Вот уже целую неделю Сиукурнин висел над охотничьим лагерем в обличии сосновой шишки. Одна из веревок, которыми была закреплена палатка охотников, располагалась в нескольких дюймах от него и, когда, как, скажем, сейчас, дул холодный вечерний ветер, издавала протяжный гул. Возникали маскирующие гармоники, которые надо было отфильтровать (наряду со множеством других «шумов»), прежде чем Сиукурнину удалось сосредоточиться на вибрациях, исходящих от существ, сидевших вокруг костра.
В субклеточной структуре Сиукурнина уже хранился длинный перечень светоотраженных форм и значений вибраций из этого и других мест. Он знал, что, когда одна из углеродных форм жизни перемещалась к ближайшей текущей жидкости, это означало, что существо идет к воде. (Одна из вибраций обозначала огромный, волнующийся запас воды за горами на востоке.) Он также знал, что, когда одно из существ впадало ночью в анабиоз (период низкочастотной вибрации), это был сон.
О, у вибраций было столько значений.
Сиукурнин попытался воспроизвести вибрации, обозначающие сон и воду, на субаурикулярном уровне, наслаждаясь своим растущим мастерством в распознавании подобных тонкостей.
От костра исходил аромат кофе и жареного мяса. Сиукурнин прислушивался к ним, смакуя полноту спектра вибраций в этом чарующем месте. Пока что он не видел необходимости в том, чтобы применять к себе вибрации не чилитигишского происхождения.
(Важно понимать, что на данной стадии, думая о себе – а такое бывало редко, – он не думал: «Я – Сиукурнин». Во-первых, природный механизм ограничивал длительную интроспекцию. Во-вторых, «Сиукурнин» – это временная вибрация – ограниченная слуховая адаптация настоящего «термина», который используется только при общении с существами, не умеющими слышать визуальный спектр и пока не способными различать чилитигишский спектр. Поскольку это самое начало контакта, вполне приемлемо называть это существо «Сиукурнин», однако следует помнить, что это понятие имеет определенные ограничения.)
До прибытия в охотничий лагерь Сиукурнин провел две недели в кают-компании большого серого военного корабля, прикидываясь заклепкой. Он покинул корабль «пленкой» на мусорном баке и прибыл на поляну в сосновом бору в виде проволоки в крышке багажника подержанной машины, купленной одним из охотников.
В промежутке между мусорным баком и подержанной машиной было еще несколько однотонных и гладких маскировочных форм. Их было очень трудно воспроизвести. Теперешняя форма сосновой шишки, можно сказать, позволяла Сиукурнину расслабиться.
Начав изучать репертуар новых вибраций, Сиукурнин почувствовал себя, как лилим с новым арабегом, или, как сказали бы вы, ребенок с новой игрушкой. Ему вспомнилось время, проведенное на корабле. «Теперь послушай это! Теперь послушай это!» – напевал он самому себе – тихо, чтобы существа внизу не могли его услышать.
Разбитый среди сосен лагерь накрыла тьма. Костер едва теплился. Прямоходящие существа удалились в свою палатку. (Чтобы спать, понимаете?) Среди них было одно, которое обозначалось примитивной (не чилитигишской) вибрацией: «Сэм».
Сейчас Сиукурнин слушал, как ветер шелестит ветвями, как шуршат ночные твари. Вот неподалеку раздался образный возглас запаха скунса. Гораздо позже Сиукурнин попытался преодолеть ограничения и вспомнить ночь своего пробуждения на корабле. Проявилось лишь слабое, размытое воспоминание – ощущение того, как он плыл вверх сквозь темную воду.
Усилие, необходимое для воспоминания, запустило ингибирующий механизм. Сиукурнина начал терзать разрушительный голод. Он чувствовал, как в его структуре происходят изменения – своего рода процесс созревания.
Чтобы побороть голод, Сиукурнин воображал себя одним из летающих существ, видимых в прекрасных гармониках неба над ним, взмывающих все выше… выше…
Но и это встревожило его, потому что в сознании упрямо формировался образ огромного красно-золотого крылатого существа, неведомого этим небесам (но волнующе знакомого самому Сиукурнину).
Рассвет посеребрил горные вершины на востоке и пробудил Сиукурнина от его грез. Из палатки кто-то вышел, зевнул, потянулся. Сиукурнин сопоставил световые и звуковые вибрации этого существа и по-своему «узнал» охотника Сэма. Его сопровождала пестрая гармоника, сотканная из длинных и коротких обонятельно-визуальных волн в сочетании с мощными звуковыми вибрациями, несущими смысловую нагрузку.
– Ну и холодрыга сегодня утром, – недовольно пробормотал охотник. – Хорошо вам, бездельникам, валяться в теплых мешках.
Из палатки раздался другой голос:
– Мы честно бросили жребий, Сэм, и тебе выпало разводить костер. Давай, займись делом.
