С бородой Игорь чувствовал себя в безопасности.

Сперва было не очень уютно — привык бриться пусть не ежедневно, но так часто, как позволяла война. Даже в тюрьме и лагере его брили. Этого требовали действующие санитарные нормы — разводить вшей и блох начальство не хотело, можно и по шапке за насекомых получить. Но переход на нелегальное положение требовал поменять внешность. Борода оказалась одним из первых элементов маскировки.

Он вообще быстро убедился: чем проще, без затей перевоплощение в другого человека, тем меньше шансов спалиться. Когда делали новые документы, очень похожие на настоящие, сказали: имя лучше оставить, а фамилию изменить минимально. Теперь он стал Игорем Волковым. А объяснялся ход просто.

Опыта жизни по чужим документам он не имел. Значит, к обновленным паспортным данным придется привыкать. Если забудется, утратит бдительность и не отзовется на нынешние имя и фамилию, тут же вызовет подозрение. Тем более в военное время. Сейчас первая встречная ответственная работница тыла накручена призывами про максимальную бдительность, потому что враг не дремлет. Малейшее сомнение в собственных паспортных данных — и все, можно сливать воду.

В таком случае путь беглеца — до первого милиционера или первого военного патруля.

Тогда как Игорь Волков мало чем отличается от Игоря Вовка. А это позволит ему чувствовать себя уверенно.

Новые знакомые, найденные в Соликамске, научили Игоря многим правилам жизни, которые должен знать беглец от закона. Они оказались не слишком сложными, не требовали от Вовка-Волкова чего-то необычайного. Прежде всего он должен был четко осознать: его ищут. Однако не до конца верят, что зэк без опыта выбрался из тайги живым. Игорь и сам долго не мог в это поверить: потерял чувство времени, когда днем кормил комаров и собирал грибы-ягоды, а ночами снова выходил к реке, спускал на воду пень и отдавался на милость Глухой Вильвы. Потом, когда его, совсем ослабевшего, одним утром выловил в низине старый местный охотник и припрятал на заимке, Игорь понял, почему ему повезло. Конец лета в этих краях — не самая теплая пора, осень, а за ней зима приходят скорее. Но август для заблудившегося в тайге не слишком губительный месяц. Придется потерпеть комаров и мошку, но все же лучше, чем холод и голод.

Охотник спокойно воспринял тот факт, что спасает беглого заключенного. К советской власти, особенно к ее карательным органам, жители окрестных сел относились с глубоко скрытой враждебностью. К тому же таежник на своем веку достаточно встречал уголовников, чтобы уразуметь, что Игорь отличается от типичного каторжанина. На слова его благодетель был скуп. Продержал в лесной избушке несколько дней, пока борода беглеца не стала жестче. А тогда тайком привел к себе домой.

Деревенский уполномоченный милиционер вполне мог получить информацию про бегство. Так что новый человек привлекал внимание. Из-за этого спаситель, который оказался бродягой и жил на дальней околице, вывез Вовка из деревни сам — нашел повод поехать в район, запряг телегу, забросал Игоря пустыми мешками, сверху привалил полными. Предупредил: в Соликамске распрощаются, дальше дела Игоря его не касаются. Но доброе дело напоследок сделал — передал подопечного из рук в руки поселенцу — латышу.

Так Игорь попал к людям, которые точно не собирались сдавать его ни при каких обстоятельствах. Очень быстро узнал: пятидесятилетний сельский учитель Арвид и его дочь, двадцатилетняя Зента, от рождения кривенькая на левый глаз, высланы сюда зимой сорок первого. Вместе с другими, кто не принял новую власть в Литве. Учитель математики при этом не слишком уважал сторонников Ульманиса[8], имея на то множество причин. Русский язык Арвид выучил в ссылке достаточно прилично. Но словарного запаса все равно не хватало, чтобы объяснить Вовку: самопровозглашенный президент Латвии на самом деле был с диктаторскими замашками. Однако это не давало ему никаких оснований без сопротивления пускать большевиков в свою страну и поддерживать красный режим. Правда, начиная доказывать, что собственная, национальная диктатура всегда может быть лучше диктатуры чужаков, путался, сбивался с мысли и в итоге прекращал разговор до следующего раза.

