Бартушек бежал вверх по улице Менеши, всем своим видом демонстрируя отличное расположение духа. Он зигзагами носился по мостовой, время от времени останавливался, чтобы передохнуть, и, свесив язык, пожирал глазами сидевших на заборе воробьев. Зрелище это быстро ему наскучивало, и он мчался дальше, бесстыдно задирал ногу у фонарных столбов и дружелюбно обнюхивал прохожих, которые, однако, в ужасе шарахались от него. На первый взгляд он производил впечатление упивающегося свободой бродяги. Ни намордника, ни хотя бы какого-нибудь завалящего ошейника на Бартушеке не было.

Справедливости ради должен заметить, что его тогда еще не звали Бартушеком. Его вообще никак не звали.

Мы вчетвером стояли и о чем-то спорили, когда Бартушек подбежал и с наглым любопытством принялся нас обнюхивать.

— Эй, ты чего? — спросил я и нерешительно притопнул ногой, надеясь таким образом его отогнать.

Он завилял хвостом и встал чуть поодаль.

— А глаза у него красивые.

— Представляю, сколько такая псина съедает за день!..

Бартушек будто понял, что говорят о еде; он уселся на тротуар и смотрел теперь выжидающе.

— Э-э, братец, если ты проголодался, то попал не по адресу.

Этим словам Бартушек почему-то обрадовался и опять завилял хвостом.

— Ну, счастливо оставаться!

Мы зашагали по направлению к общежитию. Бартушек встал и, подняв переднюю лапу, с грустью глядел нам вслед.

Шерсть у него была серебристо-темная, какую и положено иметь немецкой овчарке.

Скупые солнечные лучи и морозный воздух образовали над Бартушеком нечто вроде ореола. Он стоял неподвижный как изваяние, и поза его была позой святого, оскорбленного в своей праведности.

Эрнё обернулся и присвистнул.

Бартушек будто только того и ждал. В три прыжка он догнал нас, стал радостно прыгать вокруг, Тибору лизнул руку, а меня дружески потрепал за штанину.

— Ну-ну, старина, полегче…

— Хороша псина, а?

— Ага.

— Давайте возьмем. А то что это за общежитие без собаки!

— Зато, как я вижу, не без осла.

— Тоже мне остряк нашелся… Живодер!

На спор Бартушек не реагировал. Он уже причислил себя к нашей компании, а все прочее не имело для него никакого значения.

— Ах, господи, какой красавец! — Импозантная дама даже остановилась, увидев Бартушека. Лицо ее, покрытое толстым слоем косметики, выражало безмерную любовь ко всему собачьему племени. — Ваш?

— Разумеется. А вы разве его не знаете? Это же знаменитый Джек!

Дама удивленно взглянула на Тибора. Мы тоже.

— О нем и газеты писали, — не моргнув глазом, продолжал он. — Спас малыша, тонувшего в Дунае, и получил за это правительственную награду.

Положение Бартушека в нашем обществе, таким образом, окончательно утвердилось. Хотя сам он во время этого разговора самозабвенно занимался «переучетом» деревьев, росших вдоль тротуара.

— А дамочка-то и уши развесила.

— Эти верят во все, кроме правды.

— Джек! Веди себя прилично, раз ты такой заслуженный.

Бартушек с виноватым видом поплелся за нами.

— Умный пес.

— А как же! Наш человек!..

У входа в общежитие мы озадаченно переглянулись.

— Что делать будем?

— Поселим у директора в кабинете.

— Идея что надо!

— Покормим и выгоним.

— Может, он еще и не пойдет…

Последнюю фразу промямлил я и почти тут же убедился, что недооценил Бартушека. Он пошел, нет, не пошел — припустился вверх по лестнице, прыгая через четыре ступеньки, остановился на площадке между этажами, дождался нас и снова рванулся вперед. Первым вбежал он и в нашу комнату — тщательно обследовал все углы, обнюхал постели, пролез под столом, даже заглянул в окно и только когда обжег себе нос о батарею отопления, угомонился.

— Голодный. Есть у нас что пожевать?

Все только усмехнулись.

— Да-а, Джек, с нами не разжиреешь.

Бартушек завилял хвостом.

— Не понимает, бедняжка.

Эрнё некоторое время молча смотрел на пса, потом вдруг сказал:

— У меня есть кусок хлеба.

— Где?

