Я поймал последнюю ноту первого будильника, с наслаждением повернулся на другой бок и начал снова углубляться в прекрасную страну Никогда-Никогда, где черноглазые гурии в прозрачных лифчиках и целлофановых юбках ехидно плясали вокруг моего трона. Девушка с тридцатишестидюймовым бюстом и массой темно-рыжих волос щекотала меня по щеке ресницами длиной в один фут. Я скользнул взглядом по белой переносице и заглянул ей в глаза, и они вдруг превратились в два тлеющих уголька. Ресницы стали расти, удлиняться, соединились в две железные спицы и начали вонзаться мне в шею. Второй будильник — тот, что побольше, — неистово зазвонил и прогнал кошмарные сновидения. Я приподнялся, чертыхнулся и взглянул на часы. Восемь. Утро. Самое мерзкое и несчастное время суток.

С отвращением я провел языком по небу, облизнул губы, поморгал и выкатился из постели. Толчок от соприкосновения ног с полом так резко ударил в голову, что у меня едва не раскололся череп: внутри, видно, была сплошная боль.

С усилием я кое-как вытащил из шкафа халат и поплелся в ванную, чувствуя себя старым и обессиленным. Я подставил лицо под струю воды, почистил зубы и провел гребешком по волосам. На волосы это не произвело никакого впечатления. В кухне я поставил на огонь кастрюлю с водой, заварил кофе и снял с полки коробку с маисовыми хлопьями. Вот именно — с маисовыми хлопьями. Простой, добрый маис. Завтрак. Даже без похмелья мысль о сытном завтраке вызывает у меня ощущение какого-то насилия над собой.

Я всыпал в кипящую воду горсть хлопьев и стал следить за тем, как они варятся.

Они тошнотворно пузырились и булькали. И в желудке у меня тоже тошнотворно пузырилось и булькало.

Я отнес хлопья в ванную и вылил все в фарфоровый унитаз. Быстро и просто; с завтраком было покончено.

Все-таки я заставил себя съесть кусочек тоста и выпить две чашки кофе и окончательно проснулся.

Я надел серо-голубой габардиновый костюм. Потом, не спеша, включил свет у аквариумов, накормил рыбок живыми дафниями, расправил плечи и вышел.

Чувствовалось, что и сегодня день будет жаркий; солнце еще не добралось до зенита, а уже припекало и жгло, упорное и бесцеремонное, как энергичный пешеход на Главной Улице. Ветра не было. Смог щипал глаза, и сквозь него туманно виднелся американский флаг, вяло и неподвижно свисавший над входом в Уилширский Сельский Клуб. Я сел в кадиллак и направился в сторону Норт Уинзор.

Пожалуй, в блузке и коротких брюках она мне нравилась больше, но и в плотно облегающем желтом свитере, белой плиссированной юбке, нейлоновых чулках и коричневых с белым туфлях на каблучках — «гвоздиках» она была живым ответом на вопрос, произошел ли человек от обезьяны.

— С добрым утром, мистер Скотт, — сказала она мягко и приветливо. — Вы так рано, и полны энергии.

— Я вспомнил кое-что, упущенное вчера. Решил заглянуть к вам и поговорить еще раз.

Может быть, ей это было и неприятно, но она открыла дверь и пригласила меня войти. Я вошел и — гм, гм — на том же низком зеленом диване сидел докучный мистер Кэш. В это утро на нем был новый коричневый твидовый костюм, но на лице его было то же угрюмое выражение.

Я бодро сказал:

— Доброе утро.

Он медленно поднялся и встал, широко расставив ноги. Он злобно смотрел на меня.

— Вы, шпион, — сказал он противным голосом, — почему вы не копаетесь в своих бумажках? Вообще, вы когда-нибудь сидите дома?

Мне уже настолько осточертели злобные взгляды и рычание этого надутого типа, что я сказал, не подумав:

— А вы когда-нибудь уходите домой?