Сам же Игорь слушал его сдержанно и старался не вступать в дискуссии — они очень напоминали болтовню политических заключенных, а принимать их выводы относительно власти рабочих и крестьян Вовк далее не мог себе позволить. Хотя чем больше видел, слышал и переживал, тем чаще ловил себя на мысли: те, кто имеет такие взгляды и высказывает подобные мысли, все же в чем-то да правы. И сделанные выводы уже не считал для себя крамолой.

Те несколько дней, которые Игорь скрывался у литовцев, ссыльные рисковали не меньше, чем беглец. Благо нужный адрес он нашел достаточно скоро, после чего своеобразную эстафету принял невысокий, почти карликового роста человек с нездорового цвета кожей лица и цепким, пронзительным и опасным одновременно взглядом. Назвал он себя Гулей, пояснив — сокращенное от прозвища Гулливер. Верно, как еще прозвать человека такого роста… От Гули узнал: подлый Голуб тоже дал о себе знать, но ему, как на беду, повезло.

— Не понял, — удивленно произнес тогда Игорь. — На чью беду?

— На нашу. На мою, наверное, — уточнил Гуля сипловато. — У нас своя почта, с зонами связь поддерживается. Тут же не большая земля, Соликамск, нашего брата везде полно. Советская власть, мусора — ширма. Они думают, что все держат. На самом деле им позволяют, и они это знают.

— То есть?

— Край весь поднимется, коли что не так. Красных наши не любят. Ссученных — также. Чуть затлеет — все, пусть сливают воду. Резать красную масть начнут люто. Пока они под ружье своих поставят и подтянут, разгорится кругом. Знаешь, как в каторжном краю бунтовать умеют?

— Не знаю, — признался честно.

— Друг за друга стоят. Ну а Голуб твой.

— Не мой.

— Пусть не твой — просто Голуб. Сука он. Про него плохая весть пришла. Уже после того, как вы подорвали. Чтобы долго не грузить, эта гнида фармазонская как-то так нашаманила, чтобы с Прошей нашим, царство небесное, в тайгу пойти. Будто кого-то там прижал, а потом, после всего, урка прозрел, покаялся, братве в ноги падал — не наказывайте. Палец отрезал.

— Кто? Кому?

— Жук тот. Сам себе. Как наказание. Или в петушиный угол, или палец долой перед честным народом. Ну его, не про то сказ. Говорю же, наши ждали Балабана. Думали, вместе с Голубом придет, тут мы ему и предъявим. Голуб прилетает сам. Двинул, говорит, кони старик, не выдержал перехода. Мой косяк, признаю — хотел немного подержать его в надежде, пусть успокоится, проявится. Выкупил, падлюка хитрая. Где прокололись — не знаю, но когти он рванул, аж задымило.

— Без документов?

— Как есть. Но такое животное в огне не сгорит, в воде не утонет, без мыла в жопу пролезет. Мусорам не сдаст, западло. Где-то потерялся. Будут искать, может, найдут. Тогда уже телиться не станут, приговор готов.

Игорь с детства и юности знал, как живет уличная босота и мелкий криминал. И по каким законам устраивает свою жизнь. Но только сейчас в полной мере осознал масштаб охвата огромной страны преступной империей. Государство в государстве, вывод однозначный. Причем это государство, пусть и горько признавать, работало в разы эффективнее, чем власть, которая вроде бы должна была с криминалитетом бороться. Вместо того все силы колоссального аппарата направлены не на фронт, а брошены на зачистку антисоветских элементов.

