«Пролетарий

      туп жестоко —

дуб

 дремучий

         в блузной сини!

Он в искусстве

         смыслит столько ж,

сколько

   свиньи в апельсине.

Мужики —

    большие дети.

Крестиянин

        туп, как сука.

С ним

   до совершеннолетия

можно

   только что

       сюсюкать».

В этом духе

       порешив,

шевелюры

    взбивши кущи,

нагоняет

       барыши

всесоюзный

        маг-халтурщик.

Рыбьим фальцетом

           бездарно оря,

он

    из опер покрикивает,

он

    переделывает

          «Жизнь за царя»^{236}

в «Жизнь

       за товарища Рыкова».

Он

 берет

      былую оду,

славящую

        царский шелк,

«оду»

     перешьет в «свободу»

и продаст,

    как рев-стишок.

Жанр

     намажет

      кистью тучной,

но узря,

   что спроса нету,

жанр изрежет

      и поштучно

разбазарит

    по портрету.

Вылепит

       Лассаля

       ихняя порода;

если же

   никто

      не купит ужас глиняный —

прискульптурив

          бороду на подбородок,

из Лассаля

    сделает Калинина.

Близок

   юбилейный риф,

на заказы

        вновь добры,

помешают волоса ли?

Год в Калининых побыв,

бодро

     бороду побрив,

снова

     бюст

    пошел в Лассали.

Вновь

   Лассаль

      стоит в продаже,

омоложенный проворно,

вызывая

       зависть

           даже

у профессора Воронова^{237}.

По наркомам

      с кистью лазя,

день-деньской

      заказов ждя,

укрепил

      проныра

       связи

в канцеляриях вождя.

Сила знакомства!

       Сила родни!

Сила

    привычек и давности!

Только попробуй

       да сковырни

этот

 нарост бездарностей!

По всем известной вероятности —

не оберешься

      неприятностей.

Рабочий,

       крестьянин,

         швабру возьми,

метущую чисто

         и густо,

и месяц

   метя

         часов по восьми,

смети

     халтуру

         с искусства.