Он скрипнул зубами, ноздри его раздулись, и он очутился лицом к лицу со мной. Он схватил меня спереди за сорочку и толкнул меня к двери.

— Вон! — гаркнул он. — Вон отсюда, шпион!

Ничто так быстро не приводит меня в бешенство, как самонадеянность какого-нибудь парня, воображающего, что он может толкать меня куда ему вздумается. Однако я удержал руки по швам и медленно произнес:

— Ну, погоди же, приятель.

Больше я не успел сказать; он приблизился еще на полшага, уперся своей ручищей мне в грудь и толкнул меня. Я отступил на правую ногу, размахнулся и правым кулаком врезал ему в челюсть. Он как будто сложился пополам, только в обратную сторону, и шлепнулся на собственные ягодицы.

Я сказал:

— Забыл предупредить вас, Кэш. Придержите свои лапы.

Он был крепок. Он посидел одно мгновенье, потряс головой, потом начал подниматься с пола.

— Прекратите! Сию минуту прекратите! — Это крикнула Робин, став между нами и топнув четырехдюймовым каблучком. — Вы, животные, — сказала она. — Вести себя не умеете? — Обернувшись к Кэшу, она резко добавила: — Эдди, ты не имел права! В моем доме! Мне стыдно за тебя. Лучше уходи; и возвращайся, когда настроишься на более дружелюбный лад.

Он, наконец, встал, смахнул сзади с брюк пыль, пощупал челюсть и подошел ко мне.

— О’кэй, приятель, — сказал он угрюмо. — Только ошибаетесь: мы еще встретимся.

Он вышел и так хлопнул дверью, будто собирался купить новую. Как-то получалось, что когда я приходил, он должен был уходить. Может быть, именно поэтому мой приход не доставлял ему удовольствия. Может быть, я бы тоже негодовал на вторжение, если бы я был на его месте и имел эти маленькие tete-a-tete с Робин.

Я повернулся к Робин.

— Простите за эту сцену, — сказал я. — Он вывел меня из себя, и я не подумал, каково это для вас.

— Ничего, — сказала она. Ее ярко-красные губы изогнулись в улыбке, как мне показалось — искренней. — У него не было основания так себя вести. В сущности, я вас ничуть не виню; он получил то, что заслужил. Он пришел за несколько минут до вас, и ваше появление, видимо, его разозлило.

— Я его не очень осуждаю.

— Спасибо, сэр. Он хотел, чтобы мы поехали в Санта-Анита. Да мне не очень-то хотелось. — Она села на диван.

— Простите, — сказала она, — я даже не предложила вам сесть. — Она похлопала рядом с собой по подушке: — Садитесь.

Мне не нужно было второго приглашения.

— Зачем вы хотели меня видеть сегодня утром?

— Я бы мог сказать, что заглянул по пути — ради вашей компании.

— Могли бы, но я бы вам не поверила, мистер Скотт.

Она слегка прикусила губку и посмотрела на меня.

— Или, скорее, Шелл, — сказала она тихо. — Вчера мы, кажется, отказались от формального «мистер Скотт» и «мисс Брукс».

Я широко улыбнулся ей.

— Верно. Мне бы хотелось узнать еще немного о вашем брате.

Улыбка исчезла.

— Что именно?

— Что он, например, делал, когда жил на Востоке?

— Ну, он жил там долго. Имел какую-то работу. На ипподроме.

— Где именно он жил?

— В Нью-Йорке, — сказала она.

— Хороший город, — сказал я. — В Нью-Йорке есть все, что вам нужно. Бывали там когда-нибудь?

— Нет. Хотя и очень хотела бы.

— Да, я понимаю. Все говорят, хорошо бы поехать, но я бы не хотел там жить. Не знаю, но думаю, мне бы там не понравилось. Джо, вероятно, работал на ипподромах Арлингтон-парк и Фейр Граундз?

— Да. Он так и говорил.

