Воздев

   печеные

        картошки личек,

черней,

    чем негр,

        не видавший бань,

шестеро благочестивейших католичек

влезло

   на борт

       парохода «Эспань».

И сзади

    и спереди

        ровней, чем веревка.

Шали,

   как с гвоздика,

          с плеч висят,

а лица

   обвила

       белейшая гофрировка,

как в пасху

     гофрируют

          ножки поросят.

Пусть заполнится годами

           жизни квота —

стоит

   только

      вспомнить это диво,

раздирает

     рот

      зевота

шире Мексиканского залива.

Трезвые,

    чистые,

        как раствор борной,

вместе,

      эскадроном, садятся есть.

Пообедав, сообща

        скрываются в уборной.

Одна зевнула —

        зевают шесть.

Вместо известных

        симметричных мест,

где у женщин выпуклость, —

             у этих выем:

в одной выемке —

         серебряный крест,

в другой — медали

         со Львом

             и с Пием.

Продрав глазенки

        раньше, чем можно, —

в раю

   (ужо!)

      отоспятся лишек, —

оркестром без дирижера

шесть дорожных

        вынимают

            евангелишек.

Придешь ночью —

сидят и бормочут.

Рассвет в розы —

бормочут, стервозы!

И днем,

    и ночью, и в утра, и в полдни

сидят

   и бормочут,

        дуры господни.

Если ж

    день

      чуть-чуть

          помрачнеет с виду,

сойдут в кабину,

       12 галош

наденут вместе

       и снова выйдут,

и снова

    идет

      елейный скулёж.

Мне б

   язык испанский!

          Я б спросил, взъяренный:

— Ангелицы,

      попросту

           ответ поэту дайте —

если

  люди вы,

      то кто ж

          тогда

            вороны?

А если

   вы вороны,

        почему вы не летаете?

Агитпропщики!

       не лезьте вон из кожи.

Весь земной

      обревизуйте шар.

Самый

   замечательный безбожник

не придумает

      кощунственнее шарж!

Радуйся, распятый Иисусе,

не слезай

    с гвоздей своей доски,

а вторично явишься —

           сюда

              не суйся —

всё равно:

     повесишься с тоски!