Вы ушли,

     как говорится,

           в мир иной.

Пустота…

     Летите,

        в звезды врезываясь.

Ни тебе аванса,

       ни пивной.

Трезвость.

Нет, Есенин,

      это

        не насмешка.

В горле

    горе комом —

          не смешок.

Вижу —

     взрезанной рукой помешкав,

собственных

      костей

         качаете мешок.

— Прекратите!

       Бросьте!

           Вы в своем уме ли?

Дать,

   чтоб щеки

          заливал

           смертельный мел?!

Вы ж

   такое

     загибать умели,

что другой

     на свете

         не умел.

Почему?

    Зачем?

       Недоуменье смяло.

Критики бормочут:

         — Этому вина

то…

  да сё…

     а главное,

          что смычки мало,

в результате

      много пива и вина. —

Дескать,

    заменить бы вам

           богему

              классом,

класс влиял на вас,

         и было б не до драк.

Ну, а класс-то

       жажду

          заливает квасом?

Класс — он тоже

        выпить не дурак.

Дескать,

   к вам приставить бы

            кого из напостов —

стали б

    содержанием

          премного одарённей.

Вы бы

    в день

       писали

          строк по сто,

утомительно

      и длинно,

           как Доронин^{198}.

А по-моему,

      осуществись

           такая бредь,

на себя бы

     раньше наложили руки.

Лучше уж

     от водки умереть,

чем от скуки!

Не откроют

      нам

        причин потери

ни петля,

     ни ножик перочинный.

Может,

   окажись

       чернила в «Англетере»^{199},

вены

   резать

      не было б причины.

Подражатели обрадовались:

            бис!

Над собою

     чуть не взвод

           расправу учинил.

Почему же

     увеличивать

          число самоубийств?

Лучше

    увеличь

        изготовление чернил!

Навсегда

    теперь

       язык

         в зубах затворится.

Тяжело

    и неуместно

         разводить мистерии.

У народа,

     у языкотворца,

умер

  звонкий

      забулдыга подмастерье.

И несут

    стихов заупокойный лом,

с прошлых

     с похорон

          не переделавши почти.

В холм

   тупые рифмы

         загонять колом —

разве так

     поэта

        надо бы почтить?

Вам

  и памятник еще не слит, —

где он,

   бронзы звон

         или гранита грань? —

а к решеткам памяти

         уже

           понанесли

посвящений

      и воспоминаний дрянь.

Ваше имя

     в платочки рассоплено,

ваше слово

      слюнявит Собинов^{200}

и выводит

     под березкой дохлой —

«Ни слова,

     о дру-уг мой,

          ни вздо-о-о-о-ха.»

Эх,

  поговорить бы иначе

с этим самым

      с Леонидом Лоэнгринычем^{201}!

Встать бы здесь

       гремящим скандалистом:

— Не позволю

       мямлить стих

             и мять! —

Оглушить бы

      их

        трехпалым свистом

в бабушку

     и в бога душу мать!

Чтобы разнеслась

        бездарнейшая погань,

раздувая

    темь

      пиджачных парусов,

чтобы

   врассыпную

         разбежался Коган^{202},

встреченных

      увеча

         пиками усов.

Дрянь

   пока что

       мало поредела.

Дела много —

       только поспевать.

Надо

   жизнь

      сначала переделать,

переделав —

      можно воспевать.

Это время —

      трудновато для пера,

но скажите

     вы,

       калеки и калекши,

где,

  когда,

     какой великий выбирал

путь,

   чтобы протоптанней

            и легше?

Слово —

     полководец

          человечьей силы.

Марш!

    Чтоб время

         сзади

            ядрами рвалось.

К старым дням

       чтоб ветром

            относило

только

   путаницу волос.

Для веселия

     планета наша

           мало оборудована.

Надо

   вырвать

       радость

           у грядущих дней.

В этой жизни

       помереть

           не трудно^{203}.

Сделать жизнь

       значительно трудней.