждением. Сквозь прозрачный потолок кабины просматривались стропы и огромное брюхо аэростата. Непосредственно перед глазами Рута находились многочисленные переключатели и обзорный экран, в котором Рут – Никки понял это с опозданием – мог видеть его, Никки, лицо.

«Я не доверяю ему, – понял Никки. – И он, вероятно, понимает это».

Никки понял также, что Рут был человеком, имевшим секретный план, от которого он не станет отказываться даже в том случае, если для его исполнения придется причинить боль или убить.

У Никки возникло ощущение, что он попал в ловушку. Чтобы подавить это чувство, он произнес первое, что пришло ему в голову:

– Я думал, что экипаж флоутеров состоит из пяти человек.

– Флоутера, – поправил его Рут. – В нем мы и сидим. Все остальные уже не летают. Ветры здесь очень сильные, и флоутеры с ними не справляются. Остальные экипажи перешли на вертолеты.

Там бросила быстрый недовольный взгляд в сторону Рута и сказала:

– Мы здесь особый малый экипаж.

Никки занялся своей консолью, произвел предварительную проверку оборудования, как учила его вчера Там. Он сразу заметил, что связь с Центром полетов и Кораблем отключена. Он проверил ПЕРЕКЛЮЧАТЕЛИ, и в ответ вспыхнул красный сигнал: ВЫКЛЮЧЕНО.

– Почему нет связи?

– У нас нет времени на пустые разговоры, – ответил Рут.

Кабина вздрогнула, заскрежетала, ударилась об пол, а потом стала медленно подниматься через раскрывшийся потолок. Гигантский аэростат начал отклоняться вправо, и кабина с трудом вписалась в отверстие в потолке ангара. За считаные секунды внизу пронеслись здания окраины колонии, окрашенные в причудливые цвета утренними солнцами.

Пальцы Рута мелькали над переключателями панели: он контролировал отклонение, менял очертания оболочки аэростата, придавая ему сходство с большим надутым парусом.

– Полет может оказаться нелегким, – сказала Там.

Она чувствовала, что между Рутом и Никки назревает конфликт, и была в растерянности от амбивалентности своих симпатий. «Я слишком стара для роли курицы-наседки, – сказала она себе. – Проект слишком важен для выживания колонии. Никки придется положиться на себя».

Рут привел в действие двигатели аэростата, стараясь экономить драгоценное горючее. Кабина сильно раскачивалась над местностью, где доминировали высокие обожженные скалы и бледно-желтые водоемы.

– Никки, – окликнул поэта Рут.

– Да.

– Если тебя затошнит, воспользуйся бачком, который стоит слева от тебя. Постарайся, однако, сдержаться; нам может потребоваться твоя помощь, а это тебя отвлечет.

«Он намеренно меня дразнит, – подумал Никки. – Будь я проклят, если меня затошнит. – Потом, с некоторым опозданием, подумал: – Может быть, он специально провоцирует такую реакцию».

В голосе и поведении Рута вообще чувствовалась нарочитая снисходительность; он словно говорил Никки: «Ты здесь никому не нужная помеха, но постарайся быть не слишком большой помехой».

Опасность… постоянная опасность. Таково было предостережение Корабля, и Никки поклялся себе никогда об этом не забывать.

Флоутер несся теперь на высоте около тысячи метров над волнообразными песчаными холмами с полосками узловатого кустарника на склонах и в низинах. Гондола сильно раскачивалась, давая сильный крен. Горизонт пылал поистине дьявольским огнем.

Никки приходилось испытывать подобную качку на тренажерах Корабля, но то были просто детские забавы по сравнению с тем, что происходило сейчас. Но почему отключена связь с диспетчером и Кораблем? Если полет затянется, то, возможно, появятся данные, которых нет в Корабельном банке. Возможно ли такое? Никки не мог не почувствовать в действиях Рута какое-то зло, направленное против Корабля.

Зачем Корабль внушил мне уверенность в том, что я готов к жизни на Медее?

Было совершенно очевидно, что изменились сами базовые правила выживания. Никки ощутил стеснение в груди. Он чувствовал себя так, как будто его предали.

– Никки, ты будешь следить за работой систем, – сказал Рут. – Я могу управлять машиной в любых условиях, а Там – лучший мастер по данным. Гомеостаз – это область твоей ответственности. Ты знаешь, что такое гомеостаз?

– Способность организма сохранять постоянный состав своей внутренней среды.

– Отлично. Без связи с Центром мы не можем автоматически отслеживать состояние некоторых важных систем флоутера. – Рут нажал какую-то кнопку в дальней правой стороне своей панели. – Твое оптическое устройство будет считывать все необходимые уровни активации и определять их приоритетность. Там.

Она подняла голову и посмотрела на Рута. Они вели себя так, словно находились на учебной презентации. Там сказала:

– Если приоритетность один, то необходимо обратить внимание на поступление гелия и проверить показания его количества по предписанному протоколу. Если приоритетность десять, все дело в состоянии охладителя в баке питьевой воды – не обращайте внимания на такие данные. Если есть вопросы, задавайте.

Никки неуверенно включил систему считывания количества поступающего гелия, пока они набирали высоту, прочитал данные и бросил взгляд на землю. Они поднимались быстрее, чем можно было предположить по данным об объеме гелия. Он проверил это. Даже самые горячие воздушные потоки не могли значительно изменить свойства и объем гелия, заполнявшего баллон аэростата флоутера. Он посмотрел на вздувающуюся оболочку, потом снова на приборы.

– Рут?

– В чем дело? – Он даже не пытался скрыть раздражение.

– Мой индикатор показывает, что плотность гелия составляет 2,9 кг на кубический метр. Откуда поступление? Должно быть не больше 2,76.

Вместо ответа Рут сосредоточился на своей панели и приборах. Полет становился все более жестким. Толчки, сотрясавшие гондолу после каждого маневра, становились сильнее, усиливался и крен. Каждое такое отклонение стало похоже на свободное падение. Сквозь прозрачную крышу Никки видел, что на корпусе аэростата появились четырехметровые продолговатые вздутия, колебавшиеся, как волны, пробегавшие по всей длине и ширине аэростата. Кабина вертелась и качалась так, что Никки пришлось надвинуть капюшон, чтобы не болталась голова. Несмотря на все это, он все же впервые посмотрел на морской берег, над которым играли гневными цветами теснившиеся над берегом облака. Флоутер достиг уровня верхних ветров, с ревом несшихся с моря.

– Рут?

– Я слышал тебя. Не обращай на это внимания.

В голосе послышался явный упрек.

Словно для того, чтобы разрядить обстановку, Там сказала:

– Нам сегодня не очень повезло, Никки. Для того чтобы выбраться, нам надо преодолеть этот ветер и пролететь над морем.

От следующего толчка кабина взлетела над мешком аэростата, а затем рухнула вниз с высоты пятнадцать метров, резко натянув стропы. Там и Рут, казалось, не обращали ни малейшего внимания на эту жуткую болтанку, продолжая невозмутимо делать свое дело. Никки почувствовал, что у него начинается носовое кровотечение. Он вытер нос рукавом. На ткани осталось красное пятно.

– Никки, что у нас с компрессором? – спросил Рут.

Он нажал соответствующую клавишу, едва оправившись от толчка, но все же не перестав удивляться тому, что ни Там, ни Рут не проявили никакого интереса к аномально высокой плотности гелия. Гелий – это основа выживания флоутера. Утечка, утрата температурного контроля, дефект клапана и любой из сотен других деталей могли привести к падению в море, в пустыню или на скалы. Упасть здесь на землю было равносильно смерти. Ни один человек не может выжить в затененных участках, где свирепствуют стремительные и беспощадные хищники. Во всяком случае, без поддержки Центра или Корабля… но Рут отсек их от возможной помощи. Зачем?

– Что у нас с компрессорами? – еще раз спросил Рут.

– Работают в нормальном режиме, – ответил Никки.

– Не заставляй меня повторять вопросы дважды.

Никки принял это к сведению и подумал: «Мы поднимаемся».

Он решил, что пока не будет переживать по поводу гелия, если это не волнует остальных.

Рут скорректировал курс. Флоутер двигался теперь против ветра к белым бурунам береговой кромки.

Всякий раз, когда Никки мог оторваться от приборов, он смотрел вперед, туда, где ветер и косой прилив Медеи взрывали поверхность моря темными брызгами и пеной. Он видел, что они приближаются к большой бухте. Никки оценил ее протяженность приблизительно в десять километров, потом в двадцать, а потом понял, что внутри ограниченного пространства Корабля он не научился оценивать большие расстояния.

Берега залива были высокими, крутыми и скалистыми, труднодоступными для людей и демонов. Между скалами и водой протянулась узкая полоса приливной зоны, а потом, когда они приблизились еще больше, Никки заметил под поверхностью моря обширные заросли бурых водорослей. Слои этих растений свертывались и развертывались, насколько хватало глаз. Волны у гребней были окрашены в зеленый и желтый цвета.

Никки старался не упустить ничего, и ему приходилось делить свое внимание между покрытым бурыми водорослями морем и показателями несоответствия плотности гелия в баллоне аэростата. Плотность превышала две целых девять десятых. Эффективность превысила сто десять процентов, и он не мог понять Рута и Там.

Там, занятая своими обязанностями, старалась отвлечь Никки. Он не должен обращать внимание на несоответствия показателей гелия, пока не должен. Она говорила спокойно, стараясь заставить его сосредоточиться на ее голосе.

– Что бы ни провоцировало избыточное раздувание газовых мешков этих цветов, такое случается при интенсивной солнечной активности. Мы знаем, что эти цветы как-то общаются друг с другом. Рут и я считаем, что это очень сложная система общения высокого порядка.

– Они совершенно разумны, – сказал Рут.

