— Странный синяк, — судмедэксперт подошел к Емельянову, когда тот только собирался выходить из комнаты, чтобы допросить соседку.

— Чем странный? — остановился оперативник, привыкший всегда прислушиваться к его мнению. Тем более, что сегодня ему повезло.

Судмедэкспертов было у них два. Первый, громогласный, двухметровый пенсионер, любил поговорить ни о чем, громыхал как пустая бочка и с огромной вероятностью ошибался в своих выводах. Очень часто из-за его неправильных заключений следствие не только затягивалось, но и заходило в тупик. С ним пытались бороться, но это было бесполезно. У него были связи — родственники в самой партийной верхушке. И, несмотря на очень плохую работу, он все равно оставался на своем месте.

Вторым же был бывший врач, тихий, застенчивый еврей лет 45-ти. Он ходил в огромных очках, которые очень ему не шли, делая его лицо гротескным и даже уродливым. Поговаривали, что он был разжалован в судмедэксперты по политическим убеждениям после блестящей карьеры хирурга. Емельянов не знал его биографию в точности, знал он только одно: каждое слово этого эксперта было чистым золотом. Он не только никогда не ошибался, он еще обладал невероятной интуицией, позволяющей делать абсолютно верные выводы буквально из воздуха. И вот теперь на этот вызов приехал именно он, а потому Емельянов считал, что ему невероятно повезло.

— Судя по форме кровоизлияния, его били с огромной силой. Если бы так били трезвого человека, он обязательно должен был бы закричать, — задумчиво произнес эксперт, — но покойный был пьян. А алкоголь не только подавляет чувствительность, но и очень сильно снижает болевой порог. В больших дозах алкоголь может быть серьезным болеутоляющим. Поэтому, если с такой силой били пьяного человека, он мог вообще ничего не почувствовать.

— Зачем бить пьяного? — спросил Емельянов.

— Вот это вопрос, — эксперт вздохнул. — Нелегкая здесь задача. Странное дело. Особенно неприятное потому, что погиб талантливый человек, артист. Дело в том, что я слышал его игру.

— Он был хорошим скрипачом?

— Он был гением. Казалось, скрипка разговаривает различными человеческими голосами. И с концерта ты выходил, как будто слышал голос богов. Но ему было тяжело в этой стране. Гениальный скрипач, по воле какого-то ничтожества — руководителя филармонии, натасканного партийными приказами, он играл роль второй скрипки, почти аккомпаниатора, пока какое-то бездарное существо с партбилетом строило из себя солиста и уродовало драгоценный, старинный инструмент.

— Вы были лично знакомы с ним? — удивился Емельянов.

— К сожалению, нет. Но у нас были общие друзья. И я сам знаю, как ему жилось в этом мире. Как и всем нам.

— Вы имеете в виду евреев? — Емельянов спросил прямо, потому что привык называть вещи своими именами. Тем более, что знал: бывший врач — это единственный человек, с которым можно это сделать. Он поймет.

До Емельянова доходили слухи о подобной несправедливости, но он никогда не придавал им значения, потому что не сталкивался с этим сам, лично. И вот тут, впервые, глядя в задумчивые, печальные глаза за уродливыми очками в толстой оправе, задумался, что в этом мире что-то не так.

Человек с блестящим умом, с невероятной памятью и склонностью к анализу занимался тем, что исследовал трупы всяких пропойц, самоубийц, мелкой шантрапы, двинувшей друг дружку бутылкой по голове. А прославленный скрипач — человек, который обладал невероятным, уникальным талантом, жил в аду огромной коммунальной квартиры, где кроме него проживали еще пять семей, и был вынужден довольствоваться общей уборной и готовить еду на общей кухне, где над плитами сушились панталоны какой-то пьяной уборщицы.

Емельянов никогда не задумывался о несправедливости этого мира, но здесь они воочию встали перед ним во всей красе. И он вдруг почувствовал странный привкус горечи в горле. Может быть, причиной роковой петли для знаменитого скрипача стала такая вот жизненная несправедливость?

Емельянов неожиданно усмехнулся: звучит как название дешевого детективного романа, той позорной и похабной литературы, с которой изо всех сил борются советские критики, но которая продается из-под полы за большие деньги: «Роковая петля»! Однако ухмылка вышла вымученной, и смеяться ему не хотелось.

