Вы себе представляете

            парижских женщин

с шеей разжемчуженной,

          разбриллиантенной                   рукой…

Бросьте представлять себе!

           Жизнь —

               жестче —

у моей парижанки

       вид другой.

Не знаю, право,

         молода

            или стара она,

до желтизны

        отшлифованная

            в лощеном хамье.

Служит

   она

     в уборной ресторана —

маленького ресторана —

          Гранд-Шомьер.

Выпившим бургундского

          может захотеться

для облегчения

      пойти пройтись.

Дело мадмуазель

       подавать полотенце,

она

 в этом деле

      просто артист.

Пока

    у трюмо

      разглядываешь прыщик,

она,

  разулыбив

      облупленный рот,

пудрой подпудрит,

          духами попрыщет,

подаст пипифакс

       и лужу подотрет.

Раба чревоугодий

       торчит без солнца,

в клозетной шахте

       по суткам

            клопея,

за пятьдесят сантимов!

             (по курсу червонца

с мужчины

    около

       четырех копеек).

Под умывальником

           ладони омывая,

дыша

     диковиной

       парфюмерных зелий,

над мадмуазелью

       недоумевая,

хочу

  сказать

     мадмуазели:

   — Мадмуазель,

       ваш вид,

             извините,

               жалок.

На уборную молодость

          губить не жалко вам?

Или

  мне

   наврали про парижанок,

или

  вы, мадмуазель,

        не парижанка.

Выглядите вы

      туберкулезно

            и вяло.

Чулки шерстяные…

        Почему не шелка?

Почему

   не шлют вам

         пармских фиалок

благородные мусью

        от полного кошелька? —

Мадмуазель молчала,

         грохот наваливал

на трактир,

     на потолок,

            на нас.

Это,

  кружа

    веселье карнавалово,

весь

  в парижанках

       гудел Монпарнас.

Простите, пожалуйста,

            за стих раскрежещенный

и

   за описанные

         вонючие лужи,

но очень

      трудно

         в Париже

          женщине,

если

 женщина

      не продается,

           а служит.