Настроение мужа Лариса научилась угадывать очень быстро.

С Игорем было сложнее. Они сблизились еще со школы. Годы вместе. Но даже после четырех лет в законном браке она не готова была признать, что досконально изучила мужа, которого давно впустила в свою жизнь. Узнав ближе его родителей, Лариса, в девичестве Ушинская, поняла, от кого ее парень перенял флер таинственности.

Вернее, это не была скрытность в прямом понимании. Точно так же не напускал он на себя ненужной загадочности, чтобы заинтересовать всех вокруг. По примеру родителей, Игорь старался по возможности держать дистанцию, будто находясь с окружающей жизнью на расстоянии как минимум вытянутой руки. Временами Ларисе хотелось поговорить с мужем, которого одновременно воспринимала как близкого друга, про все то ужасное, что чем дальше, тем чаще происходило в стране. Например, почему вчера принимали милых соседей у себя дома, а с сегодняшнего дня с ними лучше не здороваться… Однако он очень легко и просто, ненавязчиво выходил из небезопасных разговоров. Пытаясь сперва избегать резких однозначных оценок, а потом вообще обсуждать подобные темы.

Удивительно, но именно в таком поведении Лариса не видела трусости или слабости духа. Наоборот, держаться так означало иметь крепкие, тренированные нервы. И определенную силу, которая позволяет оставаться невозмутимым в моменты, когда другие начинают паниковать. Делая при этом непоправимые глупости. Способность мужа всякий раз принимать взвешенное, правильное решение, при этом не теряя лица, составляла для Ларисы тайну. Которую она в Игоре так и не смогла до конца разгадать.

А вот Виктор Сомов — полностью предсказуемый.

Когда он нашел их с Юрой, чтобы с места в карьер сообщить об аресте и осуждении Игоря, молодая женщина почему-то не имела ни малейших сомнений, куда разговор зайдет дальше. Так и случилось. Сомов не усложнил себе жизнь, хотя бы для приличия устроив Ларисе короткий период ухаживаний. Вместо того, не дождавшись, пока она дочитает короткое письмо мужа до конца, заявил: женой осужденного за политику лучше не быть. Уточнил: для ее ребенка лучше.

Лариса не успела возразить. Хотя и не слишком хотела — у нее просто не нашлось на тот момент нужных слов. Сомов же атаковал дальше. Пояснил буквально на пальцах: у него есть возможность быстро оформить ее развод с Вовком. Для этого следует написать заявление про нежелание дальше считаться женой врага народа. После того Виктор быстренько устраивает их брак, берет семью под опеку и, соответственно, на полное содержание и забирает с собой на место новой службы. Где бы они ни оказались, ему предоставляется жилье. Жена же офицера НКВД без проблем получает работу по специальности. Учитель математики? Пусть будет так.

Предположения подтвердились абсолютно точно. Разве что Лариса не могла предвидеть, в какой именно форме, каким образом Сомов предложит ей себя. Когда он разложил все по полочкам, все равно растерялась — настолько, что не имела сил сопротивляться его натиску.

Так она стала Сомовой.

Законный брак обязывал спать в одной постели и исполнять супружеские обязанности. Лариса приняла и это, ведь сама, без принуждения, в силу обстоятельств согласилась оформить отношения. Впрочем, во всем, связанном с постелью, складывалось не так уж плохо для нее. Когда наступила та самая первая брачная ночь, Сомов от неожиданной радости, что удалось без сопротивления завоевать женщину, которой давно домогался, напился. Все закончилось для него очень быстро, хотя сам новый муж, как убедилась потом Лариса, мало что запомнил.

Ей осталось немножко подыграть ему.

Тогда.

И в дальнейшем.

Позже и вовсе вздохнула с облегчением. Служба в аппарате УНКВД, потом — назначение в Сатанов, которое требовало еще больших сил, отнимали все время Виктора. Лариса даже научилась вычислять и предвидеть возвращение Сомова домой, чтобы к этому часу отправлять спать Юру и укладываться самой. Она слышала приход Виктора. Но лежала с закрытыми глазами, притворяясь уставшей и крепко спящей. И правда засыпала, когда Сомов, кряхтя, сопя, иногда отрыгивая ужин и почти всегда дыша перегарными выхлопами, устраивался рядом. В первое время еще старался чего-то домогаться, клал руку на бедро или ягодицу, слегка тормошил. Иногда Лариса изображала сонное: «Я сегодня так устала», но в целом взяла за правило не реагировать на подобные жесты.

