Лариса с самого утра не находила себе места.

Дело совсем не в гибели Виктора Сомова. Именно так, Виктора Сомова, она даже теперь не могла хотя бы мысленно назвать его своим мужем, а себя — вдовой. Никогда не верила в Бога. Еще в школе принимала участие в разных антицерковных агитбригадах, ездила по селам с театрализованными лекциями о религии как опиуме для народа. Но когда узнала, что Виктора больше нет, — извинилась перед офицером, который принес весть, закрыла лицо руками, метнулась в соседнюю комнату, будто плакать. Сама же едва сдержала выдох неимоверного облегчения. Только боялась — работник отдела НКВД услышит громкое, совсем не соответствующее скорбному моменту фу-у-у-уххх, сделает не нужные ей выводы.

Но, выдохнув, невольно поддалась какой-то непреодолимой внутренней потребности, быстро перекрестилась — неумело, неловко, краснея. Так, будто делала что-то негодное, плохое, непристойное или криминальное.

Теперь, когда Катерина заспешила куда-то по своим делам, оставив на неожиданную жилицу детей, Лариса, увидев в ее хате икону, положила крест уже не спеша. Хоть так же неуверенно, зато достаточно осмысленно. Ей вдруг захотелось, чтобы добрый милосердный Боженька правда оказался таким, каким его рисовали, — дедушкой в белоснежном балахоне и с белой бородой. Он сидит высоко в небе на облачке, смотрит вниз, на людей, следит за каждым — и воздает всякому по делам его. Потому что кто же, кроме Бога, мог видеть ее терпение, оценить его и наградить, очень вовремя забрав жизнь Сомова.

Тем самым обрушив на капитана не благодать, но кару.

Виктор получил все причитающееся за свои подлые дела.

После рассказа Полины Стефановны о сатановских страхах еще в дни оккупации Лариса готова была поверить пусть не в мистическое проклятие — это было бы уже слишком для рациональной математички! — но в существование чего-то необычного, невероятного, можно сказать, фатального, что с некоторых пор существует вокруг поселка. До нынешнего утра она время от времени старалась отыскать хоть какое-то правдивое объяснение. Не находила — и начала воспринимать все связанное с местным хищником как что-то, похожее на задачу по высшей математике.

Но про то, что называют Божьим промыслом, вспомнила только сегодня утром.

Провела параллель от их с Игорем замыслов к неожиданному, осуществленному одним невидимым ударом, решению их главной проблемы. И готова была поверить в то, что жуткий ночной охотник является ничем иным, как безотказным оружием в руках Всевышнего.

Ведь отныне не только у нее, законной вдовы погибшего при исполнении офицера НКВД, развязаны руки. Будет иметь не просто пенсию за Сомова, что в условиях военного времени не так уж и плохо, а и полную свободу передвижения. Ларисе никому не придется объяснять, почему вдруг она решила собрать вещи, взять несовершеннолетнего сына и уехать подальше от места, где страшной смертью пал ее муж.

Наоборот — куда бы она ни приехала, ей обязаны помогать в первую очередь.

Потому что Сомов служил в органах государственной безопасности, зарекомендовал себя очень хорошо. Так что его семья имеет право на те льготы, которые предусмотрены во время войны. Когда все закончится, Лариса будет иметь еще больше прав как вдова офицера НКВД. Конечно, не бесконечных. Уже сейчас собственными глазами видела, чем статус инвалида войны, вдовы солдата или командира Красной Армии либо сироты, который потерял родителей в военном водовороте, отличается от статуса сотрудника НКВД и членов их семей.

Живя с Сомовым, не думала, что это справедливо.

Теперь же получила определенные дополнительные возможности для себя. А значит, и для своего сына. И главное — нет никаких препятствий для успешного воплощения их с Игорем плана воссоединения семьи.

Потому что единственного, кто упорно искал Вовка, давнего его врага капитана Сомова уже нет среди живых. Остальным офицерам НКВД на самом деле чихать на отдельно взятого сбежавшего из лагеря, который, может, далеко не убежал, гниет где-то на дне болота. Проблем хватает.