— Вы умный человек, — вздохнул бывший врач, — вы видите вещи, которые многие люди просто не замечают. Вы даже смотрите человеку прямо в глаза. Это такая редкость в наше время! Сейчас боятся смотреть прямо в глаза, предпочитают отводить их в сторону, прятать взгляд.

— У вас печальные глаза, — сказал Емельянов.

— В таких глазах собрана вся скорбь моего народа, — усмехнулся эксперт. — Так говорят. Но не будем о печальном. Я знаю, что скрипачу жилось не сладко — так же не сладко, как живется в этом мире всем евреям, которые всегда чужие. А знаете, как сложно жить, когда даже в той стране, где ты родился, ты всегда чужой?

— Скрипач тоже был чужим? — прямо спросил Емельянов.

— Конечно. Но это было бы слишком просто. Взял и повесился из-за притеснений? На самом деле все творческие люди обладают очень тонкой душевной организацией. А успешно заниматься творчеством и добиться успеха в своем искусстве может только человек без кожи. Представляете себе, как больно жить человеку без кожи?

Емельянов задумался. Причины, по которым успешный, талантливый, известный человек мог решиться на такой шаг, не шли у него из головы.

— Но я позвал вас не для того, чтобы морочить вам голову! — улыбнулся эксперт. — Просто подумайте про синяки. И еще очень интересно, почему человек, который собрался уезжать, и уезжать за рубеж, в капиталистическую страну, решил напиться, а потом повеситься?

— С чего вы взяли, что в капиталистическую страну? — поразился Емельянов.

— А вы чемодан его видели? Это дорогой, фирменный чемодан из натуральной кожи. На нем наклейки из капстран, в которых он уже был. Такой чемодан не берут для гастролей в Житомире.

Емельянов задумался. Вдруг осознано, отчетливо перед ним встало воспоминание: шкаф скрипача! В шкафу висели только старые советские костюмы, потертые, массового производства, ширпотреб, одним словом. А скрипач был богат. У него были деньги, чтобы покупать хорошую одежду у фарцовщиков. От него пахло одеколоном, который явно стоил больше, чем зарплата Емельянова за 3 месяца! Вопрос — где же все эти дорогие фирменные вещи?

Ответ напрашивался сам собой. Скрипач действительно собирался в такую поездку, в которую планировал взять с собой все самое лучшее. Это уж точно не гастроли в сельском клубе! Значит, надо срочно осмотреть чемодан. Старуха-свидетельница, шпионившая за любовными приключениями скрипача, подождет. Чемодан важнее.

Емельянов развернулся, чтобы пойти обратно в спальню и заняться чемоданом, как вдруг…

Дверь распахнулась, и на пороге появились двое мужчин в штатском, причем один из них был тем, кого Емельянов меньше всего планировал здесь увидеть. Перед ним стоял кагэбэшник из «Ракушки», который неожиданно и зловеще появился тогда на месте происшествия в парке. Второй мужчина был Емельянову не знаком, но он не сомневался ни секунды, что он из того же самого ведомства.

— Добрый день, — знакомый кагэбэшник сунул под нос Емельянову красную книжечку, — майор госбезопасности Александр Печерский.

— Я вас помню, — нахмурился Емельянов. — Чем обязан?

— Где чемодан?

Если бы в тот момент разорвалась граната или если бы кагэбэшник достал из кармана пистолет и принялся стрелять — в него или в потолок, Емельянов удивился бы меньше. Он был совершенно не готов к такому повороту разговора, поэтому, впервые в жизни отупев, смотрел на майора госбезопасности во все глаза.

— Какой чемодан? — не нашел ничего лучшего, чем задать глупый вопрос, Емельянов, рассчитывая, что хоть этим как-то потянет время.

— Чемодан скрипача, — тоном, которым принято разговаривать с дефективным ребенком, произнес Печерский. — Надеюсь, вы в него не заглядывали?

— Заглядывал, — соврал Емельянов.

— Это неправда, — парировал майор. — Чемодан заперт на ключ, а ключа у вас нет. Вы не могли в него заглянуть.

— Тогда зачем вы спросили?

— Хотел проверить вашу искренность.

— И как, проверили?