В конце концов они привыкли друг к другу.

Это если не обращать внимания на припадки ярости, которые Виктор, к его чести, все-таки сдерживал при Юре. Но это совсем не означало, что ярость утихала. Может, если бы Лариса время от времени позволяла ей выходить наружу, этот неприятный груз не накапливался бы где-то глубоко внутри Сомова. Но она не могла ничего с собой поделать. Как только Виктор срывался, мигом натыкался на холодную стену сопротивления. Частично вооружившись наблюдениями, частично собственным опытом, Лариса убедилась: женщина в таком состоянии для мужчины намного опаснее, чем способная кричать и истерить в ответ, бросаясь взаимными обвинениями, вспоминая старые обиды и придумывая на ходу новые.

Так что стоило Виктору сейчас переступить порог, как она почувствовала: произошло что-то очень неприятное, нерадостное для него. И событие каким-то непонятным Ларисе боком касается ее.

— Юр, уроки сделал? — спросила спокойно, тем самым предостерегая Сомова от начала серьезного разговора твердым взглядом.

— Математика осталась.

— Почему ты всегда начинаешь со сложного? Наоборот, пока есть силы, щелкай то, что проще.

— Так математика ж не просто, мам!

— Кто тебе это сказал? Неужели для семилетнего мальчика сложнее, чем чистописание?

Лариса улыбнулась, поощряя и Сомова. Тот сухо кивнул, даже бросил:

— У меня никогда диктанты не получались. Учительница говорила: мои тетради нельзя показывать посторонним. Помнишь, Лара? Все еще смеялись.

— Было, — согласилась Лариса, еще немного оттягивая начало явно неприятного разговора.

— А почему смеялись? — поинтересовался Юра. — Мам, что тут смешного? Дядь Вить, а?

Так они договорились сразу, и на выполнении этого условия Лариса настаивала категорически — ее сын не будет называть нового мужа отцом, а Сомов ничего не будет делать для того, чтобы оформить усыновление.

— Понимаешь… Слушай, объясни ты ребенку, твои же диктанты.

— Глупости вообще-то. Ну, учительница у нас была странная. Она как-то, проверив его диктант, выдала перед всем классом: видите, это не написанный текст, это шифрограмма. Еще примут за вражескую тайнопись. Будет тебе, Сомов, веселая жизнь. Придется писать объяснительную где нужно, разборчивым почерком.

— А где нужно, дядь Вить?

— Где нужно — там и нужно.

Лариса промолчала. Сомов нарочно не сказал, что немолодая учительница, педагог старой закалки, не просто так рискованно пошутила. Она открыла тетрадь и показала всему классу его каракули. А потом кто-то стащил тетрадь и прицепил на доску в коридоре, где обычно висела рисованная стенгазета с карикатурами на школьных двоечников и хулиганов. Позже, уже по окончании школы, Лариса случайно узнала: первым делом, возбужденным Виктором Сомовым, как только он устроился на службу в НКВД, было обвинение той самой учительницы в подготовке покушения на товарища Сталина. Позднее в газете напечатали: разоблаченная заговорщица имела буржуазные корни, втайне ненавидела советскую власть, знала английский язык. И как английская шпионка переводила на английский подрывные, написанные троцкистами пасквили и переправляла их за границу.

Что ж, он именно сейчас вспомнил ту историю.

— Отдохни, Юра. Пока тепло и не темно, побегай на улице. Подыши воздухом, наберись сил. Математику сделаешь, я проверю, и сядем ужинать. Потому что у меня тоже кипа тетрадей, а там такая тайнопись…

Лариса махнула рукой, будто призывая всех не морочить голову. Юра любил, когда разрешали сделать паузу в уроках, подхватил легонькую курточку и побежал во двор. Оглянувшись ему вслед, Сомов тяжело прошелся, загремел табуреткой, сел, чтобы смотреть прямо на жену. Та, в свою очередь, отодвинула небольшую стопочку тетрадей, откинулась на спинку стула, поправила белую шаль на плечах, скрестила на груди руки.

— Что случилось? Только давай без ненужных вступлений, Виктор.

— Не мой метод. Правильно придумала пацана отправить. Я сам собирался выгнать.

— Выгнать?

— К словам не цепляйся. — Сомов кашлянул. — Я скажу, но он не должен знать, пацан. Ты должна. Вовк сбежал из мест лишения свободы, Лариса.