Юра с Борисом снова вытащили щенка во двор. Мальчики всерьез увлеклись его дрессировкой, и Ларису это устраивало. Занятые собой, дети не требуют к себе повышенного внимания. Значит, у нее есть время для принятия подобных решений.

На работу ей разрешили не выходить. Приехал на подводе одноногий директор школы Иван Худолей лично. Выразил соболезнования, покачал головой и совсем не возражал против отгула. Наоборот, сам настаивал на этом, убеждая: приехал, чтобы на день-два отпустить женщину, у которой такое горе. Или на три дня, если разрешат похоронить. Обещал всестороннюю поддержку парторг Маковник, прикатив на расшатанном немецком велосипеде. Заходил доктор Нещерет, ненадолго, спрашивал, не нужен ли какой-нибудь укол.

Сочувствие общее — и вместе с тем никто трогать не будет.

Так что встретиться и поговорить с Игорем, который, как и все, наверняка уже знает про ночное происшествие, ничто не помешает.

А принимать решения и действовать нужно теперь быстро и аккуратно одновременно.

Узнав, что детвора не хочет есть, Лариса на всякий случай напомнила Борису как старшему из их пары, где стоит сваренный вчера борщ с картошкой, свеклой и сушеными грибами. Закуталась в платок, сказала, скоро будет, и поспешила к Дому культуры: сторож должен уже быть на посту. Пока шла, мучила себя только одним, однако серьезным вопросом: Юра же узнает родного папу, так что придется объяснять сыну, как тот должен относиться к его появлению потом, когда Игорь найдется на новом месте. И почему придется брать фамилию Волков. Так ни до чего и не додумавшись, решила: Юра не такой уж и маленький. Сам во всем разберется.

В своего сына Лариса верила.

Уже выходя на улицу, которая вела прямо к Дому культуры, на миг остановилась, будто натолкнувшись на еще одну мысль: ее мужа зверски убили, а она, не скрываясь, спешит к бородатому сторожу. Который неизвестно откуда тут взялся. Сразу стрельнуло: вдруг появление начальника милиции не случайно? А если он о чем-то догадался или хотя бы подозревает?..

Нет!

Энергично тряхнув головой, Лариса отбросила такое допущение. Если бы не знала Андрея Левченко немного ближе, если бы не общалась с ним, не имела случая почувствовать этого боевого офицера — точно насторожилась бы. Конечно, старший лейтенант появился неожиданно, вел себя как-то странно, кажется, чего-то недоговаривал. Но все списывалось на общую сатановскую атмосферу: кому-кому, а Левченко сложнее всех. Легко можно запутаться, наверное, туго. Вот оправдание встречи со сторожем — вопрос безопасности…

Пусть трудности сначала возникнут, решила Лариса. А уж потом она станет их преодолевать. Потому что, пока ничего опасного не происходит, эти все действия на опережение на самом деле могут сыграть плохую службу. Чрезмерная же таинственность вполне способна привлечь ненужное теперь внимание не только к ней, но и к сторожу. Вот что действительно нежелательно.

Игоря на месте не оказалось.

Такого поворота Лариса совсем не ожидала. Еще не придумав, чем оправдать интерес, спросила у киномеханика, где сторож Волков. Тот равнодушно пожал плечами: мол, не вышел с утра. Заведующая послала к нему кого-то, кто был под рукой, так узнала — дома, болеет. Что-то в груди, фронтовая болячка. К этому киномеханик отнесся с пониманием. Сам на фронте потерял пальцы на руках, два на правой, один — на левой, к тому же легкие беспокоят, шальная пуля зацепила.

