Темнота обнимала. Она стала счастьем, в котором не горел даже ночной фонарь. И можно было спрятать в ней свое лицо, не выворачивая на нем притворную счастливую улыбку. Самый верный способ полюбить темноту — это привыкнуть к правде.

Ночь обнимала как человек. И казалось, в ней полностью растворилось, ушло самое страшное. Навсегда исчезли разочарования и предательства — нельзя было разглядеть. И равнодушие. Самое страшное на свете — это равнодушие. Именно оно было в глазах Виктора Барга, когда он смотрел на нее. Но ночь скрывала и не такое. Темнота — верный друг. В ней глаза отражаются блеском, и кажется, что они живые. Ночь — единственное время, когда стоит жить.

Вытянувшись в кровати и прислушиваясь к звукам в темноте, Крестовская лежала без сна, думая о том, как много теряет человечество от того, что спит ночью… Мысли перескакивали одна через другую, но это не доставляло ей дискомфорта. Напротив. Даже с мыслями ночью можно было жить.

Именно тогда раздался звонок в дверь. Зина не поняла поначалу, что происходит. Просто плавала в вязком мареве без сна, как вдруг…

Резкий, обрывистый, три раза. Она так и вскочила на постели. Три раза — это ей. Теперь оказалось счастьем, что сна не было ни в одном глазу. Зина быстро поднялась с кровати, накинула теплую шаль. Страха не было. Почему-то была полная уверенность в том, что это не арестовывать ее пришли. Почему она так свято верила в это — ни за что не смогла бы сказать.

Мельком проскользнула мысль о том, как боялась она еще год назад такого вот ночного ареста, ночного звонка в дверь. Как собирала вещи и ждала… Куда все это ушло? Зина не понимала. Теперь, решительно набросив шаль на плечи, она просто шагнула вперед.

Коридор был пустым и тихим. Все спали. Наручные часики показывали половину третьего ночи. Зина удивилась тому, что так долго пролежала без сна.

Звонок повторился. Она вздрогнула. Не хватало еще, чтобы проснулся кто-то из соседей! Паника в квартире будет обеспечена. Крестовская быстро пошла к двери.

— Кто здесь? Кто это? — громко произнесла, пригнувшись к замочной скважине.

Ответом ей было молчание. Зина поежилась. Никаких звуков… Учитывая человека в плаще — это было уже слишком! Крестовская начала испытывать злость. Сама не понимая, что делает, она распахнула дверь… и застыла. Там никого не было. Никого. Пустой, темноватый коридор.

— Кто здесь… — дрожащим голосом повторила в тишину Зина. Зубы ее стали выбивать мелкую, противную дрожь.

Ведь ей не послышалось! Она еще не сошла с ума! Отчетливо слышала звонки, причем дважды. Ошибиться было невозможно. И вот…

Зина ступила вперед, вышла за дверь. Выглянула на лестницу. Ни души. Полная тишина. Дом спал. Какой-то мистический ужас, внезапно охвативший ее, когда она разглядела следящего за ней человека, возобновился с новой силой, просто захватил ее с головой.

Оставаться в коридоре дольше было невозможно. Еле живая, Крестовская быстро захлопнула дверь, заперла на все замки и почти бегом вернулась в свою комнату. Сбросила шаль на пол. Забралась под одеяло с головой. Все ее тело содрогалось словно в припадке. Никогда еще ужас не охватывал ее с такой мощью…

Но очень скоро пришел сон — быстрый, душный, как грозовое облако, сон без сновидений, который накрыл ее с головой. Зина провалилась в него будто в бездну, но даже во сне продолжала дрожать.

Проснулась она на рассвете, резко, словно ее ударило током. Села на кровати. Часы показывали 6 утра.

И тут Зина вспомнила. Вахтер. Он же хотел рассказать ей о чем-то. А вдруг это важно… Крестовская стала одеваться.

К ее огромному удивлению, корпус института был не заперт. Неужели кто-то пришел на работу до нее? Зина сразу заглянула в клетушку вахтера. Там никого не было.

Откуда-то издалека раздалось шарканье по полу, звякнула дужка ведра. Из-за угла появилась старуха-уборщица. Крестовская бросилась к ней:

— А где Михалыч?

— А бог его знает… Не видала сегодня.

