Я завязывал галстук, когда Робин лениво сказала:

— Шелл, знаешь что?

— Что?

— Ты как греческий бог. Греческий бог со сломанным носом.

— Бог — нет. Со сломанным носом — да.

— Я серьезно. — Я повернулся и посмотрел на нее; она глубоко вздохнула и медленно потянулась. Интересно.

— Который час? — спросила она.

Я посмотрел на часы.

— Почти полдень. Пора бы мне быть в городе. Я не был у себя в конторе со вчерашнего дня. Так дело совсем развалится.

— Ну и пусть. Кому оно нужно? — Ее глаза горячо смотрели на меня.

— Должен зарабатывать на жизнь, Робин. На что же я стал бы покупать бурбон?

— Должно быть, так. Приходи ко мне опять, Шелл.

Я весело усмехнулся.

— Приду, приду, ведьма.

— Что-оо?

— Ведьма. Та, что на помеле. Призрак.

Она перевернулась и сказала сонным голосом:

— Уходи, уходи прочь.

Я ушел. Солнце стояло почти над головой и было краснее и горячее, чем белки моих глаз. Я сел в кадиллак, дал полный газ, свернул влево на бульвар Беверли и остановился у первого кафе справа. Я долго и энергично жевал полудюймовый антрекот с разрезом посередине, который, вероятно, проделал кинжал матадора, проглотил несколько поджаренных картошек и запил тремя чашками черного кофе. Я решил, что если буду осторожен, я протяну до вечера. Пот сочился из всех пор и капал на одежду.

Моя контора — на втором этаже Хэмилтон Билдинг, на Бродвее, между улицами Третьей и Четвертой, в центре Лос-Анджелеса. Я поднялся в лифте на второй этаж, дошел до своей двери, остановился, улыбнулся и сказал:

— Добрый день. Клиентка?

Она сидела на деревянной скамье слева от меня, держа на коленях большую, старомодную черную сумку, собранную сверху на шнурке. Она была, вероятно, пяти футов ростом (плюс-минус один дюйм), стоя на каблуках, и весила, может быть, сто фунтов. И, думаю, вы бы назвали ее красивой.

По крайней мере, я подумал, что она красивая, даже если ей шестьдесят лет. На ней было простое, бесформенное черное платье, не доходившее трех-четырех дюймов до ее черных туфель, зашнурованных чуть повыше щиколотки. Седые волосы казались почти белыми. Глаза туманились за очками в золотой оправе, которые были, вероятно, изготовлены примерно во время первой мировой войны.

Она поднялась со скамьи, близоруко всмотрелась в меня и поправила очки морщинистой правой рукой.

— Вы — мистер Скотт? Мистер Шелдон Скотт? — У нее был тихий голосок, крошечный, как и она сама.

— Да, мэм[8], — сказал я. — Входите, пожалуйста.

Я отпер дверь и прошел за ней внутрь. Она огляделась, как будто немного растерявшись, и я придвинул для нее к столу лучшее из моих кресел. Она села. Я сел за стол и принял профессиональный вид.

— Чем могу служить, мэм?

Она нервно открыла и снова закрыла старомодную сумку и сказала своим крошечным голоском:

— Право, не знаю. Я миссис Мэддерн.

Я помигал секунд десять, ожидая, что она скажет дальше, как вдруг меня осенило.

— Кто?

— Миссис Мэддерн.

Я проснулся. Ее глаза не слезились, она не была близорукой, она просто много плакала. Маленькая, старая леди, плачущая о сыне, которого она не видела месяцы, может быть годы. Внезапно я почувствовал себя ужасно.

Я сказал мягко:

— Счастлив познакомиться с вами, миссис Мэддерн. Джо был вашим сыном?

— Да. Был. — Ее глаза снова увлажнились, и я быстро продолжал:

— Если я могу чем-нибудь помочь, буду очень рад. Но я не понимаю — как вы сюда попали? То есть, я хочу сказать, именно ко мне?

— Мне посоветовал некий мистер Драгун. Я приехала навестить Джозефа, я даже не знала, что он погиб. Мне сказал мистер Драгун. — Она изо всех сил старалась говорить ровным, спокойным голосом. — Он сказал, что Джозефа сбила или переехала машина, и он погиб. Потом, когда я стала его расспрашивать, он сказал, чтобы я повидалась с вами, что вы — как он выразился — «мозг здешних мест», и считаете, что гибель Джозефа не случайна. Он не очень симпатичный, он мне не понравился.