– Но их клеточное строение вегетативное, это же растения, – возразил Никки.

– Вы думаете, разумность свойственна только животным? – спросила Там.

Рут презрительно усмехнулся:

– Это иной, новый мир, и если в природе существует один неписаный закон физико-биологически-социальной вселенной, то этот закон гласит: в мире возможно все, если для этого есть условия и со временем это действительно может произойти.

– Они общаются, – сказала Там. – У них социальное поведение, которое основано на общении. Вы же слышали их пение.

Прежде Никки думал, что он единственный человек, который назвал звуки, издаваемые этими шарами, пением. Он вспомнил, как на Корабле слушал записи этих странных звуков – стоны, завывания, писк и хрюканье. Люди на борту Корабля время от времени проигрывали эти записи просто для развлечения, но Никки проигрывал их часто, они убаюкивали его… Чем? Ритмом? Он часто задумывался над природой этих звуков. Древние поэты ведь нередко очаровывались поэзией языков, даже не понимая их.

Он с опозданием сосредоточился на словах Там. Она знала, что он часто слушал записи этих песен. Не поэтому ли его выбрали?

– Пение предполагает наличие певца, – сказал он. – Почему бы не взять несколько образцов на время или изучить старые растения, которые подбираются близко к базе?

Там бросила на Никки недоуменный взгляд. Он что, серьезно?

– Они поднимаются вверх под действием водорода, – сказала она. – Как можно захватить и удержать огненный шар, зажигательную бомбу? Но даже если они не взорвутся, то рассыплются. Захватить их мы не можем, это не обсуждается.

– Что мы изучаем? – задумчиво спросил Рут. – Нам нужны точные данные. Чем меньше у нас контакта с ними, тем точнее данные. Мы подобны физикам, которые вынуждены вникнуть в мир частиц, чтобы изучать этот феномен.

– Насколько велико наше влияние на них? Или это их собственное поведение? – спросила Там.

Все это было верно, но Никки не мог избавиться от дурного предчувствия. Рут пытается направить меня и Там по ложному пути – сознательно или подсознательно. На что они меня нацеливают?

– Никогда не знаешь, даешь ли ты исследуемому объекту намек на то, чего ты от него ожидаешь, влияя таким образом на исход опыта, – сказала Там. – Кроме того, Рут открыл некоторые поразительные факты о наших растительных друзьях там внизу.

Никки ожидал, что они расскажут ему об этом более подробно, но Руту пришлось заняться управлением и корректировать курс, потому что изменилось направление ветра. Сначала Рут выключил двигатели, потом компрессоры, и теперь аэростат дрейфовал по ветру. Были видны мощные желто-коричневые волны, перекатывающиеся через водоросли.

– Во время цветения тысячи их выходят из воды, – сказала Там. – Но ветер и электрическая активность позволяют лишь немногим из них закрепиться на суше.

Рут выпускал газ, снижая флоутер к морю. Высота уменьшилась до пятисот метров, и высокие скалы, окаймлявшие залив, создавали обманчивое впечатление покоя среди бурной поверхности остального моря.

– Смотрите! Туда! – воскликнула Там, указывая куда-то мимо Рута.

– На семь часов, – подсказал он.

Сначала Никки видел только волны и бурый бульон, клубившийся над водорослями. Потом медленно начали образовываться пузыри, которые стали подниматься вверх. Каждый был окрашен в свой цвет – фиолетовый, зеленый или желтый. Каждый пузырь тащил за собой хвост из самого себя, словно стебелек, на котором покачивался шар, был прикреплен к водорослям. По мере роста эта пуповина становилась все тоньше, а затем рвалась. Мешки, освободившись, взмывали вверх и в течение нескольких секунд начинали переливаться всеми цветами радуги. Вода и воздух играли пляшущими цветами.

Рут включил наружные сенсоры, и сквозь пронзительный визг ветра они услышали звуки, издаваемые газовыми мешками, – и звуки эти напоминали музыку флейты, свистки со странными каденциями.

Никки всеми фибрами своей души ощутил, что эти звуки обращены непосредственно к нему. От этого ощущения у него заныло между лопатками. Он был одновременно воодушевлен и подавлен, но не мог определить причину. Ему было трудно поверить в опасность посреди этой воздушной красоты, но он знал, что шары могут опуститься на строения колонии, а если их не остановить, то они могут предать огню все, к чему прикоснутся.

– Они – мечта, дивный сон, – прошептал Никки. – Это воплощение красоты из детских снов.

Ни Рут, ни Там не отреагировали на эти слова. Все трое как зачарованные, качаясь на ветру, наблюдали, как тысячи разноцветных шаров, раздуваясь, поднимаются все выше и выше над бурным морем.

Никки слушал соблазнительные, как пение сирен, звуки этих чудных флейт, которые поднимались все ближе и ближе к их гондоле, слыша отдельные голоса, выделявшиеся из общего хора. Никки снова прошептал:

– Эти звуки напоминают мне о детях Корабля. Они вылезают из своих кроваток и идут к шкафчикам одеваться. Когда они собираются там, то начинают подбадривать друг друга своим лепетом.

Там посмотрела на него с неожиданной нежностью:

– Хотелось бы мне посмотреть на детей. Я не видела ни одного ребенка уже девяносто лет.

Рут рассмеялся жестким грубым смехом, а когда она недоуменно посмотрела на него, он откашлялся и снисходительно произнес:

– Там, из этих девяноста лет ты больше пятидесяти проспала в морозильной камере. Посмотри туда. – Он протянул руку туда, где весь горизонт был закрыт газовыми шарами, которые летели ввысь, сталкиваясь друг с другом на капризном изменчивом ветру. – Этих детей видели только мы трое. Мы видели их рождающимися… или вылупившимися.

– Это меня не утешает, – ответила она.

«Какой странный речевой оборот», – подумал Никки. Он почувствовал себя человеком, подслушавшим интимный разговор, исполненный глубокого и важного значения.

Никки снова посмотрел на свою консоль, все еще любопытствуя по поводу гелия, но еще больше думая о виденных им цветах.

– Там и я наблюдали в этом году четыре цветения, – сказал Рут. – Никки, ты суеверен?

«Он снова меня подначивает», – подумал Никки. Заговорив, он не смог скрыть возмущения и обиды:

– Есть определенные вещи… силы, которые можно измерить. И вы правы, возможно все; может быть, удача работает именно так. Но я бы не назвал себя суеверным.

– Отлично! – воодушевленно воскликнул Рут. Он посмотрел на Там, которая регулировала наружные мониторы. – После четырех полетов сюда из четырнадцати членов экипажей в живых остались только мы двое.

Никки почувствовал невероятную пустоту внутри, и отнюдь не из-за болтанки. Он вдруг понял, что находится в реальной опасности, что сейчас его не способен защитить никакой Корабль. Здесь он беззащитен перед опасной враждебной стихией.

Постоянная опасность.

Не это ли имел в виду Корабль?

Раздумывая об этом, Никки понял, что это слишком простое толкование. Корабль имел в виду что-то еще, напутствуя его и предостерегая.

– Послушайте!

Там заговорила о том, как ей удалось усилить чувствительность наружных сенсоров. Неуверенный младенческий лепет поднимающихся шаров превратился в бестолковый гомон, а затем послышались короткие выкрики охваченных паникой существ.

Эти голоса вызвали неожиданный отклик у Никки. Он почувствовал, как его самого захлестывает паника.

Зло!

Зло!

Зло!

Он даже не понимал, звучит ли этот крик в его сознании или он кричит сам. Но крик буквально рвался из груди, застывая в горле. Он с ужасом, словно со стороны, наблюдал, как его затянутый в перчатку кулак обрушился на панель управления, как он принялся остервенело расстегивать пряжки ремней безопасности, срывая с себя сбрую.

При этом он видел, как Рут наблюдает за ним со стороны, холодным взглядом клинициста-экспериментатора. Рут молчал, никак не реагируя на поведение Никки.

Там взяла обязанности Никки на себя, переключив его панель на свою. Главное – флоутер! Тем же движением она активировала запирающий механизм, который зафиксировал Никки в его кресле. Он дико кричал и бился и извивался, словно пойманное в капкан животное.

Почему Рут не делает попытки ему помочь?

Но Рут вместо этого сосредоточил все свое внимание на ближайшем цветном пузыре.

– Там, посмотри: что это?

Она посмотрела в указанном же направлении и увидела тысячи бурлящих сфер, слившихся в кипящую массу зрительно воспринимаемого вопля. Цвета пламенели. Звук стал ослабевать. Лишь несколько мешков сумели избежать этой самоубийственной пляски, и Там по опыту знала, что эти уцелевшие шары сейчас собьются в стаю и направятся к колонии с намерением ее поджечь.

Ветер усилился, подхватывая и взрывая теснившуюся внизу массу. Вопли стихли, большая часть пузырей лопнула и сдулась, покрыв поверхность моря рваными кусками ткани. Лишь немногие уцелевшие пузыри двигались в направлении суши.

Никки испустил мучительный стон и потерял сознание.

– Как это все интересно, – флегматично произнес Рут. – Мы были правы, затребовав этого молодого человека.

– У него кровоточат руки. Что делать? – спросила Там.

– Нам надо спастись и возвратиться в колонию. С молодым человеком ничего не случится до того, как мы передадим его медикам.

– Почему ты всегда прав? – спросила Там.

– Спокойно, Там. Это моя обязанность – всегда быть правым. Именно поэтому мы до сих пор живы, а все остальные погибли.

– Я все же хочу, чтобы мы предупредили колонию. – Она кивнула в сторону уцелевших шаров, которые устремились за скалы, к колонии.

– Атакующих очень мало, охрана легко справится с ними, – успокоил ее Рут.