— Он вам писал когда-нибудь?

— Вначале. Но последние год-два не писал.

Я откинулся на подушки и взял сигареты.

— Покурим?

— Спасибо, у меня есть. — Из ящичка на столике у дивана она достала длинную сигарету с пробковым фильтром, закурила и дала прикурить от маленькой хромированной зажигалки. Я глубоко затянулся.

— Робин, — сказал я, — ведь Джо не был вашим братом?

Она посмотрела на меня твердым взглядом.

— Я чувствовала, что вы к этому подбираетесь, — сказала она спокойно. — Как вы узнали, Шелл?

— Право, не знаю. Не сразу. Но у меня сложилась почти твердая уверенность в том, что вы не брат и сестра. — Я посмотрел на нее с удивлением. — Неужели вы думали, что при таких подозрительных обстоятельствах эта ложь сойдет за правду? Вам не пришло в голову, что полицейские будут знать о нем все — вероятно, уже сегодня? Может быть, даже сейчас уже знают?

Она прислонила голову к спинке дивана и сказала:

— Не знаю. Не знаю. Я просто об этом не думала. Я не знала, что сказать. Наверно я немного испугалась. Полиция засыпала меня вопросами. Пришлось опознавать его тело. Кто угодно запутается, — она подняла голову и посмотрела на меня. — Как вы узнали?

— Во-первых, вам следовало дать ему больше имен. Не то, чтобы это много значило, но как-то нелогично, чтобы родители, назвавшие девочку Робин Виктория Эллен Брукс, окрестили мальчика просто Джозеф. Да еще и библейским именем. Конечно, это мелочь, но такие мелочи застревают у вас в мозгу, как навязчивые идеи. Потом — фотографии.

— Что такого в фотографиях?

— Хотя бы то, что между вами нет никакого сходства. У вас красивые волосы, Робин. Мне они нравятся. Но у них поразительный рыжий оттенок. А Джо совершенный блондин, почти как я. Конечно, вы могли бы покрасить волосы или помыть их хной.

— Никогда! — возмущенно воскликнула она. — Могу доказать, что они естественные.

— Неважно, — сказал я. — Покрасили вы их или нет, это всего лишь маленькая деталь, повод для минутного размышления. Затем — подписи на фотографиях: «Робин — с любовью — Джо». Обычно братья так не пишут сестрам. Не то чувство. Да и сами фотографии. По крайней мере, четыре, что я видел, сняты в вечерних кафе или ресторанах — брат и сестра едва ли будут проводить часть ночи в таких местах. Скорее влюбленные. И еще одна забавная деталь.

Она затянулась своей сигаретой с пробковым кончиком и выпустила дым через нос.

— Какая еще деталь, мистер Частный-Сыщик?

— То, что Арлингтон-парк — в Чикаго, а Фейр Граундз — в Новом Орлеане.

Она глубоко вздохнула.

— Значит, вы все время меня ловили. Ну, да неважно. Я бы сама в конце концов все рассказала — вам или полиции. Особенно теперь, когда было время подумать. Вы наверно считаете, что я — ужасная?

— Почему же?

Она повернулась ко мне, и ее темные глаза вспыхнули.

— Потому что я жила с ним, вот почему. Потому что он не был мне братом и хотел жениться позже, не сразу, а я не хотела, чтобы все знали, что я живу с человеком, с которым не обвенчана, и потому, что… — Голос ее дрогнул, и она крепко закусила нижнюю губу.

— Не волнуйтесь так, — сказал я. — Меня совершенно не интересует ваша личная жизнь. Просто, немного странно, что вы пытаетесь обмануть всех, в том числе и полицию, после того, как он был убит.