Я живо представил себе тактичную манеру Драгуна, когда он давал миссис Мэддерн свои объяснения. Я сказал:

— Мне тоже он не нравится, миссис Мэддерн. Что же вы хотели, чтобы я сделал?

— Ну, то, что он сказал. Я хочу знать все, что случилось с Джозефом. Если кто-то погубил его, я хочу, чтобы вы его нашли. Я могу заплатить вам, у меня есть деньги. — Она сняла очки и прижала пальцы к зажмуренным глазам. Из груди ее вырвалось рыдание.

Я встал и вышел из-за стола. Я мягко положил руку на ее худенькое, узкое плечо. Я не знал, что сказать. Я сказал:

— Конечно, миссис Мэддерн, конечно.

Она подняла на меня глаза; лицо ее осунулось.

— Я здесь уже с десяти часов. Джозеф был хороший мальчик. Хоть он и попадал иногда в беду, он был хороший мальчик. — Она порылась в черной сумке, выудила из нее крошечный носовой платочек и вытерла глаза. — Простите, — сказала она. — Я не хотела так… сорваться.

Я сказал ей, что все в порядке. Я невольно подумал, что, независимо от того, каков был Джои в действительности, для нее он оставался все тем же малышом в коротких штанишках, с исцарапанными коленками и с пятнами грязи на лице. Я снова сел за стол. Я сказал:

— Мне не совсем понятно, миссис Мэддерн, почему вы приехали в Лос-Анджелес, и почему пошли к Драгуну. Если бы вы объяснили мне, это могло бы помочь.

Она кивнула, теперь она держала себя в руках.

— Джозеф писал мне время от времени, нерегулярно. Думаю, он был очень занят. Иногда посылал мне деньги, — когда мог; в этом отношении он был хороший сын. — Она скорбно улыбнулась и продолжала: — Последнее письмо, что я от него получила, пришло недели две назад, и мне показалось, что его что-то тревожит, что он был неспокоен, когда писал его. Он писал, что ему повезло, и что он скопил порядочную сумму здесь в Лос-Анджелесе и положил ее в сейф городского банка. Он прислал мне один из ключей и карточку, чтобы я расписалась — чтобы в банке знали мою подпись, и тогда я могла бы взять из сейфа эти деньги. Я расписалась и отослала карточку обратно в банк. Джозеф писал, что если с ним что-нибудь случится, я могу без труда взять эти деньги. — Она посмотрела на меня. — Ведь правда, хороший мальчик?

Я улыбнулся и кивнул.

— Не знаю, зачем я пересказываю вам это письмо, когда могу просто дать его вам прочесть. — Она извлекла из сумки конверт с письмом и протянула его мне.

Фактически она уже пересказала мне все, что было в этом письме, кроме заключительных выражений любви и вопросов о том, как ее здоровье, дела и т. п. Как бы между прочим, он писал: «Если бы со мной что-нибудь случилось, мама, ты можешь спокойно и без особых формальностей взять эти деньги из банковского сейфа».

Миссис Мэддерн сказала:

— То, что Джозеф так написал, меня очень обеспокоило. Он даже не болел никогда — так, обычная простуда, да свинка, когда он был совсем малышом. Поэтому я и решила приехать, посмотреть, как он тут. Уже почти год как он уехал из дому. Он дал мне адрес на Грэнд-стрит, сказал, чтобы я писала туда, а там уж ему передадут мои письма. — Она заколебалась, потом медленно продолжала: — Видите ли, мистер Скотт, это было первое письмо после долгого перерыва. У него была — ну, маленькая неприятность…

— Я знаю, — прервал я. — Неважно, продолжайте.

— Ну вот, из-за этих неприятностей я не знала, что с ним и где он, пока не получила от него письмо. Как только я приехала сегодня утром, я сразу пошла на Грэнд-стрит. Это, оказывается, магазин. И когда я спросила про Джозефа, продавец ушел куда-то внутрь, и вышел этот мистер Драгун и все мне рассказал. Он сказал, что Джозеф у него работал.

— Верно, — сказал я. — А теперь об этих деньгах. Вы были в банке?