Она порывисто встала.

Слишком резко дернула стул, он не удержался и упал. И показалось — грохот от падения потряс комнату. Содрогнулась и сама Лариса. Сняла очки, положила на стол перед собой, уперлась сжатыми кулачками в столешницу, опустила голову, избегая взгляда Виктора. Затем, уже спокойнее, вернула очки на место. Подняла стул за спинку. Села, устроила на поверхности стола острые локти, сплела пальцы рук перед собой. Могло создаться впечатление — она молится. Даже самой Ларисе на короткий миг так представилось, потому что она спросила то, о чем обычно просят у Бога, услышав такое:

— Жив?

Видно, Сомов ожидал такой реакции, потому что к тревоге прибавилась нитка удовольствия.

— А тебе бы как хотелось?

— Смерть Игоря мне точно не нужна. Я вообще против, чтобы умирали люди.

— Война.

— Мне война тоже не нравится. То есть… Извини…

— За что?

— «Тоже» — не то слово. Не годится. Люди, конечно же, умирают не только на войнах. История знала болезни, эпидемии, голод. Немного больше, чем десять лет назад, мы такое поветрие пережили. Но эпидемию можно остановить, если начать лечить людей. Голода не будет, если всем дать поесть. Кого нужно вылечить или накормить, чтобы остановить войну?

— Ты учитель математики, Лара. Не политик, не философ. Я видел философов. Очень далеки от народа, очень. Потому трудовой лагерь для них идеальное место. Приближает людей к их настоящим потребностям максимально.

— Игорь тоже там был, верно? А он не философ.

— У нас не обязательно много философствовать, чтобы стать врагом народа. Особенно когда народ воюет с фашистами. На войне лучше меньше думать. Задумаешься больше, чем нужно, — станешь на вражескую сторону. В окопах не забивают себе головы глупостями, Лара. Там другие задачи.

— Ты говоришь так, будто сам сидел в окопах.

— Во-первых, я на фронте все-таки был. И ты это знаешь. Во-вторых, у каждого свой участок фронта и он защищает его так, как приказывает партия. Это тебе тоже известно.

— Партия приказала тебе посадить Игоря в лагерь?

— По приказу партии я разоблачаю врагов, Лара. Кстати, хочу тебе напомнить, раз уж мы завелись. Твой бывший муж — не враг.

— Ты признаешь это?

— Я никогда такого не утверждал, Лариса.

Сомов, тихо поскрипывая кожей сапог, пересек комнату, сел напротив жены, закинул ногу на ногу. Достав папиросы, хотел закурить — но передумал, примостил коробку на столе, накрыл рукой, похлопал ладонью. Повторил:

— Никогда не говорил я, что твой бывший — враг. Знаешь почему? Потому что, если бы он на самом деле был врагом, не загремел бы на пять несчастных лет. Он бы прямо там, на фронте, предстал перед военно-полевым судом. А потом, по приговору, — к брустверу. Законы военного времени, должна понимать.

— Почему же он тогда сидит?

— Уже не сидит. Бегает. Сделал себе только хуже, но про это в другой раз. Ему советская власть дала шанс, Лариса. Остановила за полшага от настоящей измены родине. Отправила на перевоспитание. Отсидел бы, повалил лес на благо народного хозяйства. Времени подумать достаточно. Теперь все поменялось.

— Как именно?

— Игорь Вовк сбежал. Значит, вне закона. Если не подохнет где-то в тайге, а каким-то чудом выползет, — его могут застрелить когда угодно.

— А если не застрелят?

— Добавят за побег. Это минимум десять лет.

— Вдруг не поймают?

— А тебе бы как хотелось?

Лариса закусила нижнюю губу. Сняла очки, легонько потерла кончиками пальцев глаза.

— Мне бы хотелось, Виктор, чтобы Игорь остался в живых. И его не нашли. Искренне говорю. Думай обо мне что хочешь. Ломать себе голову, какой ответ тебе понравится, мне неохота.

— Лара, меня полностью устраивает такой ответ. Другого я от тебя и не ожидал. Скажи ты что-то иное, тогда бы я напрягся, потому что не поверил бы. Спасибо за честность. От иллюзий относительно того, как ты относишься ко мне, я избавился давно.

— Они были, иллюзии?

— Были надежды, Лариса. Возможно, когда-то докажу, что я тебе не враг.