— Поставьте себя на мое место, Шелл. Вдруг появляется полицейский — как гром среди ясного неба — и спрашивает, не я ли мисс Брукс; а когда я говорю ему, да, это я, он хочет знать, живет ли здесь мой брат, Джозеф Брукс. И я невольно говорю, да. И тогда он говорит, что случилось несчастье, и они узнали имя и адрес Джо из документов в его бумажнике, и я должна поехать опознать его, потому что он погиб. — Ее голос звучал все звонче и взволнованнее, и произнеся последнее слово, она уронила голову на колени и простонала: — Погиб, погиб, погиб. — Ее длинные, с рыжим отливом, волосы разметались и прикрыли ее колени.

— Ну, ну, полно, — глупо повторял я. — Может быть, дать вам чего-нибудь выпить или…

Она подняла голову и уставилась на меня влажными темными глазами.

— Да, — сказала она с силой, — да, я выпью.

Она встала и подошла к желто-красно-зеленому бамбуковому бару. Обернувшись, она спросила:

— А вы? Составите мне компанию?

— Спасибо. Не думаю. Для меня еще слишком рано.

— Для меня тоже. И я ненавижу пить одна. Выпейте чего-нибудь тоже, Шелл. Поддержите компанию.

Я сказал:

— Ну ладно. Хотя это против моих правил, но О’кэй. Назовем это завтраком. — Я подумал о своем почти пустом желудке. Может быть, один маленький глоток ему не повредит.

Она вернулась с двумя стаканами, наполненными до краев темно-янтарным напитком. Я спросил:

— Вы хоть немного разбавили его? Или он прямо из бутылки?

Она улыбнулась.

— Слабак. Наверно вы хотите задать мне еще массу вопросов.

— Не массу. Вы объяснили почти все причины, почему вы сказали, что Джо — ваш брат. Я вас не виню. И уж, конечно, не осуждаю. То есть, если только не вы его убили.

Она не ответила. Она резко повернула голову, чтобы посмотреть на меня, потом сжала губы и резко втянула носом воздух. Наконец она холодно сказала:

— Больше вы от меня ни глотка не получите, мистер Скотт.

— Мистер Скотт?

— Мистер Скотт.

Она отхлебнула из своего стакана и содрогнулась.

— Действительно, крепковат, да?

Я кивнул.

— Вы действительно считаете, что Джо убит? То есть, что его убили намеренно?

Я снова кивнул.

— Похоже, что да. Полиция тоже так считает.

— Почему?

— По нескольким причинам. Хотя бы потому, что в нем обнаружили такое количество ликера, при котором он не то чтобы не держался на ногах, а просто потерял бы сознание. Он никак не мог сам очутиться на Солано. Странно, правда?

— Действительно, странно, — согласилась она, нахмурившись.

Я выпил уже половину стакана, и теперь у меня в желудке становилось жарко, как в ватнике. Я спросил:

— Кто он был?

— Кто был кто?

— Джо. Его настоящее имя?

— О, конечно, — сказала она, — этого вы не могли узнать. Его имя было на самом деле Мэддерн. Джои Мэддерн. Может, он был и не бог весть какой, но для меня он был лучше всех. Впрочем, вы все равно о нем бы узнали: его разыскивали в Иллинойсе по делу о подделке чеков.

— Ничего себе, дружок.

Она опустила глаза, потом вскинула их и посмотрела на меня.

— Перестаньте, Шелл, слышите?

Я сказал:

— Простите. — Я действительно пожалел о своих словах. Ведь она не подала мне никакого повода обращаться с ней жестко.

— Поэтому он и предпочел называться «Джо Брукс», — добавила она. — «Джо Брукс» никому не был нужен. — Она осушила свой стакан. — Только мне одной.

Я догнал ее, допив последний глоток своего почти не разбавленного бурбона. Все-таки завтрак.

— Кое-что еще, — сказал я.

— Одну минуту. — Она взяла оба пустых стакана, пошла к бару и снова наполнила их до краев.

— Что вы задумали, женщина? — спросил я ее. — Напоить меня хотите?