* * *

Никки проснулся от тихого звука нескольких голосов. Говорили медики, в голосах их слышалась профессиональная озабоченность. Потом заговорил женский голос:

– Хорошо, значит, мы оставляем его у вас.

Никки открыл глаза и в нескольких миллиметрах перед собой увидел бежевую стену. Он лежал на кровати под грубым шерстяным одеялом. Кровать. Да, он лежал в кровати. Руки сильно болели; в воздухе чувствовался резкий запах дезинфекции.

Он медленно перевернулся на спину и увидел, что на краю кровати сидит Там, читая данные на распечатке, которая выползала из биостатора, установленного в изножье кровати. Он лежал в своей комнате. Люк был открыт, и в проеме, облокотившись на стену, стоял Рут, внимательно наблюдавший за происходящим. Смотрел он, впрочем, не на Никки, а на Там.

– Я рада, что ты очнулся, – сказала Там. В ее голосе прозвучало искреннее сочувствие.

Рут улыбался.

* * *

Никки чувствовал жестокие спазмы в животе. Руки болели. Он поднял их, посмотрел на прозрачную наклейку из клеточного пластыря. Разверстые многочисленные раны, словно улыбаясь, смотрели на него сквозь наклейку, и он вспомнил, как однажды на Корабле, в детстве, он упал и порезал ногу. Тогда его настоящая мама заклеила ему рану клеточным пластырем.

– Тебе понравится клеточный пластырь, – сказала она тогда. – Рана затянется быстро, а ты сможешь следить за заживлением.

Тоса Никки… что с тобой сталось?

– Что бы это ни было, оно произошло, когда взлетели цветы, – сказала Там. Она выключила биостатор и испытующе посмотрела на Никки своими синими глазами. – Нам надо знать, что произошло.

Никки снова отвернулся к стене. От слов Там он вновь ощутил панику… и дикий страх. Он вспомнил, как бил кулаком по консоли, как кричал… как пытался бежать от… от чего? Из собственного тела? Как такое вообще стало возможно?

– Вспоминай, вспоминай, нам надо это знать, – заговорил Рут.

Никки уже заранее знал, какие вопросы они будут ему задавать. Не испугался ли он высоты? Закрытого пространства? Людей? Смерти? Они, конечно, прочитали все сделанные о нем на Корабле записи и знают, что ни на один из этих вопросов он не ответит утвердительно. Если не считать вопроса о смерти. В этой реакции было что-то животное, и Корабль не сможет ее объяснить.

– Это был трудный полет, – сказала Там, – и к тому же твой первый полет. Он был очень тяжел для тебя?

Никки вспомнил краткую инструкцию, полученную им на Корабле в возрасте шестнадцати лет.

В течение пятисот лет человеческой истории большинство людей считало поэтов низшими существами. Остатки этого предрассудка живы до сих пор; он прочно гнездится в человеческой психике.

Никки повернул голову и посмотрел на Рута:

– Вы не воспринимаете всерьез мои слова?

Рут был, кажется, искренне удивлен:

– Возможно, что это так. Но помни, что мы находились в реальной, а не имитационной опасности. Она была настоящей.

Там коснулась плеча Никки:

– Мы потеряли тебя, когда Рут сказал тебе о других экипажах. Это могло…

– Нет, я сам не понимаю, что со мной тогда произошло; я знаю, однако, чего не произошло. Когда мы вернулись?

– Около пяти часов назад, – ответила Там. – Ты голоден?

От одной мысли о еде его едва не вырвало.

– Нет, нет, есть я не хочу. У вас есть подробная запись полета?

– Да, есть полная запись, – ответил Рут. – Хочешь ее посмотреть?

Ему показалось или Там действительно метнула на Рута протестующий взгляд?

– Может быть, дадим ему прийти в себя и оправиться? – спросила она.

– Пусть решает сам, – ответил Рут.

– Принесите их, – потребовал Никки.

– Нам придется отвести тебя туда, – сказал Рут.

В голосе Рута Никки услышал напряженное ожидание.

– Почему? – удивленно спросил Никки.

– Нам придется использовать консоли флоутера. Все остальные подключены к системам связи с колонией и… Кораблем. Независим только флоутер.

– Но почему?

– Мы думаем, что Корабль отрицательно влияет на выполнение нашего проекта.

– Кораблю не надо влиять на такие вещи. Корабль – Бог.

Рут шагнул к Никки:

– Так говорит сам Корабль. Но Корабль знает только то, что видит сам. Как и всякое другое существо, Корабль может произвольно обращать внимание на одни вещи и игнорировать другие.

– Но Корабль бессмертен! – запротестовал Никки. – Не ограниченный временем Корабль мог бы…

– Корабль располагал тобой всего лишь восемнадцать лет, – сказал Рут. – Сколько времени ты сам будешь располагать собой? Пятьсот лет? Тысячу? Больше, чем…

Рут замолчал, увидев, что Никки отвернулся и потер лоб заклеенной пластырем рукой.

– Мы идем? – спросила Там. – Или ты…

– Нет, давайте просмотрим записи.

Она помогла ему встать, и только теперь Никки с удивлением заметил, что на нем та же одежда, в какой он был в аэростате. С него сняли только накидку и порванные перчатки.

Они молчали по дороге в ангар и заговорили, только оказавшись одни во флоутере.

– Что, если Корабль выбрал для прослушивания то, что вы там говорили? – спросил Никки.

– Думаю, что Кораблю наскучило слушать то, что мы говорим, – отшутился Рут. – Но зато мы развлекаемся от души.

От такого ответа Никки растерялся. Он стоял в тесноте кабины и молчал, пока Рут готовил аппаратуру для воспроизведения. Какой уверенностью веет от этого Рута! Все его движения были быстры и выверены, и, похоже, он не испытывал ни малейшего чувства вины. Там – при том, что она не выказывала черствости – активно помогала Руту и торопилась, словно понимая спешность и неотложность ситуации. Вот где зарыта собака! Надо было вовремя выполнить какую-то задачу. Но Там при всей ее самоотверженности чего-то… или кого-то боялась.

Она боится Рута!

– У вас есть доказательства того, что Корабль влияет на ваш проект? – спросил Никки.

– Боюсь, что это не предположение, – ответила Там.

– Но даже если это и так, то Корабль…

– Все готово для воспроизведения, – объявил Рут. Он обернулся и посмотрел на Никки. Это был взгляд лаборанта на подопытное животное.

– Доказательства, – упрямо повторил Никки.

– Мы покажем их тебе позже, – сказала Там. – Это стало совершенно ясно, когда мы спросили у Корабля, в чем заключается цель создания колонии.

– Вы спросили у Корабля о его целях?

– Тебя ужасает сам факт такого обращения? – спросил Рут.

– Мне приходилось играть с Кораблем в вопросы и ответы, – ответил Никки. – Если я задавал вопрос, Корабль всегда честно на него отвечал. Но Корабль не всегда формулировал ответ понятными мне словами.

– Ты пытаешься оттянуть прослушивание записи? – спросила Там, кивнув в сторону консоли, которую Рут уже включил.

– Нет, пусть продолжает, – возразил Рут. – Не пытался ли Корабль вводить тебя в заблуждение или специально обманывать?

– Это было бы нарушением правил игры, – ответил Никки. – Это было бы нечестно, но… Корабль учил, что ответ иногда содержится в формулировке вопроса.

– Насколько ты доверчив? – поинтересовался Рут.

– В вопросе – ответ? – переспросила Там.

Рут подался вперед, ожидая ответа Никки. Как поэт понимал свою роль в достижении целей Корабля… в чем бы эти цели ни заключались?

– Продолжай.

– Корабль отвечал на философские вопросы обычными разговорными словами, – заговорил Никки. – Скоро я понял, как надо играть в философские игры. Потом Он переходил к сложным математическим построениям, которые я заучивал для того, чтобы находить верный ответ.

– То есть ты сам отвечал на свои вопросы? – спросила Там.

– В какой-то степени. Я учился задавать вопросы в достаточно специфичной манере, чтобы быть в состоянии понять ответ. Потом я понял, что форма вопроса задает язык ответа. Более того, в точно заданном вопросе содержится и информационная составляющая ответа.

– Почему ты сейчас так подробно рассказываешь об этой игре? – спросил Рут.

– Потому что… хотя вы задаете мне вопросы о Корабле, вы уже отвечаете на вопрос о том, ведет ли Он какую-то свою игру. В этом заключается правило игры.

– То есть чем лучше ты формулируешь вопрос, тем меньше вопросов тебе приходится задавать, – сказала Там. Она посмотрела на Никки так, словно видела его в первый раз. Ей показалось, что в ее сознании появился какой-то проблеск скорого и возможного освобождения.

Рут сердито почесал подбородок.

Никки посмотрел на готовую к работе аппаратуру и вспомнил вопрос, который он задал во время полета к цветам.

– Когда я сегодня спрашивал насчет гелия, то в моем вопросе и по форме, и по языковому выражению уже содержался ответ. На уровне медейского моря плотность гелия должна равняться 2,76 кг на кубический метр. По приборам выходило 2,9. Это нормальное значение для водорода.

Рут покосился на запертый люк по правую руку, а потом снова перевел взгляд на Никки.

Там затаила дыхание.

– Ты хочешь сказать, что мы летаем на водороде? – спросил Рут.

– Да, мы летаем на том же газе, что и шары. Этот газ легко воспламеняется в наэлектризованной атмосфере Медеи. На самом деле, флоутер – это гигантская летающая бомба.

Рут рассмеялся.

Там вздрогнула.

– Что вас так насмешило? – вспылил Никки. Он почувствовал, что сделал сейчас именно то, чего от него ждали, и это не сулило ему ничего хорошего.

– Корабль утаил множество касающихся тебя записей, – сказал Рут. – Там предположила, что это связано с какими-то социальными или нравственными проблемами. Это так, Там?