Возможно, от таких, как он, больше вреда, успокаивал себя Игорь. Особенно во время войны. Но крамольные выводы и тут напрашивались. Литовский учитель Арвид, высланный за то, что не принял новую власть, — неужели он точно такой же преступник, как Голуб? Или редактор районной газеты откуда-то из необозримой глубинки, с которым Игорь познакомился в лагере. Того посадили еще до войны. Вина его в том, что рамочка вокруг портрета товарища Сталина в передовице оказалась слишком темной и напоминала траурную, а это диверсия. Почему же его недосмотр — тяжкое преступление, а сам редактор не менее опасен, чем сам Балабан…

Так или иначе, словам Игоря поверили. После чего волю покойного Балабана исполнили, превратив Вовка в Волкова. Теперь он стал вором, который отбыл положенный срок, имеет справку про освобождение и направляется по месту постоянного проживания, в Московскую область. Правда, глубоко в кармане хранился другой документ, который делал Игоря Волкова красноармейцем, комиссованным после госпиталя.

Справка про увольнение позволяла добраться из Соликамска до Перми без препятствий и лишних подозрений: комиссованных вокруг хватало. Далее же преступная биография уже была не нужна. В Московской области списанный из армии боец — достаточно привычное явление.

А там, куда Игорь собрался ехать дальше, на украинской территории, с такими документами вообще не возникнет проблем. На человека, который после ранения возвращается бог знает куда, потому что во время войны потерял всю свою семью, никто не обратит внимания. Если, конечно, Игорь Волков сам его к себе не привлечет…

Ехал на перекладных, стараясь не мозолить никому глаза и по возможности раствориться в серой массе таких же проезжающих. На счастье, много людей возвращалось из эвакуации. Народ был при всей своей однородности довольно пестрым. Затесаться и затеряться в нем оказалось не слишком сложно. Обойти Москву не вышло, и, оказавшись там, Игорь ощутил всю полноту опасности. Советская столица жила в усиленном режиме, нарваться на какую-нибудь проверку и погореть на ровном месте можно запросто. Едва пережив те несколько часов, Волков правдами и неправдами, отдав почти последние деньги, втиснулся в вагон ближайшего поезда, что отправлялся в киевском направлении. Уже ступив наконец на перрон родного города, вдруг понял: со времени побега прошло немного меньше месяца. А казалось, одиссея затянулась на целый год.

С железнодорожным сообщением из Киева складывалось иначе. Быстро восстанавливали рельсы, и по ним грохотали воинские эшелоны, на Запад, к линии фронта, которая еще пролегала по украинской территории. Гражданские пассажиры могли выехать в западном направлении разве что на перекладных. Но Игорь теперь стал еще осторожнее: голосовать на разбитых трассах считал более опасным, чем добираться железной дорогой. Однако судьба в который раз улыбнулась: ему удалось напроситься в товарный вагон, доехать до Проскурова, а оттуда уже рукой подать.

В сам Сатанов Игорь попал в конце августа. Сразу пошел на биржу труда, показал документы. Сомнений они не вызвали. Никого не интересовало также, как и почему комиссованный гвардии ефрейтор Волков оказался именно тут. На правах фронтовика получил место сторожа в недавно отстроенном Доме культуры. Ему была положена и рабочая карточка. Правда, пришлось договариваться неофициально. Ефрейтору Волкову, как уволенному из армии по причине ранения и контузии, закон еще давал дополнительный паек. Но в поселковом совете, притворив плотнее двери, чиновник намекнул: вот если бы товарищ Волков отнесся с пониманием к тому, что этих благ именно сейчас не получит, вопросов к нему не будет никогда и ни у кого. Ладно, решил тогда Игорь, всем надо жить. Так и сказал вслух. После чего толстяк с бельмом на глазу — тот самый поселковый служащий — долго, даже заискивающе тряс ему руку, заглядывал в глаза, прозрачно обещал помогать в случае чего.

А когда нашлась крыша над головой, Волков сделал для себя окончательный и необратимый вывод: Бог — он все-таки есть. Что бы ни говорили коммунисты. Просто у каждого свое представление о Всевышнем. А тот как высшая сила защищает каждого, кто вдруг перестает в нем сомневаться.

На квартиру его взяла старая, но еще крепкая баба Надя, чья хата стояла на окраине Сатанова. Лес начинался сразу за ее огородом. Стоило лишь перейти небольшую, метров сто, открытую, кое-где поросшую кустами поляну.