— Как не видала? А дверь кто открыл?

— Так не заперто было. А шо?

— Что? Дверь была открыта?

— Ну!

— А Михалыч, вахтер?

— Да не явился на работу твой Михалыч! Кому он сдался, алкаш старый! Не пришел, видать, напился, синяк старый, дома. Уж в этот раз не сойдет ему с рук! Я и завхозше сказала, шо нету Михалыча… Получит свое, старый черт!

Зина бросилась искать завхоза и очень скоро обнаружила ту в подвале. Пожилая женщина перекладывала какие-то коробки в подсобке.

— Доброе утро! Вы Михалыча видели, вахтера?

— Доброе… Михалыча? — растерявшись, повторила завхоз. — Так не явился он на работу!

— Как не явился? Он же вечером полки в подвале прибивал! — едва не закричала Зина.

— И точно… Был Михалыч. Вот теперь вспомнила. Так куда же он делся?

— Это я у вас хочу спросить! Почему он ушел, когда?

— Да не знаю я ничего… — совсем растерялась завхоз.

Зина бросилась в отдел кадров и еле умолила молоденькую девчонку, сидевшую там, найти ей адрес вахтера Михалыча. На уговоры ушло долгое время — девчонка только хлопала ресницами и не понимала ничего.

Михалыч жил на Мясоедовской, рядом с Еврейской больницей. Крестовская поспешила на кафедру, где было уже достаточно много людей. К счастью, Матвеев ответил почти сразу — снял телефонную трубку после второго гудка.

— Очень важно! Нужно приехать немедленно… С машиной! — прокричала Зина, не обращая никакого внимания на коллег, которые прислушивались к каждому ее слову.

— Понял, — ответил сообразительный Матвеев.

Потом Крестовская ворвалась в кабинет к заведующей:

— Мне нужна замена на два дня — на сегодня и на завтра!

— Что вы себе позволяете? — заведующая надулась, как индюк.

— То, ради чего я здесь! Вы ведь прекрасно знаете, кто устроил меня на работу! — выпалила Зина.

— На два дня? — заведующая тут же деловито принялась писать в календаре. — Ладно. У вас все?

— Все, — Зину тошнило от всего этого. Но ничего поделать она не могла.

Спустившись вниз, стала ждать Матвеева. По дороге к дому вахтера Зина ругала себя последними словами. Было уже понятно, что с Михалычем произошла беда. Как же она могла это допустить? Как произошло такое? Ведь она должна была понимать, что любое слово, любая мелочь может оказаться жизненно важной! Кто-кто, а она это должна была это знать! И вот теперь… Все только из-за ее глупости. Ну что ей стоило спуститься в подвал и расспросить Михалыча там?! Зина мучительно страдала.

Село Роксоланы, 1939 год

Дорога спускалась под уклон, оминая разросшиеся деревья. Разбитая грунтовка была практически непроездной: тут и там попадались рытвины, ухабы, камни… Ехать было очень тяжело. Именно поэтому автомобиль передвигался крайне медленно, перекатываясь по колдобинам. И скорость меньше 10 километров в час чрезвычайно раздражала всех пассажиров. Однако они понимали ситуацию, да и ничего поделать не могли. Лучше было двигаться вот так, совсем медленно, чем идти пешком.

Несмотря на то что наступила весна, темнело все еще рано. Впрочем, весна значилась только по календарю. Воздух был холодный, ветки деревьев были покрыты изморозью. А изо рта уставших путников шел пар.

Солнце садилось стремительно. Но в этом быстро меняющемся калейдоскопе красок тому, кто был любопытен, все-таки удалось рассмотреть сверкающую в лучах закатного солнца спокойную, зеркальную гладь лимана — на повороте, где дорога шла под уклон, при самом въезде в село, среди редких домов… Лиман никогда не бывает похож на море: его величественная, мощная гладь всегда излучает спокойствие и тишину. На нем не бывает волн. Не бывает и бурь. Именно поэтому к лиману хорошо приезжать с неспокойной, мятущейся душой, похожей на рваное облако посреди калечащих, острых камней сомнений. Если море — это движение, мощь, путь, то лиман — тишина, спокойствие. Мерцающее, застывшее величие природы, дарованное людям, чтобы они помнили о важных и величественных мгновениях вечности…

Но из троих мужчин, сидевших внутри салона автомобиля, за исключением шофера, который вообще не смотрел никуда, кроме расстилавшейся перед ним дороги, на величественную гладь лимана взглянул только один, сидевший рядом с водителем на переднем сиденье. Его осанка, кожаный планшет с документами, лежавший у него на коленях, то, как испуганно и подобострастно застыли за его спиной тревожные спутники — все это свидетельствовало о том, что этот человек здесь главный. Это было начальство, привыкшее к подчинению, привыкшее командовать, и с каждым прожитым годом привыкавшее делать это еще больше.