Внутри Сиукурнина вспыхнуло осознание чего-то. Он чувствовал, что это грубое существо несет в себе какой-то очень желанный элемент. В некотором роде Сиукурнин «сжался», будто готовясь к прыжку.
Охотник положил руку на веревку, заметил фальшивую сосновую шишку.
– Ага, – сказал он. – Ты будешь гореть, как смола. – Он протянул руку, дотронулся до «шишки», вдруг ощутил тепло, а потом пустоту. «Шишка» исчезла. Он встряхнул рукой, посмотрел на землю, потом снова на дерево. Ничего. – Разрази меня гром, – пробормотал он и почесал ладонь в том месте, где коснулся «шишки».
– Ты уже разложил костер? – спросил голос из палатки.
Сэм покачал головой.
– Нет. Хотел сорвать сосновую шишку, чтобы развести его, а эта чертова штука исчезла.
– Стареешь, дедуля, – сказал голос из палатки. – Вот вернемся в город, купи себе очки.
В разговор вклинился еще один голос из палатки:
– Может, хватит уже языком чесать? Спать не даете!
Между тем Сиукурнин на мгновение ощутил сладкую истому. Он почувствовал, как неуправляемо меняется, распространяясь по руке углеродной формы жизни, незамедлительно просачиваясь через поры, между клетками, в вену. Он вытянулся – не больше шести клеток в диаметре – и продолжал тянуться… тянуться…
Длинная, тонкая нить исследовала вену по всей длине. (Здесь раздавались великолепные полифонические вибрации: тихое шипение, и писк, и нахлестывание на фоне прекрасной дроби. Потребовалось несколько минут аккуратной регулировки, прежде чем лейкоциты прекратили свое жадное нападение.)
Сиукурнин по-своему танцевал от радости. Его голод превратился в едва различимый позыв – тусклое осознание того, что совсем скоро голоду наступит конец.
Тонкой струйкой потекли воспоминания о том, что было до того, как он плыл вверх, и о первых минутах пробуждения сознания на корабле. Этих воспоминаний было недостаточно для того, чтобы напугать его мыслью о том, что они могут завладеть маленьким яйцом, содержащим его сущность… но вполне достаточно, чтобы разжечь его любопытство.
(Видите ли, все Сиукурнины испытывают любопытство, которое невозможно подавить, а чилитигишское самосознание лишь усиливает это качество.)
Сиукурнин плыл, полз, извивался, удлинялся и сжимался. Вниз, вперед, вверх. Теперь ему приходилось отфильтровывать часть окружавшей его «музыки»: хрипы в больших мешках с воздухом, бульканье и колебание жидкостей, потрескивание и посвистывание. Все это так отвлекало. Один из его элементов опутал паутиной голосовые связки хозяина (Сиукурнин называл их «большими вибраторами»). Другая часть охватила речевые центры в мозгу. Жгутики достигли поверхности глаза и сосудов на веках, устанавливая контакт с окружающим миром.
Поначалу он никак не мог сосредоточиться – ведь все вибрации были распределены по отдельным органам чувств; потом искушение стало непреодолимым. (Разве можно его в этом винить?) Сиукурнин согласовал контакт между речевыми центрами и голосовыми связками.
По окруженной соснами поляне разнесся человеческий голос:
– Слушайте! Слушайте! Вода! Сон! Огонь! Есть!
О, какое это было головокружительное ощущение!
Двое прямоходящих – охотники, спящие в палатке, – торопливо выбрались наружу. Один крикнул:
– Давно пора…
Он замолчал. Огня не было. У кострища стоял, вытаращив от ужаса глаза, Сэм. Левую руку он прижимал к горлу, а правой как будто старался что-то оттолкнуть.
Потом Сэм пошатнулся, упал…
В больнице сильные вибрации стихли до уровня отдаленного шипения. Лампа на прикроватном столике была выключена. Но тихое гармоническое отражение от кремовых стен все же перемешивалось с ровным свистом дыхания спящего.
Сэм лежал с закрытыми глазами на спине на единственной в комнате кровати. Его грудь спокойно поднималась и опадала под зеленым гудением одеяла. Где-то рядом пульсирующий мотор исполнял свое облигато. Передвижения городского транспорта вдали сопровождались тихим, привычным гулом, вздохами и скрежетом. Эфир играл виртуозное соло в воздухе в тон волне дезинфицирующего средства. Цокот каблуков медсестры в коридоре добавлял резкий, случайный ритм, вплетавшийся то тут, то там… то тут, то там сквозь другие вибрации, и это будоражило сознание существа на кровати.
(В конце концов теперь он вспомнил долгую, практически непрерывную тишину во время миграции. В некотором роде он изголодался по этим удивительным «шумам».)
Через приоткрытую дверь в палате было слышно, как врач разговаривает с Беверли, женой Сэма. Врач был человеком высокого роста, с носом, напоминавшим птичий клюв. В его образе преобладали розовые и светлые тона, многочисленные оттенки белого. Его руки издавали резкие вскрики, в карманах что-то позвякивало, а изо рта лилось вместе с дыханием гудение табака.