Хатой бабы Нади улица заканчивалась, от остальных построек отделяли два дома, дотла сожженных немцами. За несколько недель перед отступлением эсэсовцы накрыли там партизанскую разведку, окружили, подожгли огнеметом. На беду поднялся сильный, совсем не мартовский ветер. Пламя перебросилось на соседнюю хату. Испуганные люди выжили чудом — успели спрятаться в погреб, а ночью осторожно выбрались из-под пепелища и убежали в лес. Хата бабы Нади уцелела и с того времени оказалась будто искусственно отрезанной от других соседей.

Когда Игорь увидел ее, пришло в голову — она оторвана от остального мира.

Его это устраивало.

Не успел он освоиться в маленькой комнатке на узком лежаке — из Каменца приехал припавший дорожной пылью ЗИС. Из него вышел деловой, круглолицый, абсолютно лысый подполковник инженерных войск. Вместе с ним прибыла встревоженная, озабоченная и заметно уставшая женщина не первой молодости, очень похожая на хозяйку Волкова: такая же некрасивая, грубоватая, только морщин меньше. Водитель, усатый молчаливый сержант, принес ведро воды и принялся мыть запыленный автомобиль.

Гости же стали брать бабу Надю штурмом. Из короткого и нахрапистого разговора Игорь понял, что некрасивая молодуха — единственная бабулина дочка, подполковник — ее муж. У них недавно родился ребенок, а военный инженер постоянно в разъездах, потому что в тылу есть чем заняться. Живут они в Каменце-Подольском. Квартира казенная, паек усиленный, няньку держать не хотят. А помощь там, где младенец, крайне нужна. Так что бабу Надю решено забрать с собой на неопределенное время. Та поворчала, по сути, ее сдерживало только нежелание бросать хату без присмотра. Увидев квартиранта и узнав, что он комиссованный ефрейтор, подполковник в приказном порядке велел Игорю оставаться тут, будто на боевом посту, и блюсти порядок до возвращения хозяйки.

Баба Надя намекнула, что картошку еще не выкопали. Старший офицер быстро решил и этот вопрос. Сколько там того огородика! Сержант-водитель на пару с жильцом, вооружившись лопатами, за несколько часов с ним управились. Картошку загрузили в багажник, по справедливости оставив один мешок Игорю. Тем временем подполковник забрал тещу. Так уже под конец дня Волков неожиданно для себя, не зная, как радоваться такому чудесному стечению обстоятельств, остался сам в хате, которая стояла на отшибе.

Чего еще нужно человеку, который не хочет привлекать к себе лишнего внимания?

Но потом, когда все так удачно сложилось, Игорь почувствовал внутри пустоту и неуверенность. Потому что, спрятавшись от враждебного мира, не представлял, что и как делать дальше.

Он вырвался из лагеря. Выжил. Имеет новые документы, начинает новую жизнь.

Только новым человеком он не стал.

И Лариса тут, рядом. Волков рискнул всем ради этого — возможности вырвать жену и сына из цепких лап Сомова. Отказываться от своих намерений Игорь не собирался. Теперь нужно придумать, как это воплотить. Ведь придется раскрыть себя, поставив тем самым крест на нынешней заботливо выстроенной легенде.

Игорь не представлял, какое будущее ожидает Ларису с ним таким. Не придумал он и как свести счеты с ее действительным мужем, офицером НКВД. Хоть и верил жене, но все равно должен был разобраться — вдруг женщина сама, по доброй воле решила быть с другим.

Словом, для Игоря в Сатанове все только начиналось.

Ларису он уже видел. Сторож Дома культуры не мог пропустить мимо учительницу, ведь оба здания расположились рядом, здесь же разместили библиотеку. А без книг учителю никак. Пока что Игорь старался не часто попадаться ей на глаза, не проявлять себя. Женщина спокойно кивала при встрече. Она либо не узнавала его, либо, как предположил Волков, не могла поверить, что ее бывший муж вдруг, ни с того ни с сего, перелетел сюда, на Подолье, из Пермского края, будто на волшебном ковре-самолете.

Хорошо. Нужно терпение. Игорь не торопился.

Пока местным, включая милицию и НКВД, вообще не до него.

Когда он появился в Сатанове, тут были взбудоражены появлением бешеного волка.