— Нет, дурачок. Не знаю; я как будто понемногу тупею. Немею. Даже несмотря на то, что сейчас только девять утра. Но какая разница, когда вы тупеете?

— Вы меня спрашиваете?

Она игнорировала это.

— А что это «кое-что еще?»

— В некотором роде, личное. Я бы хотел немного больше услышать об этом типе — Кэше. Что вы о нем знаете?

— Как я уже говорила вам, Шелл, он ставит на лошадей, а Джо — или Джои — принимал его ставки; он ведь работал у Драгуна и был как бы его агентом, посредником между ним и игроками. Так они и познакомились. Иногда Эдди приходил повидаться с ним. Говорили о лошадях, немного выпивали. Может быть, Джои принимал несколько ставок на стороне. Хотя не думаю. Правда, он говорил, что хотел бы держать свой тотализатор, — как Драгун.

— Это мне понятно, — сказал я. — На этом можно хорошо заработать, если действовать умело. Этот Эдди, он ведь опытный игрок, а?

— Он утверждает, что теперь у него есть система. — Она улыбнулась. — Думаю, у всех есть система. Кстати, не думайте, что он совершенный мужлан. Он просто иногда — ну, раздражительный.

— Система не так работает.

— Не так. Очевидно, она подсказывает ложный выбор. Не тех лошадей. Но он говорит, что обычно они очень близки к победе.

— Вот-вот. Это наихудший вариант системы. Вы ставите на лошадей, которые близки к победе, и воображаете, что уж в следующий раз они, конечно же, придут первыми. — Я усмехнулся. — Знаю по собственному опыту. Но я, к счастью, быстро излечился. А теперь другое: как давно вы оба знали Эдди?

— Месяца четыре, пять. Джо встретил Эдди вскоре после того, как стал работать у Драгуна. Это было в начале февраля. Как раз после того, как Джои и я — ну, — она отхлебнула из стакана, — после того, как мы встретились.

— О’кэй. Еще одно: у Джои были какие-нибудь родственники?

— Где-то в Иллинойсе живет его мать. В Пеории, кажется. Я ее никогда не видела. Изредка Джои ей писал. Последний раз — недели две назад. Ему нравилось поддерживать с ней связь, и иногда он посылал ей денег. Отец его умер, когда он был ребенком.

— Интересно, знает ли она про Джои.

— В самом деле, — я ни разу об этом не подумала. Наверно, не знает.

— Когда полиция кончит разбираться с ним, они, вероятно, с ней свяжутся, — сказал я.

— Шелл.

— Что?

— Кажется, вы честный и справедливый. Мне бы хотелось рассказать вам кое-что. О себе. Может быть, вы бы лучше поняли некоторые вещи.

Я пил мелкими глотками и смотрел на нее. И то и другое было приятно. Я чувствовал себя свободно и уютно. Интересно, что же действительно происходит за этим фасадом — этими большими карими глазами? Я предоставил ей возможность говорить.

— В детстве я никогда не имела ничего в достаточной мере, — может быть, вы поймете, что это значит. Во всяком случае, к тому времени, когда я кончила школу, — вскоре после этого, — моих родителей уже не было в живых, и мне пришлось работать, чтобы не умереть с голоду. Я перепробовала массу всякой работы, неважно какой, но последняя была в кафе на Спринг-стрит, — я была там официанткой. Приходили толстые, жирные типы; они считали, что за грошовые чаевые имеют привилегию наступить мне на ногу под столом или ущипнуть там, где не положено. Однажды туда зашел Джои, и мы как-то разговорились. Может быть, вы и не нашли бы в нем ничего особенного, но он был хороший человек. Правда. По крайней мере, ко мне он был очень добр. Он покупал мне разные вещи, водил меня в приятные места, нам было очень весело вдвоем, мы посещали клубы, — вы видели фотографии, которые мы там снимали; в некоторых местах я раньше никогда не бывала. Говорили мы и о том, чтобы пожениться, но, видно, он еще недостаточно насладился своей свободой, или, может быть, не хотел еще прочно осесть на месте. Короче говоря, так появился Джо Брукс. — На минуту она умолкла, сосредоточенно занялась своим напитком, потом спросила: — Ну что, очень я плохая?