— Нет еще. Я поехала туда, где Джозеф работал, потом сняла номер в гостинице, и прямо сюда.

— В полицию не ходили?

— Нет. Но, наверно, надо. Мистер Драгун сказал, что я могу поговорить с вами, так что я поехала прямо к вам. Я очень расстроилась, все как-то перемешалось. Я должна поговорить с полицией?

— Думаю, что едва ли необходимо, миссис Мэддерн. По крайней мере, сейчас. Лучше отдохните, прежде чем ехать в полицию. Вероятно, вы захотите также увидеть Джозефа, распорядиться о похоронах и все такое.

Она кивнула. Потом спросила:

— Мистер Скотт, почему вас интересует Джозеф. Почему мистер Драгун сказал, что вы можете рассказать мне о нем?

— Обычное расследование, миссис Мэддерн. У меня есть клиент, который поручил мне расследовать этот несчастный случай. Последнее время такие случаи слишком участились. Я как раз начал работать над этим делом.

Она спросила неуверенно:

— Я могу нанять вас?

— Нет. У меня уже есть клиент. Но, конечно, я сообщу вам все, что смогу. А сейчас, если хотите, я отвезу вас в банк, и вы сможете взять из сейфа деньги.

Она сказала, что это было бы чудесно, и спасибо вам большое, мистер Скотт.

Я заметил чудом оставшееся свободным местечко для машины на стоянке близ Гражданского Национального банка и захватил его. И мы пошли в банк.

Там миссис Мэддерн предъявила свои документы, и мы без всякой проволочки очутились в большом подвале, где находятся сейфы. Джо оформил пользование сейфом совместно с миссис Мэддерн, так что даже после его смерти она могла полностью распорядиться этими деньгами. Клерк повернул в замке общий ключ и предупредительно оставил нас одних.

Миссис Мэддерн сказала:

— Вам не трудно достать его, мистер Скотт?

Я взял у нее ключ, открыл ее секцию, вынул оттуда ящичек с деньгами и передал его ей. Мы вошли в одну из кабинок, и она подняла крышку, заглянула внутрь и сказала:

— Батюшки мои! — Глаза ее широко раскрылись. Она протянула мне ящичек. — Никогда не видела столько денег, — сказала она.

Я тоже посмотрел и сам чуть не сказал «Батюшки мои». Это был солидный кочан капусты. Я видел и больше, но не часто и давно. Мы пересчитали деньги, и оказалось, что общая сумма составляет восемнадцать тысяч двести долларов. Для Джои это было целое состояние, — ему действительно повезло.

Я смотрел на всю эту прелестную зеленую массу, и в голове у меня завертелись колесики. Я дал миссис Мэддерн насмотреться на них, а потом сказал:

— Можете с таким же успехом переложить их в свою сумку. Больше нам здесь нечего делать.

— Правда? — сказала она. — Я действительно должна взять эти деньги?

— Конечно, — ответил я. — Это все вам. От Джозефа.

Она нежно улыбнулась и похлопала меня по руке. Без всякой на то причины я вдруг почувствовал себя, как бойскаут, на которого навешивают почетные значки. Она засунула деньги в сумку — это был внушительный сверток, — и мы покинули банк. Я усадил миссис Мэддерн в кадиллак, и мы включились в поток послеполуденного движения.

— Если хотите, — сказал я, — я отвезу вас в гостиницу. Если, конечно, у вас нет других срочных дел.

— Это было бы чудесно, мистер Скотт. Я остановилась в Шиффер-Отеле.

Я доставил ее в номер и сказал:

— Было бы неплохо запрятать всю эту капусту в гостиничный сейф.

— Капусту?

— Деньги. Там они будут сохраннее.

— Спасибо, мистер Скотт, я так и сделаю. Вы были очень добры.

— Как только смогу, я вернусь еще раз повидаться с вами. Вы никуда не уйдете?

— Я буду здесь. Куда мне идти.

Я простился с ней и оставил ее на пороге комнаты № 324. Маленькую, красивую и печальную, сжимавшую в руках черную сумку, в которой лежали восемнадцать тысяч двести долларов.

Но я готов был держать пари на тысячу долларов в моем бумажнике против двухдолларовой выигрышной ставки на Великолепного, что миссис Мэддерн в эту минуту думала совсем не о деньгах.