А между тем начальство было молодо и довольно красиво — с мужественным, уверенным, сильным лицом… Такие лица очень нравятся женщинам. Красивы были и темные, почти черные, очень выразительные глаза и непокорные вихри черных волос, обстриженные по стандартному требованию к военной форме.

Несмотря на то что мужчина был в штатском — обычном сером костюме из дорогой, импортной ткани, и в черном плаще, — в его принадлежности к органам НКВД нельзя было сомневаться. Только представители этой страшной организации могли держаться с такой вызывающей самоуверенностью, выражая спокойствие, граничащее с наглостью, что для всех остальных, как правило, означало смертный приговор.

Двое, жавшиеся на заднем сиденье, были самыми обыкновенными людьми. Одеты они были тоже в штатское. Безликие, невыразительные — они были идеальной картинкой свиты, которая всегда играет короля.

Было видно, что они напуганы, подавлены, ощущают себя не в своей тарелке. А оттого смотрели в пол, и никакой лиман, сверкающий в уходящем вечернем свете, их не интересовал.

— Красиво-то как! — произнес командир, любующийся красотами природы, вполоборота и бросив презрительный взгляд на своих спутников. — Соберитесь, тюлени, подъезжаем.

— Григорий Николаевич, еще два дома, и мы на месте! — не отрываясь от баранки, сказал шофер.

— Отлично, — кивнул Григорий Бершадов. — Это был именно он.

— Григорий Николаевич… Мы по плану действуем? — подал тихий голос один из мужчин с заднего сиденья.

— Запомни, — Бершадов бросил на него проницательный, недружелюбный взгляд, — планы существуют только у вас, военных дуболомов. Оттого вы всегда и проигрываете. В нашем деле только один план — никаких планов! Будем действовать по обстановке.

— Понятно, — вздохнул мужчина.

— И учтите, — снова обернулся Бершадов, — если вы мне все дело провалите, пойдете в расход сразу!

— Ты мы его это… арестуем… или того? — спросил второй мужчина, которого, по всему было видно, не напугали слова начальника. Чувствовалось, что он более опытный, чем его товарищ.

— Посмотрим, — хмыкнул Бершадов, и на его лице появилось выражение, по которому было ясно: больше вопросов не задавать.

Автомобиль завернул на главную улицу поселка и покатил к самому концу села.

— Нужный дом — второй с конца, стоит на отшибе. Поближе к лиману, — сказал шофер. — Где остановиться?

— Проезжай его, остановись в поле, так, чтобы с дороги было не видно, — скомандовал Бершадов. — К дому пойдем пешком.

Машина быстро выехала за пределы села Роксоланы. Мелькнули уже зажженные в домах огоньки. Шофер свернул налево и остановился в небольшой лесополосе за поселком. Кусты и уже наступившая темнота скрыли автомобиль полностью.

— Отлично, — произнес Бершадов, осмотревшись по сторонам, — здесь не разглядеть. Ты, — повернулся он к водителю, — сидишь и ждешь. Двигатель заглушить, но из машины не выходить.

Он вылез первым, подавая пример своим спутникам. Те последовали за ним.

— Приготовиться! — тихо скомандовал Бершадов, доставая пистолет. Оружие появилось и в руках остальных мужчин.

Нужный им дом представлял собой обычный бревенчатый одноэтажный сруб с двумя окнами и крышей, крытой камышом. Окна его были освещены.

Мужчины подошли к ближайшему окну и заглянули внутрь. Сквозь тоненькие ситцевые занавески отлично можно было рассмотреть все, что происходит в комнате.