— Ты мне не враг. Я не буду спать с врагом в одной постели.

— Но я и не друг, — жестко ответил Сомов. — Раз уже зашла речь про нашу постель… Ты прекрасно понимаешь, что я сейчас имею в виду, когда напоминаю про твое отношение ко мне. Хорошо, достаточно. Ты не кривила душой, могу за это снова поблагодарить. Только позволь мне тоже говорить честно.

— Других отношений я не приемлю. Тебе это известно, Виктор.

— Конечно. — Сомов открыл коробку, взял папиросу. — Потому сказал тебе про бегство Вовка. Не то чтобы это государственная тайна. Наоборот, он в розыске. Чем больше сознательных людей в курсах, тем скорее беглеца схватят. — Пальцы стиснули пустой конец гильзы. — Мне сообщили про ЧП, потому что я все же имел отношение к его делу. — Губы сжали папиросу, в руках появилась спичечная коробка. — Хочу предупредить тебя, Лариса, чтобы в случае чего ко мне с твоей стороны не возникало никаких ненужных вопросов. — Чиркнул спичкой, поднес огонек к папиросе, прикурил, посмотрел, как он догорает, погасил тлеющий огонек возле самых пальцев. — Не знаю, что за черт дернул твоего бывшего рвануть из лагеря. Не представляю, куда он может податься. Но если когда-то, раньше или позже, Вовк нарисуется здесь, в этих краях… или где-то еще, куда меня переведут по службе… я его убью, Лариса. Не потому, что мы в детстве не мирились. Или из-за того, что он был твоим мужем. Он преступник, и я его убью.

Ответа не услышал.

Лариса и не искала его. Вопреки услышанному, не находилось слов. После такого лучше на что-то переключиться. И она, надев очки, поднялась и пошла к плите.

Как бы там ни было, а муж вернулся со службы. Хочет ужинать. У нее свои мысли — но и обязанности хозяйки никто не отменял.

Сомов курил, удовлетворенно следя за женой. Радовался сказанному. Душу грело понимание того, что Лариса не знает и наверняка и дальше ничего не узнает.

Например, того, что он живо интересовался обстоятельствами побега.

И буквально вырвал у коллеги из соликамского отдела НКВД важную для себя информацию.

Там, на месте, среди многих других опросили некого Божича, начальника оперчасти лагеря. По его показаниям удалось установить странное совпадение, которое могло как указать на след бежавшего, так и не иметь никакого значения. Выяснилось: лагерный кум взял Вовка в разработку, имел на ценного агента серьезные виды. Так что по собственной инициативе узнал и сообщил заключенному, где сейчас находится его семья.

И Вовк вместе с двумя блатными пошел на побег через несколько дней после того, как ему стало известно, что его бывшая жена Лариса в браке с ним, капитаном Сомовым.

Тогда екнуло. Виктор начал наводить справки дальше, и очень скоро выяснилось: с ворами у Вовка наладились стабильные контакты. Блатные почему-то доверяли ему. Из-за этого Божич решил начать активную оперативную разработку, не жалея времени и средств, даже подыгрывая Игорю. Один из беглых, старый авторитетный вор, чьим доверием пользовался Вовк, был найден в тайге мертвым. Кто-то его зарезал, но это не имеет значения. Сомову показалось важным другое: готовя побег, такие люди, как этот погибший авторитет, подходят к вопросу капитально.

Значит, Вовк мог стать его доверенным лицом.

Не без оснований считая себя опытным чекистом, Сомов провел параллель между Игорем и крепкими связями старого вора на свободе. Без них беглецу не удалось бы исчезнуть так надолго. Конечно, Виктор допускал, что тот мог просто не выйти из тайги. Но он не успокаивал себя этой мыслью. Учитывал время года. Август для того, кто тайгует, — не самый тяжелый месяц.

Следовательно, Сомов все-таки склонялся к возможному появлению Вовка неподалеку от его бывшей семьи.

Рано или поздно.

Завтра, через неделю или через месяц.

Никому эту версию не озвучив, Виктор решил ждать его сам.

Если он ошибается — Вовка когда-то все равно схватят и накажут должным образом.

Если же нет…

Хорошо жить и работать в маленьком поселке. Все на виду. Особенно чужие, приблудные, сразу привлекают внимание.

Таких по его приказу с недавних пор вносит в отдельный список начальник милиции Левченко. Вряд ли он кого-то пропустит.