Один Париж —

                           адвокатов,

                                              казарм,

другой —

                 без казарм и без Эррио^{110}.

Не оторвать

                      от второго

                                         глаза —

от этого города серого.

Со стен обещают:

                                «Un verre de Koto

donne de l’energie»[6].

Вином любви

                        каким

                                  и кто

мою взбудоражит жизнь?

Может,

             критики

                          знают лучше.

Может,

             их

                 и слушать надо.

Но кому я, к черту, попутчик^{111}?

Ни души

               не шагает

                                 рядом.

Как раньше,

                     свой

                              раскачивай горб

впереди

               поэтовых арб —

неси,

         один,

                   и радость,

                                      и скорбь,

и прочий

                людской скарб.

Мне скучно

                    здесь

                               одному

                                            впереди,—

поэту

          не надо многого,—

пусть

          только

                      время

                                 скорей родит

такого, как я,

                      быстроногого.

Мы рядом

                  пойдем

                                дорожной пыльцой.

Одно

          желанье

                          пучит:

мне скучно —

                         желаю

                                      видеть в лицо,

кому это

               я

                 попутчик?!

«Je suis un chameau»,

                                          в плакате стоят

литеры,

              каждая — фут.

Совершенно верно:

                                   «je suis»,—

                                                        это

                                                              «я»,

a «chameau» —

                            это

                                  «я верблюд».

Лиловая туча,

                        скорей нагнись,

меня

         и Париж полей,

чтоб только

                     скорей

                                  зацвели огни

длиной

             Елисейских полей^{112}.

Во всё огонь —

                            и небу в темь

и в чернь промокшей пыли.

В огне

            жуками

                         всех систем

жужжат

              автомобили.

Горит вода,

                     земля горит,

горит

          асфальт

                          до жжения,

как будто

                 зубрят

                             фонари

таблицу умножения.

Площадь

                 красивей

                                  и тысяч

                                                дам-болонок.

Эта площадь

                       оправдала б

                                              каждый город.

Если б был я

                       Вандомская колонна^{113},

я б женился

                      на Place de la Concorde[7].