— Только не в моих глазах, Робин. Забудьте об этом.

— Спасибо вам. Обычно я не рассказываю людям свою биографию.

Я посмотрел на свой пустой стакан, слегка удивившись. Пока она говорила, я умудрился высосать весь бурбон, так что на дне остались только кубики льда. После того, как я выпиваю какое-то определенное количество, откуда-то вдруг появляется медленная, теплая волна, поднимаясь по шее и заливая мне лицо. Я уже чувствовал ее зарождение, и это ощущение было приятно.

Робин взяла у меня из руки стакан и сказала:

— Давайте не будем столь мрачными.

— Давайте не будем.

Она опять пошла к бару. Я следил за ней, смотря, как грациозно колышется белая плиссированная юбка над ее изящными, обтянутыми нейлоном икрами. Она начала смешивать новую порцию.

— Полегче, — сказал я. — Потихоньку да полегоньку.

Крошечные атомы бурбона, кажется, встретились в моем желудке с родственниками, которых я поглотил вчера вечером. А тут еще готовится подкрепление.

Она кивнула:

— Потихоньку да полегоньку. — И протянула мне стакан, содержимое которого было уже не таким темным, как в первый раз. Она закурила.

— Это сумасшествие, — сказал я. — Мне ведь работать.

— Вы и работаете.

Я попытался это осмыслить.

— Работаю, да. Прекрасная работа.

Она улыбалась полными, красными губами, восхитительно приоткрывшими ровные, белые зубы. Я отпил большой глоток. Я почувствовал, как он скользил у меня в горле, словно шарик горячего воска, и шлепнулся в общую массу воска у меня в желудке. Мой желудок приятно булькал.

Робин стояла на шаг от меня; она приблизилась на шаг. Это не оставило между нами ничего, кроме нас самих. Она вглядывалась в меня; ее дыхание, вылетая из полураскрытых губ, трепетало у моего горла.

— Что случилось с кончиком вашего уха? Левого уха?

— Его откусила девочка. — Я не хотел ее рассмешить; я просто хотел посмотреть, как изменится выражение ее лица.

Оно не изменилось. Она просто затянулась сигаретой и выпустила дым мне в лицо.

— Шелл, Шелл, — сказала она, — вы острите. Что случилось с вашим носом?

— Его откусила девочка.

Она тихо засмеялась и тряхнула головой; масса рыжих с оттенком ржавчины волос разлетелась вокруг ее лица. Она открыла рот, собираясь что-то сказать, но передумала и вместо этого засмеялась. Она снова затянулась. Так могло продолжаться весь день. Я отступил к дивану и сел, избежав второй порции дыма. Она подошла и тоже села. Близко. Ко мне на колени.

Я опустил стакан и в конце концов поставил его на ковер.

— Не оставляйте его там, — сказала она задорно.

— Почему?

— Вы можете попасть в него ногой и перевернуть его.

— На кой черт мне попадать в него и переворачивать его?

— Дурачок.

Я взглянул на нее. Она дышала мне в лицо, и я видел ее розовый язык. Глаза ее были совсем близко, мое лицо отражалось в них, всего в каких-нибудь двух дюймах от меня.

— Шелл, — тихо и мягко.

Всего один дюйм. «Шелл, Шелл, Шелл», — дыхание, шепот.

А потом она упала на меня, и я видел только сузившиеся глаза, и пряди густых рыжих волос, и теплые, влажные губы, и ее руки обвились вокруг моей шеи, и ногти нежно и мягко чертили какой-то узор у меня на щеках.

Может быть, я был пьян. Как вы думаете?

Впрочем, кому интересно, что вы думаете?