Она в ответ отрицательно покачала головой.

– Тогда что ты предположила?

– Что Корабль хочет окружить Никки ореолом таинственности.

– Да! Мы не знаем, что ему известно.

– Как вы смогли заменить гелий водородом? – спросил Никки. – Если бы об этом узнали наземные техники, то вы сейчас не летали бы на флоутере, а работали в свинарнике метлами и лопатами.

– Но они знают, – сказала Там. – Это самая меньшая из всех опасностей. – Она посмотрела наверх, на надутый водородом баллон аэростата.

– Это единственный флоутер, которые не атакуют газовые шары, – сказал Рут. – У нас отличный наземный экипаж, самый лучший. Хорошие техники готовы пойти на риск, чтобы сохранить флоутер.

– Кто еще об этом знает?

– Никто.

– Может быть, знает Корабль, – произнесла Там.

– Корабль – это никто, – отрезал Рут.

Там прижала ладони ко рту.

Никки услышал холодную расчетливость в голосе Рута и внимательно на него посмотрел. Кощунствует, чтобы поразить нас! Но поведение Рута могло иметь и иные основания. Чего еще он хотел?

– На сегодня загадка заключается не только в том, что ты запаниковал, – сказал Рут, – но в том, что запаниковали газовые мешки. Почему? В нашем полете была только одна особенность – твое присутствие на борту.

– Вы хотите сказать, что, когда вы летите на водороде, цветок может приблизиться к флоутеру и не атаковать его?

– Они, как правило, просто игнорируют нас, – сказала Там.

Никки посмотрел на консоль.

– Давайте посмотрим, что же произошло сегодня.

Рут включил воспроизведение. Вспыхнули три экрана с видами полета и звуками, воспринятыми сенсорами. Никки, смотревший теперь на три экрана, понял, что все время полета его спутники внимательно за ним наблюдали. Он закрыл глаза, когда начались кадры, на которых он потерял контроль над собой. Страх? Он не ощущал ничего, кроме паники, да и она возникла не сразу. Он мог подавить ее усилием воли. Но когда он слушал свои дикие вопли и скрипучий писк газовых сфер, в сознании вдруг возникло другое воспоминание. Он ясно увидел флоутер со стороны и решил, что это – гигантский цветок. Изображение возникло само, было очень отчетливым, а сам он ощущал, что падает, падает вниз из гигантского цветка – флоутера.

Видение кончилось. Оно вдруг выключилось, как изображение после остановки воспроизведения.

Он открыл глаза и жестом попросил Там выключить консоль. Она повиновалась.

– Ну, что скажешь, Никки? – спросил Рут.

– Почему вы начали летать на водороде?

– Потому что на водороде летают эти цветы.

– Что происходило, когда вы летали на гелии?

– Они подлетали на расстояние около двадцати метров от флоутера и принимались кричать, а потом выпускали водород и погибали.

– Кричали, говорите. Так же, как сегодня?

– Похоже.

– Как погибли другие экипажи?

– Некоторые упали, некоторые погибли, пытаясь добыть оболочку лопнувших шаров до того, как они разрушались.

– Вы приказывали людям покидать флоутер?

– Это были добровольцы.

– Вы добыли оболочку?

– Нет.

– Что вы можете сказать о вертолетах?

– Мешки не подлетают близко к ним.

– Почему нельзя добыть кожу цветов с вертолетов?

– Вертолет порождает сильные воздушные потоки, которые рассеивают фрагменты шаров.

– Или до них первыми добираются демоны, – добавила Там.

Никки обернулся к ней:

– Вы приземлялись на поверхность?

– Дважды. Рут был на поверхности четыре раза.

– И какие впечатления?

– Не самые приятные.

– Зачем вам была нужна их оболочка?

– Нам нужны любые данные.

– Но есть же и старые цветы? Вы могли к ним подобраться?

– Когда мы приближаемся, они улетают. Каким-то образом они сигнализируют о нашем приближении остальным, и те либо используют весь свой водород для бегства, либо просто падают и разрушаются.

– Почему Корабль не снабдил меня этой информацией?

– Спроси у Корабля, – едко ответил Рут.

– Старые цветы предупреждали молодых о нашем приближении, – сказала Там. – Мы наблюдали это много раз.

– Но они не обращают на вас внимания, когда вы летите на водороде?

– Да, на расстоянии. Самое главное – они не атакуют.

– Как они атакуют?

– Они нападают как камикадзе – один или несколько старых цветов. Нападают они сверху. Следует статическая вспышка и взрыв при ударе об обшивку аэростата.

Рут резко опустил руку ладонью вниз. Хлоп!

– Что происходит с оболочкой газовой сферы, когда она падает на воду?

– Она быстро превращается в грязь, которая исчезает после первого же дождя, – ответила Там.

– Но на суше оболочку съедают демоны?

– С большим аппетитом, – сказала Там. – Потом происходят странные вещи.

– Мне кажется, мы пришли сюда для того, чтобы выяснить, почему Никки впал в панику, нет? – спросил Рут. Было ясно, что он хочет отвлечь Там от ее рассуждений.

Однако отвлечь Никки ему не удалось.

– Какие странные вещи?

Она заметила недовольство Рута и немного поколебалась, прежде чем ответить:

– После поедания оболочки эти твари становятся абсолютно непредсказуемыми. Они перестают бояться других хищников, начинают бесцельно носиться по кругу, не обращают внимания на потенциальную добычу.

– Мы подозреваем, что в оболочках содержатся какие-то галлюциногены, – сказал Рут.

– Явление божества, – сказал Никки. – Прозрение.

Рут пожал плечами.

– Старые особи предпочитают дрейфовать над водой и на сушу направляются только для того, чтобы атаковать колонию, – задумчиво произнес Никки.

– Они также могут поднимать из воды разных животных, а потом бросают их с высоты, – сказала Там.

Никки удивился:

– Они не едят животных?

– Во всяком случае, мы этого не видели.

– Мы ни разу не видели, чтобы они что-то ели, – сказал Рут.

– Хорошо, Никки, скажи, что случилось с тобой там, над цветами? – спросила Там.

Она собирала и анализировала данные и чувствовала недовольство Рута.

– Я не могу внятно это объяснить. Думаю, что паника газовых сфер оказалась заразительной. И для меня тоже.

– Но откуда мы знаем, что это не цветы заразились твоей паникой? – спросил Рут.

– Я сказал то, что я думаю. Я не стал бы говорить неправду.

Говоря это, Никки вдруг ощутил, как внутри него растет что-то – таким ощущением всегда сопровождалось его поэтическое озарение. Они играют с ним в вопросы и ответы! Он чувствовал какую-то извращенность в способе этой игры, но форма была сохранена – суть формы. Не хватало только адекватного языка.

Что он знал о цветах?

Оболочки растворялись… грязь в воде исчезала. Смертоносные демоны суши пожирали их и… что? Галлюцинации? Прозрение? Цвета! Шары меняли цвет, когда начинали свистеть и лепетать. Даже в состоянии паники они меняли цвета.

Теперь он по-новому взглянул на Там: белые волосы, прозрачная кожа – изменить цвет и стать медейцем.

– Вы оба мне лгали, – сказал Никки.

Лицо Там залилось румянцем.

Рут заметил эту невольную реакцию и поморщился:

– И поэтому ты не хочешь говорить нам, что с тобой там происходило?

«Я заслужил это», – подумал Никки. Он задумался, почему он не хочет рассказывать им о том потустороннем видении, какое посетило его тогда, во время паники. Он снова припомнил ту картину. В ней несомненно был какой-то скрытый смысл, что-то фундаментальное. Флоутер должен был быть… объектом почитания, уважения. Его нельзя атаковать. Но он… опасен… он смертельно опасен. От такого предмета надо убегать. Ты вынужден от него убегать.

Вынужден!

– С помощью водорода вы останавливали атаку, – сказал Никки. – Но этим вы не предупреждали панику.

– Они перестали подлетать близко к нам, – сказала Там. – Паника начиналась на все большем и большем расстоянии…

– Там! – Рут уже не скрывал своего раздражения.

– Мы должны ему это сказать. Это неправильно.

– Он до сих пор что-то скрывает, – прорычал Рут.

– Это неважно. Мы должны быть откровенны с ним.

– Там, ты же согласилась…

– Но у нас нет больше причин соблюдать соглашение!

– Надеюсь, ты удовлетворена! Ты сама притупила инструмент, с помощью которого мы могли бы… – Рут в отчаянии вскинул вверх обе руки.

Никки в недоумении переводил взгляд с Рута на Там. Рут по-прежнему был скрытен, но в каждом движении, в каждом слове Там были какие-то сигналы.

– Вы ощущали панику? – спросил Никки у Там.

– Во время первых двух полетов, когда они приближались, но не в этот раз. Рут…

– Я никогда не впадал в панику, – сказал Рут.

Это было самое откровенное признание Рута, сделанное в присутствии Никки. Этот человек начисто лишен эмоций и чувств. Он имитирует эмоции, зная, какими из них надо реагировать на разные ситуации.

Действительно ли Рут злился или просто расчетливо имитировал гнев, устраивая представление?

– Почему ты спросил, впала ли я в панику? – поинтересовалась Там.

– Чего еще вы ждете от поэта? Вы взяли меня сюда, предполагая, что я более чувствителен, чем вы. Вы надеялись, что я смогу увидеть причину паники.

– И ты ее увидел? – спросил Рут.

– Измените цвет флоутера, – сказал Никки. – Уберите оранжевую краску.

– Зачем?

– Потому что именно поэтому они идентифицируют аэростат как угрозу.