За дощатым столом, освещенным свисающей с потолка керосиновой лампой, ужинала семья. Во главе стола сидел мужчина лет сорока, с длинной окладистой бородой. Женщина с изможденным лицом чистила вареную в мундире картошку и раздавала детям — мальчику и девочке лет шести, по виду двойняшкам. Мальчик весело болтал под стулом ногами.

— Ой, — как-то по-домашнему, с удовлетворением кивнул Бершадов, внимательно вглядываясь в лицо сидящего за столом хозяина, — это он. Ошибки быть не может.

— Засаду под окнами устраивать будем? — шепотом спросил один из подчиненных.

— А зачем? — усмехнулся Бершадов. — Все равно он уже никуда не уйдет! А в доме, похоже, больше никого нет.

Он неожиданно взбежал на узкое крыльцо и загромыхал кулаком в дверь.

— Кто здесь? — послышался изнутри голос женщины.

— Открывайте! Важное дело к вашему мужу! — грубо произнес Бершадов.

— Уходите… — внезапно попыталась перечить женщина.

— Нам дверь высадить? — уже спокойно поинтересовался Бершадов.

За дверью всхлипнули, звякнула цепочка… Оттолкнув открывавшую ему женщину, Бершадов ввалился в комнату. Подчиненные следовали за ним.

Женщина прижала к себе испуганных детей. Хозяин дома поднялся со стула, сжимая кулаки. Он побледнел, кровь отхлынула от его лица.

— Вы… Опять вы… — трагическим шепотом произнес. На его лице появилось выражение муки.

— Забирай детей и вон из дома! — Бершадов обернулся к женщине. — И чтоб до утра сюда не возвращалась. И учти: второй раз повторять не буду! Я не всегда бываю таким добрым.

Заплакав, женщина принялась лихорадочно одевать детей.

— А что с мужем будет? — дрожащим голосом спросила она.

— Никакой он тебе не муж! — огрызнулся Бершадов. — Скажи спасибо, что я не за детьми пришел. Аморально воспитываются у мамаши с сожителем!

Женщина, замолчав, быстро вывела детей из дома. Хлопнула входная дверь. Бершадов запер ее, потом вернулся в комнату.

— Я же говорил: мы тебя из-под земли достанем! — усаживаясь сверху на стул, усмехнулся он. — Я предупреждал? Предупреждал. Так что пеняй на себя!

— Ничего я вам не скажу! — Хозяин отскочил к стене.

— Дом обыскать, — спокойно скомандовал своим людям Бершадов.

Начался обыск — быстрый и профессиональный. В доме было очень мало вещей. Судя по хмурому лицу Бершадова, результата у этого обыска не было.

— Тебе лучше все сказать, как есть, — он не спускал с лица мужчины злых глаз. — Я же говорил: достану тебя хоть из-под земли! Так что лучше тебе сразу признаться!

— Не в чем, — хмуро произнес тот.

— Ой ли! — задорно рассмеялся Бершадов. — Ты живешь здесь под чужим именем. А председатель колхоза знает, что ты беглый монах? Вернее бывший? Ты детей без закона наплодил. А вам это запрещено, кажется. Как же так — монах и дети? Неувязочка!

— Дети мои чисты перед Богом! — отрезал хозяин. — А я… Греха моего в том нет. Если уничтожен монастырь, монах имеет право жить в миру. Я ничего не нарушил.

— Так ли? Сбежал, как крыса паршивая, с бабой спать, в то время, когда твои товарищи пошли на мученичество в лагерях? Ради бабы своих же товарищей предал! И монах ты был хреновый, и дурак по жизни, — веселился Бершадов. — Так что давай говори, что я хочу от тебя слышать, и не морочь голову! Нет у меня ни времени, ни нервов.

— Я ничего не знаю… — пятясь, хозяин прижался к стене. На его лице не было ни кровинки. — Я ничего не знаю…

— Где книга? — голосом доброго дядюшки произнес Бершадов. — Меня только это интересует. Где книга? Скажи, и будешь жить так, как жил прежде. Здесь ее нет, так?

— Здесь ее нет, — голос хозяина прозвучал глухо.

— Это я и без тебя понял! Где она?

— Ничего ты не найдешь! — выдохнул бывший монах.

— Ясно, — коротко сказал Бершадов и обернулся к своим людям, которые уже закончили с обыском.

— Начинайте, — кивнул он.