— Вполне. Теперь мы бы хотели забрать чемодан.

— С чего вдруг? — Емельянов разозлился. — Вы находитесь на месте преступления, чемодан — важная улика! С какой стати я должен отдавать ее вам? Идет следствие!

— Емельянов, вы перетрудились, — спокойно произнес Печерский, — вам пора в отпуск. Или вообще на покой. Какое преступление? Какое следствие? Вы находитесь на месте самоубийства! Это самоубийство, дело никто не будет возбуждать! Все, что вам надо, просто вернуться в участок и оформить закрытие дела, и все.

— Я не могу закрыть дело до получения результатов судмедэкспертизы, — возразил Емельянов, — и вообще, дело закрываю не я. Я старший оперуполномоченный уголовного розыска, если вы не помните.

— Хватит ерничать, Емельянов, — в голосе Печерского впервые послышалось раздражение. — За результатом экспертизы дело не станет. В документах они будут. А теперь отдайте чемодан.

— А если это убийство? — прищурился Емельянов.

— Ты что, наше терпение испытываешь? — впервые вмешался в разговор спутник Печерского, да еще с такой грубостью, что Емельянов просто опешил. — Перед тобой сотрудники госбезопасности! И ты обязан подчиняться приказам! Сказано тебе: чемодан изымается в интересах государственной безопасности!

— Покажите приказ, — разозлился Емельянов.

— Вот, — Печерский протянул ему самый настоящий приказ: выдать чемодан, обнаруженный в коммунальной квартире по улице Челюскинцев.

И пока Емельянов вглядывался в казенные строки, кагэбэшники обошли его с разных сторон и направились в спальню скрипача. Судя по всему, они отлично знали, где находится чемодан.

Сказать, что Емельянов ругал себя последними словами, это означало ничего не сказать! Впервые за все время своей работы в уголовном розыске он допустил такой позорный прокол. Ну что ему стоило заглянуть в чемодан сразу, как только он его увидел? Теперь этот чемодан оказывался самой серьезной уликой, если за ним охотилась госбезопасность!

А ведь он мог действительно это сделать и не нарушить закон. Тогда у него еще не было приказа, и он даже не знал о его существовании! Тогда заглянуть в чемодан не означало попасть под статью! Но он этого не сделал… Дурак, непроходимый дурак! Емельянов поплелся в спальню.

После того как Печерский внимательно осмотрел замок, второй кагэбэшник взялся за ручку чемодана. Емельянов знал такую систему замков. Они были ненадежны, и их можно было открыть простой спичкой.

— Не расстраивайтесь, Емельянов, — майор Печерский дружески похлопал его по плечу, — вы хороший оперативник! Но сами знаете — приказ есть приказ. Мы давно ведем это следствие, и здесь дело о государственной безопасности.

— Что же в чемодане? — спросил Емельянов, не рассчитывая на ответ.

— Важные документы, — ответил Печерский.

— И скрипач собирался вывезти эти документы из страны?

— Тайна следствия, Емельянов, — усмехнулся майор.

— Вы еще скажите, что скрипач был иностранным шпионом, за которым следило КГБ!

— Все граждане, посещающие капиталистические страны с различными целями, попадают в поле зрения КГБ, — продолжал усмехаться Печерский.

Забрав чемодан, кагэбэшники быстро покинули комнату. Только когда за ними захлопнулась дверь, Емельянов увидел дикие глаза следователя Сергея Ильича.

— Ты с ума сошел, Емеля! — прошипел он. — Так с ними разговаривать! Не только себя, но и всех нас погубишь, обормот безмозглый!

— Почему ты мне сразу не сказал, что этим делом интересуется КГБ? — налетел на него Емельянов.

— Я не знал! Мамой клянусь! — по-идиотски продолжал шипеть Сергей Ильич. — И меня никто в известность не поставил! Ты же сам их знаешь. Появляются, как летучие мыши, в самый неподходящий момент, и все портят!

— Интересно, почему они разрабатывали скрипача, — задумался Емельянов. — Как ты думаешь, что в чемодане?

— Безопаснее и спокойнее нам этого не знать! — Сергей Ильич возвел очи горе.

— Всегда был трусом, — пробормотал Емельянов, очень стараясь, чтобы эти слова достигли ушей следователя. И, судя по тому, как тот нахмурился, понял, что попали они точно в цель.

