Штыками

     двух столетий стык^{205}

закрепляет

     рабочая рать.

А некоторые

      употребляют штык,

чтоб им

    в зубах ковырять.

Все хорошо:

      поэт поет,

критик

    занимается критикой.

У стихотворца —

           корытце свое,

у критика —

      свое корытико.

Но есть

    не имеющие ничего,

             окромя

красивого почерка.

А лезут

    в книгу,

       хваля

          и громя

из пушки

    критического очерка.

А чтоб

    имелось

        научное лицо

у этого

    вздора злопыханного —

всегда

   на столе

       покрытый пыльцой

неразрезанный том

         Плеханова.

Зазубрит фразу

       (ишь, ребятье!)

и ходит за ней,

       как за няней.

Бытье —

    а у этого — еда и питье

определяет сознание.

Перелистывая

       авторов

           на букву «эл»,

фамилию

     Лермонтова

          встретя,

критик выясняет,

        что он ел

на первое

     и что — на третье.

— Шампанское пил?

         Выпивал, допустим.

Налет буржуазный густ.

А его

   любовь

       к маринованной капусте

доказывает

      помещичий вкус.

В Лермонтове, например,

           чтоб далеко не идти,

смысла

    не больше,

        чем огурцов в акации.

Целые

    хоры

       небесных светил^{206},

и ни слова

     об электрификации.

Но,

  очищая ядро

        от фразерских корок,

бобы —

    от шелухи лиризма,

признаю,

    что Лермонтов

           близок и дорог

как первый

     обличитель либерализма.

Массам ясно,

      как ни хитри,

что, милюковски юля,

светила

    у Лермонтова

          ходят без ветрил,

а некоторые —

       и без руля.

Но так ли

     разрабатывать

           важнейшую из тем?

Индивидуализмом пичкать?

Демоны в ад,

      а духи —

          в эдем?

А где, я вас спрашиваю, смычка?

Довольно

     этих

       божественных легенд!

Любою строчкой вырванной

Лермонтов

     доказывает,

          что он —

              интеллигент,

к тому же

     деклассированный!

То ли дело

     наш Степа

— забыл,

    к сожалению,

          фамилию и отчество, —

у него

   в стихах

       Коминтерна топот…

Вот это —

     настоящее творчество!

Степа —

     кирпич

        какого-то здания,

не ему

   разговаривать вкось и вкривь.

Степа

   творит,

      не затемняя сознания,

без волокиты аллитераций

            и рифм.

У Степы

    незнание

         точек и запятых

заменяет

    инстинктивный

           массовый разум,

потому что

      батрачка —

           мамаша их,

а папаша —

      рабочий и крестьянин сразу. —

В результате

      вещь

        ясней помидора

обволакивается

       туманом сизым,

и эти

   горы

     нехитрого вздора

некоторые

     называют марксизмом.

Не говорят

     о веревке

         в журнале повешенного

не изменить

      шаблона прилежного.

Лежнев^{207} зарадуется —

          «он про Вешнева».

Вешнев

     — «он про Лежнева».