Оба подхватили хозяина под руки, потащили к двери. Он попытался сопротивляться, но это было бесполезно: сотрудники Бершадова были намного крепче и сильней бывшего монаха. Один схватил его за волосы, другой — поднял его правую руку, вставил пальцы в дверь. Затем изо всех сил хлопнул ею.

Послышался хруст костей. Монах издал дикий вопль. Рука его распухла и стала багроветь. От боли на его лбу вздулись вены. Он принялся оседать в руках мучителей. Те швырнули его на пол, пару раз ударили ногами в живот. Он упал, его вырвало. Бершадов поднялся со своего места, неторопливо подошел к распростертому на полу человеку.

— Говори, где книга? — спросил лениво.

— Я не знаю… Я ничего не знаю… не знаю… — хрипел бывший монах.

Бершадов изо всех сил наступил каблуком ботинка на его изувеченные пальцы. Несчастный снова издал дикий вопль.

— Говори, — Бершадов, иезуитски улыбаясь, продолжал давить на руку.

Изо рта несчастного текла слюна с хлопьями кровавой пены. Он стал биться в конвульсиях.

— Поднять, — скомандовал Бершадов.

Монаха подняли и кое-как усадили на стул, связав руки за спиной.

— Тебе придется говорить, — сказал мучитель.

— Ничего я тебе не скажу, — через силу прохрипел хозяин.

Ребром ладони Бершадов ударил его по губам. Потекла кровь, заливая подбородок, грудь…

— И все же тебе придется сказать, — спокойно проговорил Бершадов. — Мне нужна эта книга. Все, что тебе нужно сделать, это просто избавить себя от страданий.

— Ее никто не получит, — прохрипел мужчина.

— Никто? Что значит никто? Кто еще интересовался книгой? — мгновенно среагировал Бершадов. — Кто к тебе приходил?

— Я не знаю, кто они… — хрипел бывший монах. — Документы не спрашивал… Двое. Они говорили с акцентом… Деньги предлагали… Я не взял… Сказал, что они ошиблись…

— Отлично! — весело воскликнул Бершадов. — Видишь, книгой уже, похоже, интересуются зарубежные разведки! Что же ты за патриот такой, что своим не хочешь ее отдать?

— Вы… мне… не свои… — с ненавистью прохрипел мужчина.

— Ну, конечно, — вздохнул мучитель. — Что ж, последний способ. Держите его!

Несчастного подхватили с двух сторон. Из внутреннего кармана своего пиджака Бершадов достал маленькую металлическую коробочку, из нее извлек шприц и большую ампулу с маслянистым содержимым. Разбив ампулу, он заполнил щприц, затем разорвал рукав на рубашке бывшего монаха, всадил иголку ему в руку и полностью влил все содержимое под кожу.

На губах несчастного выступила пена, он принялся биться в конвульсиях в руках своих мучителей.

— Да, это, наверное, больно, — хмыкнул Бершадов. — Материал, видишь ли, свежий, еще не доработано. Немного помучаешься — и все пройдет.

И действительно, скоро монах затих.

— Говори! Где книга? — склонился над ним Бершадов.

— Я отдал ее две недели назад. У меня ее нет.

— Кому отдал?

— Церкви.

— Кто к тебе пришел?

— Ангел-губитель. Он потребовал, и я отдал. Ангел-губитель… Ангел-губитель…

Он все время повторял одно и то же, и больше из него нельзя было вытянуть ничего другого.

— Черт, — вздохнул Бершадов, — мы опоздали. Действуем по третьему варианту.

Оставив хозяина сидеть привязанным к стулу, мучители быстро прошли по дому и заперли все окна и двери. Затем в руках одного из них появилась канистра с бензином, у второго — охапка соломы.

Выйдя наружу, они обложили соломой дом и облили его бензином… Чиркнула спичка. Пламя мгновенно взвилось ввысь. Дом занялся со всех сторон. Мгновенно загорелся камыш на крыше. Изнутри послышались жуткие вопли.

Через мгновение дом превратился в сплошной пылающий факел. Крики стихли — несчастный сгорел заживо.

Немного постояв возле страшного пожарища, Бершадов дал команду уходить. Убийцы растворились в ночи, не замеченные никем. А к дому со всех сторон бежали местные жители, тащили уже бесполезные ведра с водой…