– Я не стану спрашивать, как ты до этого додумался, – сказал Рут. – Не думаю, что у меня есть время разбираться в форме каждого вопроса. – В его голосе отчетливо звучала расчетливая насмешка, но Никки проигнорировал ее. Это была часть игры Рута. Он играл по таким правилам.

«Для начала надо выучить язык Рута, – подумал Никки. Он еще раз напрягся: где он слышал этот мужской голос? Он никак не мог этого понять. – Почему я не могу вспомнить?»

– Следующий вылет запланирован на рассвете, – сказала Там и посмотрела на Рута. – Ты хочешь сказать, что готов перекрасить флоутер?

– Конечно! Никки прав. Именно для этого мы и взяли его сюда.

Она посмотрела на часы, укрепленные на консоли.

– Но рассвет…

– Техники будут работать всю ночь, – сказал Рут. – Помоги Никки вернуться в комнату. У него был сегодня трудный день.

В словах Рута не было заботы, но лишь решение. Никки сделал то, что от него требовалось, а теперь он только мешает.

Там тоже почувствовала это. Первое, что она сказала, когда они вошли в комнату Никки, было:

– Не обижайся на Тома. Единственное, ради чего он живет, – это проект.

«Теперь он снова стал Томом, – подумал Никки. – Но в глаза она его так никогда не называет».

Он сел на кровать, откинулся на стену и закрыл глаза. Как же хороша эта кровать. Звонкий щелчок заставил его открыть глаза. Там выдвинула из стены складной стул и села напротив Никки. Их колени почти соприкасались.

– До рассвета уже недолго, – сказал он.

Она тряхнула головой, как будто его слова были докучливыми насекомыми, от которых следовало просто отмахнуться.

– Дай я посмотрю твои руки.

Он протянул к ней руки, и она осмотрела кожу под наклейкой.

– Заживление достаточное. Надо снять наклейку.

Он кивнул.

Она аккуратно сняла пластырь. Какие мягкие у нее движения, как нежно и осмотрительно она это делает. Его приятно удивило ее напряженное внимание.

– Твоя мать, – заговорила она, не поднимая головы от пластыря. – Я просмотрела ее архив, пока ты был без сознания.

«Почему мне вдруг стало холодно?» – подумал он.

Она посмотрела на него, потом снова занялась наклейкой. От рук исходил слабый запах лечебных мазей.

– Почему твоим учителем на Корабле, когда ты был маленьким, стала твоя мать?

– Она попросила об этом Корабль, и Он дал согласие.

– Чему она тебя учила?

– Многим вещам. Например, тому, как очищать свои ум и сознание. Ум плохо работает, если сознание захламлено и находится в смятении. Его заклинивает… его пожирают вопросы и отвлечения.

Она бросила последний кусок пластыря в мусоропровод, но продолжала держать его за руки.

– Как же ты очищаешь сознание?

– Я выбрасываю из него все вещи, одну за другой, а потом сосредотачиваюсь на последней, затем отбрасываю и ее и начинаю думать о пустоте, которая после этого остается. Таким образом, я не измышляю себе вещи, я их просто знаю.

– Ты хочешь сказать, что после всех твоих вопросов, после анализа наших данных, всей информации ты опираешься исключительно на интуицию?

Он улыбнулся ее очевидному удивлению. Какие теплые и ласковые у нее руки, как истинны ее любовь и забота!

– Не совсем так. Я просто даю своему подсознанию принимать участие в принятии решений. Факты, записи, книги – все они служат естественным источником обучения.

– Но есть и множество малозаметных, скрытых данных, которые мы получаем на входе.

– Эти данные бомбардируют нас непрерывно, но мы по большей части их игнорируем, отфильтровываем.

– Как говорит Том, «мыслящее существо выбирает, на что ему смотреть».

– Это сказал Рут, а не Том, – возразил Никки.

– Что? – Она резко отдернула руки, словно Никки причинил ей боль.

– Он сказал это во флоутере. Там он Рут. Вы никогда не называете его Томом в глаза.

Она приложила руку к щеке. Кожа осталась белой и прозрачной, кровоток в месте давления не изменился.

– В самом деле? Интересно, почему я это делаю?

– Потому что он у вас одновременно находится в двух хранилищах – в сознательном и бессознательном.

Она внимательно посмотрела ему в глаза:

– Ты так легко это делаешь. Этому тебя научила мать?

– Корабль и мать.

– Кто-нибудь еще может так, как ты?

– Это способны делать почти все, но на самом деле не делает почти никто.

– Ты научишь меня?

– Этому невозможно научить, этому человек может научиться только сам.

– Но твоя мать…

– Она часто говорила мне об этом, и ее рассказы были чудесными. Она задавала мне упражнения на мышление, чтобы я развлекался ими, и это было очень похоже на игру, в которую я играл с Кораблем.

– Ты задавал вопросы, а она отвечала?

– Иногда она предлагала мне вопросы. Если я принимал вопрос и задавал его, то она могла не отвечать. Когда же она отвечала, то это было или «да», или «нет», или молчание.

– Молчание тоже считалось ответом?

– Иногда. Иногда же она могла ответить вопросом на вопрос. Если даже она что-то высказывала, это могло и не считаться ответом.

Она откинулась на спинку стула, обдумывая услышанное, закрыв глаза и расслабившись.

Никки не двигался, молча наблюдая за Там.

Там прислушалась к медленному ритму дыхания Никки. Она одну за другой расслабила все мышцы и почувствовала, как ее покидает напряжение, как перестают ныть руки и ноги. Ее дыхание мало-помалу совпало по ритму с дыханием Никки. Ей становилось все легче и легче; постепенно уходило все. Тело, воспоминания, потом рассыпалась мысль и о себе, и она, освобожденная от груза, поплыла по длинному коридору в теплых волнах, а в конце коридора виднелось ярко-красное пятно, и это был новый цвет, цвет Арго.

– Я вижу, – прошептала она, и все мысли о себе окончательно испарились из ее сознания.

– Там! Там?

Она пришла в себя от его голоса – тихого, но настойчивого, и от ощущения его руки на своем плече.

– Я не хотел вас будить, но, если мы на рассвете отправимся к цветам…

Она потянулась и вдруг заметила в его взгляде восхищение. Он восхищался ею как женщиной. Красивой женщиной. Она потянулась еще сильнее.

Он увидел это и улыбнулся:

– Ты невероятно красива.

Она тотчас выпрямилась, потянулась к аппарату связи у изголовья кровати и набрала код ангара. После нескольких гудков в трубке раздался нетерпеливый женский голос:

– Да?

– Рут на месте? Это Там Капуле.

– Мы очень заняты.

– Позовите его, это важно.

– Сейчас позову. Может быть, он подойдет.

После долгого ожидания в трубке раздался холодный голос Рута:

– Что случилось, Там?

– Вы уже выбрали цвет?

– Да, он будет пурпурным.

– Добавь к цвету красный. Пусть будет красным, как Арго.

– Почему? Хочешь потрафить эстетическим вкусам газовых мешков?

– Красный, как Арго, – настаивала Там. – И мы зайдем со стороны Арго.

– Где ты?

– Какая разница, где я?

Рут разразился неприятным смехом:

– Скажи Никки, что я согласен. Будет красным, как Арго.

Там покраснела и отключилась.

– Он увиливает, – сказал Никки. – Он не спросил, не учредили ли мы компанию или школу дизайна?

– Он думает, что красный – это твоя идея.

– Тебя это волнует? Я сейчас перезвоню ему и скажу…

– Нет! – Она положила руку ему на колено, но тотчас отдернула, словно обожглась. – Пусть так и будет.

– Хорошо, пусть будет так, а потом ты сможешь сказать, как все это происходит. – Он подался вперед, взял ее лицо в ладони и поцеловал в губы.

Когда он отпустил ее, она сказала:

– Мы не должны…

– Почему? Потому что ты старше?

– Конечно, нет. Иногда мне кажется, что ты старше Рута.

– На свете нет никого старше Рута.

Слова эти вырвались спонтанно, и их истинность поразила самого Никки. На свете нет никого старше Рута. Но кто был тот человек с до боли знакомым голосом?

– Дело не в том, что у меня кто-то есть, – сказала Там. – У меня нет мужчины. Какое-то время я надеялась, что Рут… – Она умолкла, потом снова заговорила: – Я хотела сказать, конечно, Том, но Том существует только в надеждах, от которых я отказалась.

Он кивнул.

– Как ты заставляешь людей быть правдивыми? – спросила она.

Никки пожал плечами. Если и был какой-то ответ, то она его уже получила.

«Молчание – это тоже ответ», – подумала она.

Она хотела встать, но понимала, что любое ее движение только усилит сексуальное напряжение между ними.

Они оба вздрогнули от стука в дверь люка.

Никки откликнулся, пожалуй, слишком громко:

– Открыто!

На пороге стоял молодой техник из ангара. Темноволосый парень застенчиво улыбнулся. Он поставил на пол сумку, набитую записями. На левом рукаве комбинезона техника Никки заметил красное пятно цвета Арго.

– Это прислал Рут. Записи пения цветов. Он велел постараться найти в них какой-нибудь ритм.

Он вышел, закрыв за собой дверь, прежде чем они успели что-нибудь ответить.

Там стремительно встала.

– Я не позволю ему смеяться надо мной… над нами!

– Как ты не понимаешь, что именно такой реакции он и ждет?

Она безвольно села, как будто его слова парализовали ее колени.

– Это безумие.

– Наши тревоги по поводу хотелок Рута?

– Да, и это тоже. Нет! – Она быстро заговорила, видя, что Никки потянулся к ней: – Я немедленно уйду. Я сделаю это, несмотря на то что хочу остаться.

– Это безумие?

– Я так не думаю, и ты тоже. Нет… но для этого нужно подходящее время…

– И нужное место.

