Издай, Кулидж,

радостный клич!

На хорошее

     и мне не жалко слов.

От похвал

     красней,

         как флага нашего материйка,

хоть вы

    и разъюнайтед стетс

             оф

Америка^{191}.

Как в церковь

         идет

         помешавшийся верующий,

как в скит

       удаляется,

         строг и прост, —

так я

  в вечерней

       сереющей мерещи

вхожу,

   смиренный, на Бруклинский мост.

Как в город

     в сломанный

           прет победитель

на пушках — жерлом

         жирафу под рост —

так, пьяный славой,

         так жить в аппетите,

влезаю,

      гордый,

       на Бруклинский мост.

Как глупый художник

          в мадонну музея

вонзает глаз свой,

        влюблен и остр,

так я,

  с поднебесья,

        в звезды усеян,

смотрю

    на Нью-Йорк

          сквозь Бруклинский мост.

Нью-Йорк

     до вечера тяжек

            и душен,

забыл,

   что тяжко ему

         и высоко,

и только одни

       домовьи души

встают

    в прозрачном свечении окон.

Здесь

   еле зудит

       элевейтеров зуд.

И только

    по этому

        тихому зуду

поймешь —

      поезда

         с дребезжаньем ползут,

как будто

    в буфет убирают посуду.

Когда ж,

    казалось, с под речки на̀чатой

развозит

    с фабрики

        сахар лавочник, —

то

   под мостом проходящие мачты

размером

     не больше размеров булавочных.

Я горд

   вот этой

       стальною милей,

живьем в ней

      мои видения встали —

борьба

   за конструкции

          вместо стилей,

расчет суровый

       гаек

         и стали.

Если

   придет

      окончание света —

планету

    хаос

      разделает влоск,

и только

    один останется

          этот

над пылью гибели вздыбленный мост,

то,

     как из косточек,

         тоньше иголок,

тучнеют

    в музеях стоящие

            ящеры,

так

  с этим мостом

         столетий геолог

сумел

   воссоздать бы

         дни настоящие.

Он скажет:

     — Вот эта

          стальная лапа

соединяла

     моря и прерии,

отсюда

    Европа

       рвалась на Запад,

пустив

    по ветру

        индейские перья.

Напомнит

     машину

        ребро вот это —

сообразите,

     хватит рук ли,

чтоб, став

     стальной ногой

            на Мангетен^{192},

к себе

   за губу

      притягивать Бруклин^{193}?

По проводам

      электрической пряди —

я знаю —

       эпоха

       после пара —

здесь

  люди

     уже

       орали по радио,

здесь

  люди

     уже

       взлетали по аэро.

Здесь

   жизнь

      была

        одним — беззаботная,

другим —

     голодный

         протяжный вой.

Отсюда

    безработные

в Гудзон

    кидались

        вниз головой.

И дальше

    картина моя

          без загвоздки

по струнам-канатам,

         аж звездам к ногам.

Я вижу —

     здесь

        стоял Маяковский,

стоял

   и стихи слагал по слогам. —

Смотрю,

    как в поезд глядит эскимос,

впиваюсь,

     как в ухо впивается клещ.

Бруклинский мост —

да…

  Это вещь!