Пока инвалид не начал интересоваться, для чего ей нужен сторож, Лариса поблагодарила, прервала разговор и быстро попрощалась. Не надо проявлять к нему лишний интерес. Но вот то, что сторож болен, Ларису взволновало. Успокоило разве то, что Игоря видели с утра люди. И не тревожатся, потому что мало ли какой недуг уложил в постель вчерашнего фронтовика. Тут страшнее вещи происходят. Отец одного из учеников, безногий танкист, который только теперь, когда Подолье освободили, вернулся из госпиталя в родной Сатанов и почти каждую ночь ведет танк на фрицев лоб в лоб, потом приказывает экипажу десантироваться с брони. И единственный способ прекратить эти ночные кошмары — позволять безногому напиваться до чертиков.

Есть кого жалеть. На этом фоне Игорь еще тьфу-тьфу-тьфу. Лариса сама успела в этом убедиться, совсем недавно.

Стараясь и не привлекать к себе лишнего внимания, и по возможности держаться в стороне от центральных поселковых улиц, она, сделав немалый крюк, пробралась на окраину, к дому Игоря. Не встретив на своем пути никого, чье подозрение могла бы вызвать невольно. Возле калитки снова настороженно огляделась, решительно толкнула ее, вошла. Пересекши двор, шагнула на крыльцо.

И вздрогнула.

Потому что Вовк открыл двери, не дождавшись, пока она постучит. Ступив шаг к Ларисе, молча и крепко обнял. Но женщине показалось: муж не только заскучал и рад видеть. Что-то в глазах и движениях подсказало: Игорь боится. Не хочет, чтобы она проходила внутрь. Стоять же на крыльце, пусть чужие вокруг и не ходят, не менее опасно. Так что Лариса попробовала, легонько толкнув Вовка в грудь, войти вместе с ним в хату. Однако сильные уверенные руки сжали ее плечи, останавливая.

— Зачем ты здесь?

А вот такого Лариса от Игоря действительно не ожидала. Еще не понимая окончательно, как надо себя вести, взглянула ему в лицо, потом легонько поцеловала, только после этого произнесла:

— Здравствуй, дорогой.

— Лариса, почему ты пришла?

Вовк и дальше сжимал ее плечи, потихоньку оттесняя от входных дверей.

— Я пришла к тебе. Услышала, ты болеешь. Ты болен?

— От кого услышала? Меня ищут? Ты искала меня? Сомов знает?

Вопросы вылетали, будто пули из пулемета. Вместе они даже сложили невидимое ожерелье. Лариса острее, чем еще несколько минут до того, почувствовала: Игоря что-то тревожит. В прошлый раз, несмотря на четкое осознание своего нелегального положения, Вовк таким уж взволнованным и напряженным не выглядел. Освободившись, проговорила, не сводя с него глаз:

— А ты знаешь?

— О чем?

— Сомов. Его уже нет.

Ей показалось или Игорь и правда не до конца воспринял и оценил услышанное?

— Как нет? Куда девался? Уехал? Или… Лара, ты ушла от него? Бросила Сомова?

— Все проще, Игорь. Проще… но и сложнее тоже. Капитан Виктор Сомов погиб. Его убили этой ночью.

До Вовка начало доходить.

— Убили? Кто?

— Будешь смеяться, но подозревают оборотня.

— Кого?

— Оборотня. Хищника. Большого зверя из здешнего леса. Мы же говорили с тобой об этом, я рассказывала еще страшилки от Стефановны…

— Стоп! — Игорь остановил ее резким жестом. — Ты хочешь сказать, твоего Сомова загрыз ночью хищный зверь, которого все вокруг так боятся, что не поминают всуе?

— Да не знаю я, кто его загрыз! — вырвалось у Ларисы, и она уже сама отступила от Игоря. — Какое мне дело! Его нет, понимаешь? Нет! Тебе никто не угрожает напрямую! Кто-то сделал за тебя твою работу!

— Мою работу?

— Ты же собирался убить Сомова? Разве не мы с тобой все это обсуждали здесь, в этом доме? А может… — Лариса сразу понизила голос, говорила заговорщицки: — Слушай, Вовк, это же гениально! Как я раньше не додумалась.

— До чего?