– Когда все делается правильно… – Она поколебалась, но договорила: – Я поняла. Именно поэтому ты ни о чем не спросил, когда я сказала, в какой цвет надо выкрасить флоутер.

– Когда все делается правильно, – сказал Никки.

Там снова встала.

– Как бы мне хотелось знать твою мать.

* * *

Никки явился в ангар за час до вылета. Рут уже был на месте вместе с частью техников, которые заканчивали подготовку машины. Аэростат блестел под крышей ангара – темно-красный пузырь с пятнами пурпурного цвета. Техники являли собой весьма пестрое зрелище, вымазанные в разные оттенки цвета Арго.

Повесив сумку с записями песен цветов на плечо, Никки застегнул накидку и подбежал к Руту, стоявшему у входного люка гондолы.

– Ну что, поэт, как думаешь, это сработает?

Было такое впечатление, что Рут пребывает в великолепном расположении духа. Впечатление было сильное, но Никки все же подозревал Рута в неискренности.

– Возможно, это сработает, но по другой причине; как я, например, сработал для вас.

– А ты сработал?

Никки посмотрел на блестящий красный аэростат и пожал плечами.

– Зачем мы выписали тебя для участия в проекте? – спросил Рут.

Никки опустил сумку с записями на пол.

– Возможно, потому что знали, что я прослушал все записи шаров, которые были на Корабле.

– Ах, вот как! И чему же ты можешь научить нас на основании этих особенных и странных шумов?

– Двигаться с осторожностью. Если шары разумны, то любая смерть, причиненная нами, будет ими считаться убийством, а не ошибкой суждения или результатом невежества.

– Ты думаешь, что газовые мешки способны собраться все вместе и отомстить?

– У рода человеческого нет монополии на сохранение своего вида или на месть. Шары уже продемонстрировали нам самоубийственное поведение.

– В самом деле! Они весьма взрывные, во многих смыслах этого слова. Ключ к пониманию их поведения – в их языке.

Никки холодно улыбнулся, подражая манере Рута:

– И именно поэтому вы выписали меня с Корабля для участия в проекте.

Неужели он действительно уловил в глазах Рута вспышку ярости? Никки не был уверен в этом. Прежде чем он успел это проверить, к ним торопливо подошла Там. Она тепло и искренне улыбнулась Никки, взглянула на выкрашенный в цвета Арго флоутер, а затем обратила внимание на Рута:

– Прости, я немного задержалась. По дороге забежала на метеостанцию. Мы же собираемся заходить со стороны Арго. Метеорологи считают, что ветер будет попутным.

– Они разработали оптимальный курс? – спросил Рут. – Я просил их начертить его как можно позднее.

Там хлопнула по карману своей накидки.

– Фронт с океана движется в виде широкой дуги, но ты же сам понимаешь, насколько переменчивым может быть ветер.

– Сейчас я сам посмотрю, – сказал Рут. – Никки рассказывает, как он научился осторожности, послушав песни шаров.

Там уловила насмешку в тоне Рута и бросила предостерегающий взгляд на Никки. Он проигнорировал этот взгляд.

– Возможно, мы имеем дело с первым разумным растительным видом в истории биологии. Мы не знаем их языка, обычаев, мы не знаем, как они размножаются…

– И ты нам все это расскажешь, послушав их песни… и успеешь это сделать до того, как мы попадем в катастрофу из-за нашего потрясающего невежества.

– Если мы собираемся делить ограниченную территорию с другими разумными видами, то нам нужен прорыв, прежде чем они узнают о нас достаточно для того, что напасть на нас концентрированными силами.

– Прекратите! – вспылила Там. – Нам надо работать сообща. Никки, ты извлек что-нибудь полезное из этих записей?

– Некоторые технические данные, на которые я взглянул через призму моей специальности.

Было очевидно, что это вызвало у Рута неподдельный интерес.

Там посмотрела на него.

– У нас есть время?

– Флоутер будет еще некоторое время сохнуть. Давай свои технические данные, Никки.

– Самая короткая песня длится немногим меньше шести минут, а самая длинная – больше тридцати. Между песнями можно услышать шум.

– Что это означает? – Рут не стал скрывать разочарование.

– Это может и ничего не значить, но это может быть и общением – разговором, болтовней, прозой – противопоставленными ритмичным, хорошо структурированным песням.

– Структура – это необязательно язык.

– Верно. И длительность каждой песни прямо пропорциональна размеру мешка, то есть объему в нем газа. Песня прекращается, когда объем газа доходит до критически низкого уровня.

– Почему ты так уверен, что они поют, выпуская газ? – спросила Там.

– Я допускаю это отчасти потому, что песни часто прерываются на середине ноты, а отчасти потому, что объем шара уменьшается по ходу пения.

– Разумно, – согласился Рут. – Но о чем это говорит?

– Когда шар находится в режиме пения, он переходит от песни к песне с паузами между ними – я называю их отдыхом, – которые имеют ту же длительность, что и паузы между отдельными нотами.

– Каким образом?..

– Множество понятий, но ограниченная пунктуация, – поспешно ответил Никки.

– Понятно. Система коммуникации высокой плотности.

Один из техников, работая, принялся насвистывать. Никки указал на него пальцем:

– Возможно, их песни – не более чем вот такое насвистывание, просто для собственного удовольствия. Но я, однако, надеюсь, что это не так, потому что очень трудно выявить какие-то закономерности в лепете, который слышен между песнями.

– Эти закономерности ты определяешь как песню, – сказал Рут.

– Они поразительно регулярны, полная последовательность тонов повторяется без изменений с различными интервалами. И это не механическое запоминание. Они меняются от индивида к индивиду и от случая к случаю.

– Там уловила сходные структуры…

– Да, но каждой песне соответствует личность или индивидуальная идентификация певца. Кроме того, имеют место изменения цвета.

– Своего рода семафор, – сказал Рут. – У нас есть люди, работающие над этим в соседней лаборатории. Корабль тебе этого не говорил?

«Он с такой неприязнью произносит слово «Корабль», – подумал Никки.

– Я видел некоторые такие работы, но они не приводят к однозначным заключениям. По крайней мере, пока не приводят.

Флоутер начал раскачиваться из стороны в сторону, задевая днищем кабины пол ангара.

– Все, аэростат готов, – сказал Рут, – техники с него сошли. – Он протянул Там руку. – Будь любезна, чертеж курса. – Он взял сложенный лист у Там и пошел к подвесной кабине. Пристегиваясь в командирском кресле, он оглянулся на Никки, потом на Там. – Да, кстати, Там, Никки считает, что мы взяли его в проект по ошибке.

Она пристегнулась и спросила:

– В самом деле, он так считает?

Она посмотрела на Никки, который уже успел пристегнуться и приступил к проверке оборудования.

– Да, именно так он считает, – сказал Рут, закончив проверку своей панели. – Вы обсуждали это прошлой ночью?

– Нет.

– Догадываюсь, что вы вообще мало что обсуждали. Мне сказали, что ты пришла домой только перед рассветом.

Там посмотрела на Никки и поймала его поддерживающий взгляд. Она поняла, что если подаст ему сигнал, то он, не задумываясь, даст отповедь Руту.

Напади сама!

Вот оно. Что-то хорошее произошло со мной прошлой ночью – это хорошее перешло ко мне от матери Никки через него. Я прикоснулась к чему-то действительно мощному.

Рут уловил это и понял, что сейчас атакуют его. Она снова посмотрела на Никки. Их взгляды встретились. Да, между ними пали все барьеры.

Почему Рут решил на них напасть?

Не зная, как они это сделали (собственно, ее это не волновало), Там поняла, что теперь они с Никки оба осознают причины поведения Рута. У них в головах возник один и тот же вопрос.

– Вероятно, это бесполезный разговор, и поэтому вы не стали обсуждать эту тему, – сказал Рут. – Готовность к вылету.

Никки обратился к Там:

– Моя мать однажды сказала мне странную вещь: «Найди десять фанатичных шутов, и мы заполним колодец снегом». Она хотела сказать, что в моменты кризисов и бедствий лучше делать что-то бесполезное вместе с людьми, проникнутыми магическим духом, чем не делать ничего.

Он закончил фразу, когда они услышали звук открываемого потолка ангара. В ангар проник тусклый серый свет, и флоутер поднялся из ангара и, подхваченный сильным ветром, пронесся над колонией.

«Магический дух, – подумала Там. – Именно к нему я прикоснулась прошлой ночью. Теперь я не боюсь Рута».

Самое странное в этой метаморфозе заключалось в том, что она осознала свой страх только после того, как он исчез.

Никки сел перед своей консолью так, как учила его мать: голова в равновесии над верхней оконечностью позвоночника; внимание направлено внутрь себя. Частью сознания он продолжал следить за показаниями приборов, а другая, более важная его часть анализировала пришедшие на память слова отца его матери, слова фольклора, погребенного в темной крови далеких предков, в глубинах родовой памяти, которую хранила мать отца матери, прабабушка Никки.

«Только из-за невежества и приверженности миру не способен ты найти дорогу домой».

В чем заключается мое невежество? К чему я привязан?

К тому моменту, когда красная улыбка Арго показалась над горизонтом, Никки твердо знал, что надо делать. К тому же он понял, где слышал голос, похожий на голос Рута. Так говорил с ним Корабль.

Они развили приличную скорость, летя по широкой дуге над морем. Рут, не скупясь, тратил топливо на работу двигателей и компрессора.

Впереди клубилось огромное облако тумана, которое только начало рассеиваться, когда они приблизились к заливу, где Никки впервые в жизни увидел шарообразный цветок. Воду, плескавшуюся в трехстах метрах под кабиной, покрывала рябь, но под ней были видны пульсирующие поля водорослей.

Когда начнется цветение?

