Асфальт — стекло.

        Иду и звеню.

Леса и травинки —

         сбриты.

На север

    с юга

      идут авеню,

на запад с востока —

            стриты.

А между —

     (куда их строитель завез!) —

дома

  невозможной длины.

Одни дома

     длиною до звезд,

другие —

     длиной до луны.

Янки

  подошвами шлепать

           ленив:

простой

    и курьерский лифт.

В 7 часов

    человечий прилив,

в 17 часов —

      отлив.

Скрежещет механика,

          звон и гам,

а люди

   немые в звоне.

И лишь замедляют

        жевать чуингам^{161},

чтоб бросить:

      «Мек моней?»^{162}

Мамаша

    грудь

      ребенку дала.

Ребенок,

    с каплями из носу,

сосет

   как будто

       не грудь, а доллар —

занят

   серьезным

       бизнесом.

Работа окончена.

        Тело обвей

в сплошной

        электрический ветер.

Хочешь под землю —

          бери собвей^{163},

на небо —

     бери элевейтер^{164}.

Вагоны

    едут

      и дымам под рост,

и в пятках

     домовьих

         трутся,

и вынесут

     хвост

       на Бруклинский мост,

и спрячут

     в норы

        под Гудзон.

Тебя ослепило,

       ты

        осовел.

Но,

      как барабанная дробь,

из тьмы

    по темени:

           «Кофе Максвел

гуд

  ту да ласт дроп»»^{165}.

А лампы

    как станут

         ночь копать,

ну, я доложу вам —

         пламечко!

Налево посмотришь —

          мамочка мать!

Направо —

     мать моя мамочка!

Есть что поглядеть московской братве.

И за день

    в конец не дойдут.

Это Нью-Йорк.

       Это Бродвей.

Гау ду ю ду^{166}!

Я в восторге

      от Нью-Йорка города.

Но

      кепчонку

      не сдерну с виска.

У советских

      собственная гордость:

на буржуев

     смотрим свысока.