На обратном пути в контору я заехал в рыбный магазин Грили и купил креветку. Одну креветку за десять центов. Инфляция! Раньше я покупал их за никель. Маленький лысеющий продавец посмотрел на меня с любопытством и сказал:

— Банкет, а? — В ответ я таинственно усмехнулся, взял крошечный бумажный пакетик и вышел. Он проводил меня пристальным взглядом.

Приехав в контору, я обвязал креветку ниткой, опустил этот деликатес в аквариум и сказал гуппи:

— Банкет, друзья. — Они словно с цепи сорвались.

Между прочим, у меня в конторе имеются: солидный письменный стол красного дерева, который все еще так отлично выглядит, что я почти не решаюсь закидывать на него свои ноги в модных коричневых туфлях; телефон, два шкафчика с документами, рыбки гуппи, которые то замирают, то стремительно прыгают и выделывают курбеты в своем аквариуме на книжном шкафу.

Я пробрался на другую сторону письменного стола, схватил телефонную трубку и набрал Ричмонд 8–1212. Певучий женский голос ответил:

— Лос-Анджелес, Экземинер. Что вам угодно?

— Это Шелдон Скотт, — сказал я. — Мне бы хотелось поговорить с Томми Келли.

— Одну минуту. Подождите, пожалуйста.

Несколько секунд я вслушивался в звуки и шорохи происходящей в редакции жизни, потом тот же певучий голос сказал:

— Простите, мистер Скотт. Мистер Келли был с утра, но ушел около двенадцати. Сегодня уже не вернется. Может быть, вы бы хотели поговорить с кем-нибудь другим?

— Нет, спасибо, больше ни с кем.

Я опустил трубку с чувством смутного беспокойства. Может быть, он дома, лежит в постели с ледяным компрессом на голове. Я вытащил из стола телефонную книгу и нашел номер телефона Холлоувей-Отеля на Нортон-стрит. Взяв его на заметку, я положил книгу обратно в стол, и в этот момент зазвонил телефон. Я схватил трубку.

— Агентство Шелдон Скотт, — сказал я.

— Шелл, это Сэмсон.

— Да, Сэм? У вас такой голос, будто что-то случилось.

— Этот Джо Брукс. Он не Джо Брукс. Его настоящее имя Мэддерн. Джои Мэддерн.

Интересно, сколько человек еще поведают мне, что Джо на самом деле Джои? Я сказал:

— Да, Сэм, знаю. Как раз собирался заехать к вам, только немного попозже.

Его взорвало:

— То есть, как это вы знаете? Я только что получил специальное донесение авиапочтой из Вашингтона — сегодня утром.

— Успокойтесь, Сэм. Я все объясню, как только приеду в Управление. Но сначала мне нужно сделать пару дел. Встретимся через — ну, скажем, через час-полтора. О’кэй?

— О’кэй.

— Как тот репортер — Келли? Он вам звонил сегодня?

— Нет. А что с Келли?

— Точно не знаю, — сказал я. — Может быть, ничего. Ну, пока.

Потом я набрал номер отеля, и меня соединили с его апартаментами. Подошла его жена.

— Миссис Келли, — сказал я, — это Шелл Скотт. Я бы хотел поговорить с вашим мужем, если он дома.

— А, мистер Скотт. — Ее голос немного похолодел. — Томми нет дома; вероятно вы найдете его в редакции «Экземинера». Или в паровой бане. Кстати, что вы с ним сделали вчера вечером?

— Я искренне сожалею, миссис Келли. Видите ли, я затащил его пообедать и…

— Да, я знаю, — прервала она меня. — Сразу поняла по запаху, которым от него разило.

Я позволил себе деликатный смешок, прислушался, но ответного смешка не услышал. Я сказал:

— Ну ладно, благодарю вас. Я свяжусь с вашим мужем позднее.

Она сказала:

— Мистер Скотт, я не так уж сильно сержусь, как может показаться. Но я не хотела бы, чтобы эпизоды, подобные вчерашнему, вошли в привычку.

Я заверил ее, что этого не случится, любезно попрощался и повесил трубку, думая с тревогой, куда же запропастился Келли. Проверив свой 38-ми-калиберный кольт, я сунул его обратно в чехол и ушел, оставив гуппи в самый драматический момент, когда они усердно терзали подвешенную на нитке креветку.