— Спокойно, — сказала она не так ему, как себе. — Я бежала сюда, потому что услышала: ты болен. Ты болен?

— Нет, — выдавил из себя Игорь.

— Итак, отлеживаешься дома. Пересидеть нужно, понимаю. Раньше я подробно рассказала тебе историю проклятия здешних мест. Игорь, слишком быстро все произошло, очень скоро. Я же знаю, жена капитана НКВД… была… то есть жила с ним под одной крышей. Сомов тоже интересовался этими нападениями, загрызенными людьми. Не так, конечно, как шпионами, предателями и врагами народа. Но эти случаи его не оставляли равнодушным. Потому я в курсе, сколько жертв лесного хищника было вокруг. Но между случаями всегда выдерживался временной интервал, пусть небольшой. Игорь, я учитель математики. Умею складывать два и два! Ты решил воспользоваться случаем.

— Каким случаем?

— Спрятать убийство Сомова среди других похожих! Вот черт, я должна была догадаться раньше!

Игорь смерил возбужденную собственной догадкой Ларису странным взглядом, от которого у нее сразу пропало желание продолжать. Запнувшись, глотнула невидимый комок, коснулась при этом груди, спросила осторожно:

— Что? Почему ты так смотришь?

— Оказывается, ты искренне считаешь меня способным перегрызть человеку горло. Пусть это паскудный Сомов, и все же: неужели я так похож на кого-то, кто притворяется оборотнем? Я соврал о своей болезни, потому что мне нужно побыть дома. Есть на то свои причины. Я искренне рад, Лариса, что Сомов получил по заслугам. Он много горя принес тебе, другим людям, мне… Но я его не убивал.

— Я должна поверить?

— Есть смысл врать тебе?

В самом деле, Игорю Волкову сейчас не было никакой нужды выкручиваться перед супругой. Которую ни на миг не считал бывшей и ради которой сбежал из лагеря.

Лариса легонько сжала пальцами виски — внутри, под черепной коробкой, начинали мелко пульсировать, постукивать крошечные молоточки.

— Нет. Ты прав, извини. Сама не знаю, что и почему на меня накатило. Просто все неожиданно. Так бывает, когда загадываешь желание и оно внезапно сбывается. Не веришь, ищешь какую-то подлянку, вселенский заговор. Нужно, чтобы все это улеглось. Я думала, ты уже знаешь. Потому бегала, искала тебя.

— Зря ты это, Лара.

— Сама понимаю.

— Ничего. С кем Юра? В школе?

— Оставила у приятельницы, из местных. Мы вообще перебрались к ней.

— Вот и возвращайся. — Игорь говорил жестко, слова звучали словно приказ. — Сюда больше не ходи. Меня специально не ищи. Потому и в дом не приглашаю, потому что еще задержишься. Не думай, ничего не кончилось. То есть, — тут же поправил себя он, — для Сомова, может, и да. Не для нас с тобой. Переждать главное, не сорваться. Осторожность даже большая, чем была. Согласна?

— Абсолютно. Полная партизанщина.

Теперь уже Игорь обнял ее, порывисто и крепко. Нашел губы. Лариса ответила, хотя неаккуратная борода таки мешала, но то с непривычки. Привыкать придется. Природная маскировка, кто знает: вдруг ей понравится колоться о мужа.

Уходить не хотелось. Охватила полная свобода, будто не было вокруг ничего угрожающего для свободы и жизни. Словно почувствовав это и догадавшись, куда снова может зайти, Вовк отстранил женщину, мягко, но вместе с тем настойчиво.

Шутя повернул к себе спиной.

Шлепнул пониже спины — о, когда-то давно он делал так, Лариса даже забыла.

Прав Игорь: нужно идти. Действительно, все для них только начинается.

Махнула на прощание и пошла. Выйдя за калитку, не оглядывалась. Может, если бы вдруг повернула голову, заметила бы в окне другое лицо.

Чужое.

Незнакомое.

Хищное.

Из хаты молодую женщину провожали недобрым взглядом.