Заговорил Рут – буднично и спокойно:

– Так какова же была ложная причина, по которой тебя взяли в проект с Корабля, Никки?

– Для того чтобы я ощутил панику и дал вам сигнал, когда она начнется.

– Почему все же выбор пал именно на тебя?

– Потому что я молод и на меня не влияет старый опыт, старые данные; потому что я приму в расчет только ту информацию, которой вы сочли бы нужным со мной поделиться.

– Но как ты догадался, что мы взяли тебя сюда по совершенно иной причине?

– Потому что своим поведением и своими вопросами вы старались отвлечь меня от всего, что возникало спонтанно на основе моего творческого понимания.

– Творческого понимания!

– Шары, которые сегодня расцветут здесь, во многом похожи на меня: обладание минимальной информацией, некоторые элементы скелета, которые способствуют выживанию, но у них есть открытые рецепторы, которые позволяют им беспрепятственно собирать новые факты.

Никки вдруг понял, что его больше не удерживают никакие ремни безопасности, никакая сбруя, что он свободно парит в кабине. Зрение стало смазанным, он перестал ясно видеть предметы, но зато он видел разлившийся повсюду свет, прекрасный свет. Страха не было. Внутри он ощутил зарождение величайшей радости. Краем сознания он услышал слова Рута:

– Вот они! Приближаются.

Со своего места Там не могла видеть лицо Никки. Но он не оборачивался. Никки теперь был ее барометром. Она испытывала жгучую потребность видеть его лицо. Одно нажатие нужной клавиши, и она соединила угол своего монитора с приемным устройством панели Никки.

На экране она увидела, что Никки пребывает практически в состоянии транса, но одновременно лицо его выражало никогда прежде не виданные ею безмятежность и спокойствие. Улыбка тронула уголки ее губ, а болезненное ощущение в животе, которое сопровождало ее в каждом полете, исчезло бесследно. Прошло еще несколько мгновений, прежде чем она поняла, что они находятся в гуще цветов. Отовсюду вокруг поднимались радужно переливающиеся шары. Она активировала наружные сенсоры, и кабина наполнилась радостной музыкой.

Прозвучали слова Рута, которые подействовали на Там как холодный душ:

– Надвигается шторм, на горизонте гроза.

Будто его слова накликали эту беду. Там посмотрела в иллюминатор в направлении берега залива и увидела желтые сполохи, метавшиеся между тучами. С материка надвигалась кипящая черная масса шторма. Он катился все ближе и ближе; молнии жадными языками лизали утесы, вулканические кратеры и холмы, напоминая о бурной истории планеты Медея.

– Что будем делать? – В голосе Рута слышалось нескрываемое злорадство.

Он обернулся к Никки; губы его растянулись, обнажив зубы в хищном оскале. Это была улыбка дикого зверя. Там почувствовала, как у нее останавливается дыхание, а горло перехватывает спазм.

Словно ощутив ее страх, Никки очнулся от своего транса. Лицо его было прекрасно своим спокойствием.

– Нам надо спуститься к воде и остановиться там, – сказал Никки.

– Ты свихнулся? – спросил Рут. Он склонился над панелью управления. – Нам надо на всех парусах мчаться в колонию. Там, свяжи его, если начнет брыкаться.

Там услышала фальшивые нотки в голосе Рута и сделала свой выбор. Магический дух должен вырваться на волю, а они – использовать выпавший им шанс. Она просунула руку под локоть Рута, ухватилась за блокирующий кабель и выдрала его из подлокотника. Теперь все консоли стали независимыми, и Рут со своего места не мог ничего с ними сделать.

– Что ты…

Но Никки уже нажал на своей панели клавишу «Снижение». Водород начал выходить из баллона, и флоутер стал быстро терять высоту. Баллон аэростата надулся, как гигантский парашют.

– Вы идиоты! – яростно заорал Рут. Его отбросило в сторону толчком от неожиданного изменения направления движения. – Там! Как ты могла…

– Она инстинктивно поняла то, что я знаю осознанно, – сказал Никки. – Ты не оставил в баках достаточно горючего для возвращения в колонию. Ты не хотел, чтобы мы вернулись.

Кабина неистово раскачивалась, захваченная передним фронтом шторма. Водород, выходящий из клапанов, зловеще, как змея, шипел.

– Вы!

Рут набросился на Никки и попытался его ударить.

Это был ожидаемый удар, Никки отразил его ладонью и ухватил Рута за запястье. Рука была тонкой и показалась Никки бестелесной. Тем не менее Рут проявил недюжинную силу, смог вырваться из хватки и принялся расстегивать ремни.

В это мгновение, когда до воды оставалось каких-то двадцать метров, Никки вдруг словно оцепенел. Там посмотрела на него и увидела, как расширяются его глаза.

– Ох!

Над головой раздался громкий хлопок. Золотистый свет залил все вокруг. Кабина была окутана облаком дыма, источавшего сернистый запах.

От падения, пусть и с небольшой высоты, кабина погрузилась глубоко в воду, продолжая вращаться вокруг вертикальной оси.

Там ухватилась за подлокотники кресла, моля всех богов, чтобы сработали химические активаторы устройства, надувавшего плавучие понтоны. В кабине повис зеленоватый полумрак, но было сухо. Люки доказали свою герметичность и сдерживали напор воды.

Рут неистово стучал по клавишам панели.

Безрезультатно.

В мертвой тишине они дружно посмотрели из фонаря кабины наружу. Вокруг были видны лишь стебли водорослей. Погружение кабины замедлилось, а потом и вовсе прекратилось. Кабина самостоятельно приняла вертикальное положение, и все с облегчением услышали, как под их ногами, внизу, начинают наполняться воздухом понтоны. Гондола стала медленно подниматься к поверхности. Длинные плети водорослей образовывали вокруг них решетчатую клетку. На листьях виднелись полипы. От каждого полипа вверх отходил тонкий усик с шарообразным расширением на конце. Эти расширения поднимались вверх, стремясь к поверхности.

Никки явственно представил себе, как эти шарики отрываются от материнского растения и моря и взлетают вверх, переливаясь красочными цветами, превращаясь в прекрасные цветы. Все кусочки головоломки сложились в понятную мозаику.

– Что предлагаете теперь делать? – с видимым спокойствием спросил Рут.

– Я продолжу изучение их языка, – ответил Никки. – Теперь у меня есть к нему ключ.

Кабина выскочила на поверхность воды. Прозрачный потолок был накрыт обрывками лопнувшего баллона. Кабину немилосердно болтало на волнах; сквозь обрывки красного баллона была видна береговая линия залива с черными скалами. Ветер, во власти которого они находились, гнал кабину в открытое море. Но понтоны удерживались изменчивым течением, которое крутило их. Кабина стояла на месте в яме, образованной углублением в водорослях.

– Кабина выдержит, – сказала Там. – Мы можем плавать здесь вечно.

– Вечно – это слишком долго, – отозвался Рут. – Думаю, даже ты не знаешь, сколько именно.

Он обернулся к Никки:

– Что ты собираешься делать в отпущенное нам недолгое время, если не считать совершенствования в языке газовых мешков?

– У тебя действительно есть ключ? – спросила Там.

Рут презрительно осклабился.

– Не будь полной дурой, Там. Конечно, у него есть ключ.

Никки удивился тому, каким покладистым и спокойным стал Рут. Но это была лишь видимость, поза, роль, скопированное и никчемное представление. Насколько одиноким должен быть человек, лишенный почти всех эмоций, за исключением злобы, ярости и, может быть, ревности и мстительности. Месть за собственную ущербность… вот это было реально, а все остальное – пена и бутафория.

– Как ты его добыл? – спросила Там, во все глаза глядя на Никки.

– Дело в том, – заговорил Никки, – что это планарии. Но у этих планарий есть одна особенность. – Он указал на клубок водорослей. – Живое мыслящее существо – это вот эта водоросль. Шары – это ее глаза, уши, руки и голос… средство ее контакта со Вселенной, у которой она учится.

– Планарии? – недоверчиво переспросила Там.

Рут был погружен в свои мысли.

– Да, земные планарии – это маленькие земные плоские черви, – сказал Никки. – Я однажды спросил Корабль об одном стихотворении – «Пища богов», – и Корабль включил планарий в свой ответ.

– Я никогда о них не слышала. Что…

– Несмотря на всю свою примитивность, они могут обучиться хождению по лабиринту, – сказал Рут. Он смотрел на Никки с интересом.

«Давно ли он об этом знает?» – подумал Никки, а вслух сказал:

– Причем они умеют это делать без обучения.

Там подалась вперед, насколько позволял ей ремень безопасности.

– Они могут обучаться без…

– Они могут вырастать в целый организм из малой части своего тела, – сказал Никки. – Отрежьте от планарии среднюю часть, и из нее вырастет целый червь с головой и хвостом. Из отрезанного хвоста вырастает середина и голова…

– Но ты же сказал, что они учатся без…

– Да, если размолоть червя, умеющего ориентироваться в лабиринте, и скормить этот фарш юному червю, который никогда не видел лабиринта, то он сразу станет в нем ориентироваться. Если скормить этого молодого червя следующему, тот научится находить выход еще быстрее. Чем больше таких итераций, тем быстрее учатся черви.

– Оболочки растворяются в воде, – сказала Там, глядя на залив. – Грязь…

– Это еда бессмертных водорослей, – сказал Никки. – Интересно, сколько времени они здесь живут и учатся? Должно быть, наше появление – это для них большое развлечение.

– Все это очень интересно, – сказал Рут. – Но мы находимся здесь в ловушке, у нас нет никакой возможности связаться с колонией и нет возможности самостоятельно вернуться назад…

– Ты намеревался вернуться назад пешком после трагической аварии и героической одиссеи через местность, кишащую демонами. И что ты теперь предлагаешь? – спросил Никки.