Беверли вызвала странный эффект двойного узнавания: знакомыми казались ее темные волосы, мягкий овал лица, проницательные серовато-зеленые глаза. (Это, конечно, были воспоминания Сэма.) А к этому примешивался яркий взрыв душистой пудры (по-прежнему знакомый, да, но переходящий в неописуемый тон), а также глиссандо золотого ожерелья на фоне зеленого пальто и зеленого костюма, а вокруг – четкий ритм золотисто-бронзовых пуговиц. (Это далеко не все, но для читателя, не обладающего чилитигишским самосознанием, эти эффекты ничего не значат.)
Голос врача, старавшегося осторожно успокоить Беверли, напоминал барабанную дробь.
– Вне всякого сомнения, это какая-то разновидность нарколепсии, – говорил он. – Но лимфатические узлы не увеличены. Пульс и дыхание в норме. Температура поднялась, но это не опасно. Я подозреваю, что это реакция на нервное напряжение. Он много работал?
– Нарколепсия, нарколепсия, нарколепсия, – шептал Сиукурнин губами Сэма.
Хотя… это были уже не совсем губы Сэма. Точнее сказать, это были губы Сэма-Сиукурнина.
Просто нужно понимать, что, имея одиночное эго, весьма сложно понять происходящее. То, что кажется вам странным и непреодолимым, происходило и с Сэмом, и с Сиукурнином. Жгутики Сиукурнина сами по себе расползались и исследовали свое окружение. Теперь он превратился в обширную тонкую сеть, распространившуюся по всему организму хозяина. Там, где он касался нервных клеток – в мозгу и где бы то ни было еще, – происходили тончайшие замещения на субклеточном уровне. Новые воспоминания (воспоминания Сэма) просачивались в Сиукурнина. А воспоминания Сиукурнина, разумеется, просачивались назад в Сэма. (Это один из тех процессов, которые просто не могут быть односторонними.)
Все зашло так далеко, что Сиукурнин потерял временное миграционное сознание. А Сэм… «он» теперь представлял себя своего рода «иглой» на конце чрезвычайно длинной нитки. Понимаете, «нитка» была цепью эгопамяти Сиукурнина, его прошлым, столь древним, что оно ошеломило сознание Сэма.
(Если открыть прошлое Сиукурнина, выяснится, что в него входят другие существа, и их так много, что число уже не имеет значения. Это поразительный, бесконечный процесс, в ходе которого были разработаны весьма удовлетворительные отношения внутри организма.)
Полностью пробудившись, Сиукурнин теперь понимал необходимость механизма, который заблокировал осознание цепи эгопамяти. В период миграции возникало сильное искушение обратиться внутрь себя к этому слиянию разнообразных форм, инкапсулировать отвлекающие процессы и просто думать, и думать, и думать, и…
Ясно, что это была бы своего рода смерть. (Строго говоря, Сиукурнины не боятся смерти, хотя во время того вектора в их жизненном цикле, который называется «полет радости», они уязвимы.)
Сэм и Сиукурнин слились воедино. Сэм-Сиукурнин (цепь эгопамяти плюс икс) лежал в значимом ядре вибраций в больничной палате. Ни одна «составляющая» не могла бы отменить произошедшее – да и не хотела. О, поначалу Сэм упорствовал. Что ж, это вполне естественно. Но Сиукурнин дал понять, что плоть сопротивляющегося хозяина можно испепелить, не останавливая процесса слияния. (И все выставленные напоказ воспоминания доказывали это!) Воспоминания о других захватах тоже были весомым аргументом.
Это ужасно скучный процесс – хотя, разумеется, не для новой формы жизни с ее увлекательными вибрациями.
И теперь вы знаете, как это происходит. Это не больно (не считая легкого шока в самом начале). Это не вредит сознанию хозяина. И этому нельзя противостоять.
На самом деле все это пишется в надежде, что вы поймете (какое странное сенсорное деление), что противостоять этому – глупо.
Противостоять бессмысленно.
Нельзя бороться с неизбежностью.
К тому же вы поймете, что слияние – очень полезный опыт. А если задуматься, вы встречаете нас не в первый раз (хотя мы никогда не появлялись в таком количестве, как во время данной миграции). У вас ведь есть легенда о фениксе. Согласно вашей легенде, это была огромная красно-золотая «птица», которая возвращалась в Гелиополис в Древнем Египте каждые пятьсот лет (нормальная продолжительность жизни для тела Сиукурнина) и там возрождалась из собственного пепла.
Разумеется, плоть мертвого хозяина необходимо испепелить, чтобы освободить сеть Сиукурнина для «полета радости». Представлять феникса «птицей» – значит несколько упрощать дело, вы же понимаете. Но мы уверены, что вам понравятся полет и процесс создания нового яйца – особенно когда вы обретете полное чилитигишское самосознание.