— Здесь, — показал он на тумбочку Шандора.

— Почему это ты свой хлеб хранишь в моей тумбочке, интересно знать?

— Потому что в любом другом месте его от вас не спрячешь, господин обжора! Но слава богу, тут кое-что имеется… — Эрнё с улыбкой похлопал себя ладонью по лбу.

Шандор обиделся:

— Ну, погоди же…

— Давайте разделим поровну.

— Что тут делить-то! Этой псине и так разве что на один зуб хватит.

Бартушек поймал кусок на лету и разочарованно выплюнул.

— Это еще что за фокусы?! А ну ешь!

— Хлебом брезгуешь, собака?!

— Сразу видно, что не был студентом. Ничего, потом передумает.

— Ребята, а вдруг он из какой-нибудь благородной семьи?

— Может, о нем объявление в газете дадут… Тогда нам, глядишь, и перепадет форинтов эдак пятьсот как нашедшим и честно вернувшим…

— В крайнем случае, продадим.

— Продадим?… Кто его, к черту, купит?! Давайте лучше раздобудем ему жратвы.

— Вперед, Джек!

Бесконечно счастливый Бартушек семенил перед нами по длинному коридору, а мы стучались во все комнаты подряд. Бартушек, разумеется, каждый раз влетал первым, обнюхивал хозяев, а те в испуге поджимали ноги.

— Найдется чем пса покормить?

— Это ваш?

— Украли?

— Еще чего! С этой зверюгой папаша посылает мне срочные письма из Орошхазы.

— И доходят?

— Конечно. В течение часа.

— Ух ты!..

Перепадало где что — тут шкурка от сала, там кость. Бартушек пировал. Через полчаса его уже знало все общежитие. Вернувшись к нам в комнату, он по-хозяйски развалился на кровати, и согнать его оттуда на пол было не так-то просто. Пришлось одолжить у соседей мешок, чтобы устроить ему место для ночлега.

В дверь постучали. На пороге стоял первокурсник с исторического факультета, родом, если не ошибаюсь, из Канижи.

— Я тут сала немножко принес.

— Отлично, клади на стол. Эй, да не вздумай ему давать! Он ест только жареное. Язва у него.

— У пса?

— Нет, у моей прабабушки!

— Ему даже операцию делали — настолько он ценный пес. Британское общество собаководов оценивает его в тысячу фунтов… Да клади же, клади свое сало!

— Неплохо, если бы ты и хлеба принес. Просто так он не любит.

— Привередливый…

— Не гладь, он этого терпеть не может. Неси лучше хлеб поскорей.

Он принес. Мы съели. И сало, и хлеб. Бартушек, глотая слюнки, возмущенно глядел на нас.

— Ты сегодня уже налопался, старина, да и хлеб ты еще не съел. Так что сиди и помалкивай.

— Ребята, а ведь у него имени до сих пор нет.

— Как нет, а Джек?

— Да ну, каждая вторая собака Джек.

— А у нашей правительственная награда!

— И письма из Орошхазы носит!..

Все засмеялись и с гордостью посмотрели на Бартушека. Ему в этот момент приспичило чесаться.

— Эй!.. Блох своих при себе оставь!

— Может, дадим ему кличку Авессалом?

— Чего-чего?

В дверь опять постучали, на этот раз громко, решительно. Явился взбешенный комендант.

— Это вы притащили в общежитие пса?! Ну да, конечно… Хорошо еще, что не открыли здесь филиал зоопарка.

— Мы не тащили, он сам пришел.

— Что значит сам?

— Увязался за нами, мы хотели прогнать, а он как зубы оскалит…

— Не морочьте мне голову!

— Да вы сами попробуйте… Авессалом!

— Что-о?

— Я говорю, Авессалом. Зовут его так.

— А-а…

— Ну, вы попробуйте, попробуйте его выгнать.

Комендант попятился — явно струсил.

— Чтоб через тридцать минут собаки здесь не было! Цирк, понимаете ли, устроили. В противном случае нарветесь на неприятности. Это так же верно, как то, что меня зовут Геза Бартушек! — заявил он и ушел.

— Ну, старина, труба твое дело.

— Не любит тебя комендант.

— А давайте звать его Бартушеком. Гезой Бартушеком! А?

— Неплохо. Бартушек, к ноге!

Вскоре нас вызвали на студенческий комитет.