– Я намерен ждать, – осклабившись, ответил Рут.

«Спаси нас, Корабль! – подумала Там. – Он признался, что Никки прав. Но как…»

– Там пережила два полета, потому что ты спасал ее оба раза, не так ли? – спросил Никки.

Рут пожал плечами. Это был бессмысленный вопрос, а кроме того, в выражении лица Там читался достаточно красноречивый ответ.

– Но как? – спросила Там, уставившись на Рута.

– Он не вполне человек, – сказал Никки. – Я не знаю, кто он и откуда взялся, но он может делать то, что мы сделать просто не в состоянии.

– Спаси нас, Корабль, – прошептала Там.

– Спаси нас, Корабль, – зло передразнил ее Рут. – Вы, глупцы, не имеете ни малейшего представления о том, что происходит на Медее, почему вы здесь и что вы делаете.

Никки улыбнулся неторопливой, почти сонной улыбкой.

– Но мы учимся. Мы наблюдаем, чтобы учиться, мы слушаем, чтобы учиться, мы трогаем и нюхаем, чтобы учиться, и мы…

– И, может быть, настанет благословенный день, когда вы сможете… – Рут указал на бурные волны залива, – …сможете съесть супчик из своих «учителей», вот как вы будете учиться.

Рут отстегнул ремни, встал и открыл дверь люка. Холодный, насыщенный озоном воздух хлынул в кабину. Воздух был чистым и бодрящим и лишь немного отдавал гниением.

С ветерком в кабину ворвалось ритмичное посвистывание и тихие стоны. Откуда-то доносилась песня флейты, соблазняющая своей красотой, как сирена. Никки стал покачивать головой в такт ритму. Он расстегнул ремни и дал знак Там сделать то же самое.

Когда она встала и выглянула наружу сквозь остатки лопнувшего баллона, она едва не задохнулась от изумления. Масса шаров – пурпурных, красных, зеленых, желтых, синих… переливающихся разными цветами радуги – плыла к кабине. Впереди двигался огромный шар размером едва ли не с флоутер. Этот гигант исполнял торжественную цветовую симфонию красного и пурпурного цветов.

Сквозь щель приоткрытого люка в кабину начал сыпаться дождь мелкой, сладко пахнущей пыли. Никки схватил Там за руку и вывел ее из кабины на платформу, образованную надутым понтоном. Там охотно последовала за ним. Рут остался в кабине.

Шторм ушел в открытое море, оставив после себя лишь теплый бриз, а в воздухе носились мелкие обрывки оболочек разрушенных молниями шаров. Завихрения пастельной пыли крутились вокруг кабины, и туман этого облака скрывал береговую линию. Из воды поднимались все новые шары, заменяющие потерянные.

Приблизившаяся масса шаров окружила кабину и потянулась своими щупальцами к Никки, чтобы ласково погладить его по лицу. Никки восторженно протянул к ним руки, но Там предпочла уклониться от этой ласки. Рут тоже вышел на понтон, но одно щупальце внезапно с силой хлестнуло его по лбу. Рут вскрикнул и убежал обратно в кабину.

Никки сделал вид, что ничего не заметил.

Чирикающие шары продолжали толпиться вокруг Никки, что-то ему напевая. Там стояла, прижавшись спиной к стене кабины, очарованная радужным танцем и пронзительными, как звуки флейты, песнями.

Очень скоро Никки стал подпевать шарам на языке, который Там не могла понять. Его голос отдавался в ее груди сладкой истомой, от которой она, казалось, могла вот-вот задохнуться. Ее переполняли восторг и неведомое прежде умиление от происходящего. Мягкое покачивание кабины на поверхности воды, напоенный целительными запахами воздух, ритмично набегавшие на понтон волны – все это смешалось в танце и песне сфер.

Шары расступились, оставив для Никки проход, по которому он прошел на крышу кабины и продолжил танцевать и петь. Это были странные движения, словно Никки греб. Он широко взмахивал руками и переплетал пальцы.

Из кабины послышался голос Рута:

– Что он там делает?

– Он танцует.

Шары подлетели еще ближе, смыкая щупальца вокруг танцующего Никки. Игра цвета была умопомрачительной. Движения танца постепенно замедлились, цвета слились в один универсальный, сверкающе-серебристый цвет с тонкими прожилками красного.

Никки раскинул руки в стороны, резко склонил голову и застыл на месте.

Там посмотрела на его ноги. Они были испачканы красным Арго – не до конца высохшей краской, которой покрыли баллон флоутера. Краска с обрывков баллона струйками стекала по стенам кабины в воду.

Раздался голос Никки, поразивший Там своей обыденностью:

– Они не понимают, почему баллон не растворяется.

– Почему они не прикасаются ко мне?

– Я сказал им, что ты их боишься.

– Ты с ними разговариваешь?

– Да.

– Как ты это делаешь?

– Обмен происходит как бы нигде, в каких-то промежутках и благодаря честности и семантической прозрачности песен.

– Зачем ты танцуешь?

– Танец – это часть общения, часть разговора. С помощью танца я дал им возможность поговорить с моими предками и познакомиться с ними: с ткачами и садовниками, самураями и горшечниками, мореходами на каноэ, коммерсантами, воинами, сидевшими у древних костров…

– Они поняли тебя?

– О да.

– Почему они не выпускают Рута из кабины?

– Не знаю, это их идея.

– Они знают, кто такой Рут?

– Да. Его сделал Корабль. Он что-то вроде Бога, который был сотворен Кораблем, чтобы лучше понимать, что происходит среди людей.

Она не поняла этого, но решила пока оставить эту тему.

– Ты уже закончил разговор с ними?

– Нет, они просят рассказать им еще одну вещь.

– Что именно?

– О совершенном биологическом принципе.

Из кабины раздался сардонический хохот.

– Я не поняла, – призналась Там.

– Они хотят обменяться информацией с помощью совершенного биологического принципа: репродукции.

В первый момент она его не поняла, но потом до нее дошло, и она спросила:

– Не хочешь ли ты сказать…

– Иди. – Он протянул ей руку, и среди шаров началось небольшое движение. – Ты должна помочь мне говорить с ними. Мы поговорим о том, как появляются дети.

«Только не здесь!» – подумала она.

К ней подлетел один шар и провел щупальцем по плечам и шее. Это была ласка! Там не стала противиться.

Она не помнила, как сняла с себя одежду, не видела, как разделся Никки, но в ее сознании осталось воспоминание о том, как шары помогли ей забраться на крышу кабины, где лежал обнаженный Никки – длинноногий, смуглый и мускулистый. Он как будто лежал на траве зеленого луга, загорая после долгого плавания или отдыхая после работы в поле.

Их одежда тоже лежала на крыше. Небо было полностью закрыто щитом из арок ярких радуг.

Там медленно приблизилась к Никки. Сначала было прикосновение рук: словно щупальцами, исследовали они самые укромные уголки восхитительных тел друг друга. Сладострастные стоны шаров заполнили все пространство.

– Я хочу тебя, – прошептала Там. – Но как я могу сделать это здесь и вообще говорить подобные вещи, не чувствуя смущения?

Никки поцеловал ее и сказал:

– Куда мы спрячем наше смущение?

Он до сих пор не знал женщин, хотя Корабль поощрял соития подростков. Это помогало отбирать пары для размножения и снимало напряжение людей. Но творческая энергия Никки находила выход в чувственном мире его поэзии. В этом ему помогал Корабль каким-то неведомым Никки способом, возможно, подмешивая что-то в пищу.

Теперь, когда его касались щупальца, когда воздух был напоен сладкими ароматами, когда он ощущал шелковистую теплую белую кожу Там, он понял, что нет в мире ничего желаннее и слаще экстаза, в который впадаешь от слияния с любимой женщиной. Пальцы и языки сплетались, и незаметно Там оказалась сверху на Никки. Она двигалась очень медленно, улыбаясь и глядя на него сверху вниз, а в глазах ее стояли слезы, и Никки чувствовал, что познает самый древний язык человечества, его истинную речь, которая выше всех слов, диалектов и толкований.

Шары танцевали вокруг в своем цветовом великолепии и пели свои песни. Там неподвижно лежала рядом с Никки и смотрела ему в глаза. Как же они прекрасны! Он ласково провел пальцами по округлостям ее грудей, а она коснулась его щеки.

– Шары говорят, что мы зачали ребенка, и это правда, – сказал Никки.

– Я люблю тебя, – прошептала она, а потом, широко раскрыв глаза, спросила: – Откуда они знают?

– Они знают. Они говорят, что момент зачатия является наивысшей радостью и для них тоже. Они могут ее измерить.

– Но нас не выбирали как пару для размножения.

– Выбирали хозяева Медеи. – Он сел. – Нам надо одеться. Ультрафиолет… Шары не могут вечно прикрывать нас от него.

Никки быстро оделся, Там последовала его примеру. Одеваясь, она оглядывала залив.

– Мы все еще в ловушке, Никки.

Он выпрямился:

– Нет, шары отнесут нас домой, в колонию. Пять или шесть самых больших…

Там спустилась на понтон и сквозь щель приоткрытого люка заглянула в кабину.

– Никки!

– Да?

– Он исчез! Рут исчез! Куда он делся?

– Может быть, он никуда не исчез, а, как Протей, принял иной облик.

– Прекрати! Они его забрали, не так ли?

– Не знаю. Я не видел, а ты?

Она покраснела:

– Как мы это объясним?

– Пусть это объяснят шары после того, как я научу остальных их языку.

Никки отвернулся, поднял руки и начал петь, обратив взгляд к берегу.

Шесть самых крупных сфер опустились к поверхности и, слушая песню Никки, изменили свой цвет на красный Арго, ухватились щупальцами за кабину и легко подняли ее над водой.