Теперь его больше ничто не задерживало в комнатах покойного скрипача. И Емельянов решил выйти на кухню, чтобы допросить соседку свидетельницу.

Однако не успел он сделать и двух шагов по коридору, как случилось второе неожиданное происшествие, такое же невероятное, как и визит кагэбэшников. Перед ним выросла собака. Нет, она совсем не была агрессивной. Это была немецкая овчарка, очень крупная, совсем молодая собака с невероятно умными глазами. Преградив путь Емельянову, она уселась посреди коридора.

Емельянов очень любил животных, но собакам предпочитал котов. Дома у него жили два кота. Одного котенком он подобрал зимой на морозе. Второго спас из реки в одном из одесских сел, когда был на осмотре места происшествия. Котята выросли, освоились, стали огромными, вальяжными котярами, и Емельянов прекрасно находил с ними общий язык. Однако с собаками общаться он не умел. Он даже их побаивался. Особенно таких, в глазах которых светился ум — если честно, в собачьих глазах иногда было больше ума, чем в глазах некоторых людей.

За весь день Емельянов растерялся во второй раз. Для него это вообще было невероятно, потому что он не терялся никогда в жизни. Его умение сконцентрироваться даже вошло в поговорку в отделе. А вот тут — второй раз за день!

Во внутреннем кармане пиджака у него лежал пистолет. Это был служебный пистолет Макарова, который Емельянов очень часто носил с собой. Однако ни за что на свете он не стал бы стрелять в собаку, даже если бы та на него напала. Он ни за что не смог бы это сделать.

Но собака не нападала! Она молча сидела посреди коридора, глядя на него своими умными глазами, и просто не давала ему пройти. А сама овчарка была такой огромной, что даже сидя доставала ему до груди!

— Ты… чья? — спросил растерянно Емельянов, про себя подумав: «Откуда такое чудовище?» Но собака не залаяла на него, только наклонила голову набок.

Несколько раз Емельянову приходилось брать на место происшествия собак. Это были вот такие же овчарки, специально обученные милицейские собаки, которые не ошибались практически никогда. Они были очень эффективны. Но с ними возились специалисты — кинологи. Емельянов же предпочитал держаться от них подальше. Вдруг ему подумалось, что эта овчарка чем-то похожа на тех милицейских собак.

— Простите, пожалуйста. — Мужской ровный голос раздался откуда-то сбоку, и из какого-то поворота коридора появился мужчина в черных очках. — Марс, ко мне.

Собака встала и подошла к мужчине, не спуская с Емельянова внимательных глаз.

— Это ваша собака? — спросил Емельянов.

— Моя, — сказал мужчина, выходя в коридор.

— Как вам позволяют держать такую большую собаку в коммуне! — вздохнул Емельянов.

— А это необходимость, — спокойно ответил мужчина. — Я слеп, и собака — мой поводырь.

Только теперь Емельянов заметил, что походка мужчины очень аккуратная, и идет он собранно, так, как двигаются только слепые люди. А черные очки в полутемном коридоре теперь смотрелись трагически.

Оперативник внимательно рассматривал его. Было ему лет 40–45, высокий, широкоплечий. Темные, коротко стриженные волосы с проседью. На мужчине была рубашка в зелено-синюю клетку и серые брюки. Он не выделялся ничем особенным, кроме этих очков.

— И что же, соседи не возражали против собаки? — снова поинтересовался Емельянов, хорошо знающий коммуны.

— В первое время, конечно, возражали, — улыбнулся мужчина, — но мне по документам положена собака-поводырь. И Марсик очень умный. Он никогда никому не доставляет неприятностей. Так что им пришлось смириться. Я недолго живу здесь. Вторую неделю всего.

— И давно это у вас? — Емельянов не решился сказать «слепота».

— Несчастный случай на производстве, — ответил мужчина. — Я на заводе работал. Обожгло глаза кислотой. Теперь вот живу на пенсию по инвалидности и прохожу лечение в институте Филатова.

— Понятно, — сказал Емельянов, настроение которого испортилось от этой печальной истории. — А своего соседа-скрипача знали?

— Даже не видел ни разу, — улыбнулся мужчина, гладя своего пса по голове.