— Товарищ комендант жалуется, что вы завели в общежитии собаку. Это нехорошо, ребята, это все-таки общежитие, — уныло вещал председатель студкома Гебауэр — начинающий бюрократ, уже и брюшко нагулял.

Потом он взглянул на Бартушека и, чтобы продемонстрировать, что он, мол, тоже любит животных, но общежитие есть общежитие, сказал:

— Иди сюда, песик.

— Как ты с ним разговариваешь?!

— Что значит как разговариваю?

— Во-первых, брудершафт ты с ним не пил, а во-вторых, у него есть имя. Честное имя!

— Не валяй дурака!

— Бартушек, не чешитесь, пожалуйста, в присутствии членов студенческого комитета. Ай-ай-ай, как нехорошо!.. Лежите спокойно.

— Что?! Ты обращаешься к псу на «вы»?

— Разумеется.

— И как же его зовут?

— Бартушек. Геза Бартушек.

— Это свинство! Назвать собаку именем товарища коменданта!..

— Да никто ее так не называл…

— …Надо иметь хоть немного уважения к старшим!

— Ну что ты заладил! Говорю же: не называли мы…

— С чего же вы тогда взяли, что этот пес — Бартушек?

— Он вошел и представился: так, мол, и так, говорит, меня зовут Геза Бартушек…

— Нет, это переходит все границы!..

— Он и метрику предъявил.

— Хватит!.. Хватит устраивать балаган! Чтобы сию же минуту собаки здесь не было!..

— Бартушек, поблагодарите студенческий комитет. Ну, что вы, право, пасть разинули и молчите?

— Во-он! Идиоты!..

Хотели мы того или нет, с псом надо было расстаться. Мы повели его на гору Геллерт, заранее сговорившись разбежаться там в разные стороны. Подальше забросили палку и, пока он искал ее, рванули кто куда. Встретились уже внизу, на улице Менеши.

— Бедный пес!

— Жалко его.

— Ничего, ему же самому будет лучше.

— Можно было бы брать его с собой в университет…

На ступеньках у входа в общежитие сидела собака. Завидев нас, она кинулась навстречу, радостно виляя хвостом.

Это был Бартушек.

Пришлось оставить его до утра. Ночью он каждые полчаса обходил комнату, цокая по полу своими длинными когтями, а на рассвете принялся лаять и тыкаться носом то в одного, то в другого из нас.

Утром мы взяли его в университет и накормили завтраком в студенческой столовой. Присутствовал он и на лекции по языкознанию. Когда речь зашла о трактовках смыслового значения корней, Бартушек вдруг завыл. К счастью, профессор любил собак.

Бартушек прожил у нас еще два дня. Он пожирал все съедобное, мешал нам спать по ночам, насмерть перепугал уборщицу. В конце концов пребывание его в общежитии стало во всех отношениях нетерпимым. Мы сколотили ему конуру во дворе, но он наотрез отказался в ней жить. Ни за что на свете он не желал оставаться один в комнате и сопровождал нас везде и всюду. Вдобавок он съел весь наш субботний ужин. Терпеть его выходки у нас больше не было сил.

— Нехорошо вы себя ведете, Бартушек, — сказали мы ему с укоризной.

Бартушек изобразил на морде подобие виноватой улыбки.

Мы ежедневно прочитывали все объявления в газетах, но немецкую овчарку никто не разыскивал.

Во время одной из прогулок мы снова забрели на улицу Менеши.

— Бартушек, ну будьте же человеком — сгиньте, пожалуйста, от греха подальше.

— Случайно не продаете этого милого пса? — Перед нами возник статный мужчина в шляпе.

— Извольте, на редкость хорошая псина.

— Я бы купил, если можно.

— Ну что ж…

— Сколько вы просите?

— Призер выставки, знаете ли… Дрессированный, не дворняга какая-нибудь…

Бартушек, стоя в сторонке, поглядывал на нас с подозрением.

Мужчина заплатил сотню, и мы приладили Бартушеку в качестве поводка веревку.

— Как зовут?

— Геза Бартушек.

— Я имею в виду пса.

— Я тоже.

Мужчина в недоумении уставился на меня:

— Так как же?

— Можете называть, как хотите.

— Ну, вот и ладно… Идем, Джек!

Бартушек упирался. Он скулил и жалобно оборачивался на нас. Мы отвернулись и долго не смели взглянуть друг другу в глаза.