Эладора брела по туннелям вслед за Алиной. Эта женщина, хоть куда старше, не знала усталости, ее походка, как метроном, несла ее сквозь тьму размеренным тяжелым шагом. Эладора выдохлась и совсем заблудилась. Они ходят кругами по этим туннелям – часами, днями и еще дольше. Город наверху уже однозначно рассыпался в прах. От солнца осталась лишь память.

В этой части города упырьи коридоры осваивали жители поверхности. Некоторые превратили в погреба и подвалы, разгораживали деревянными дверьми. В прочих люди ютились непосредственно – Эладора не встретила никого, но попадались хлипкие одеяла, зола с очагов, надписи. По ее догадкам, это в основном приезжие, они селились здесь как насовсем; местные не станут тревожить упырье царство, даже эту необъятную его провинцию.

Ее тошнит от упыриных туннелей. Она вздрагивала каждый раз, сворачивая за угол, – оттуда из темноты должен был выйти спотыкающийся Джери и протянуть ей кровавую кашу вместо руки, словно она взялась бы ее исцелять. Или веретенщик проступает из тени, сгущаясь, как жир на остывающей сковородке.

Алина то ли бубнила сама себе, то ли общалась с богами. Эладора не смела ее прерывать – и даже попросить ее минутку постоять и передохнуть.

Теперь, поразмыслив об этом долго-долго, Эладора засомневалась, правильное ли решение она приняла. Куда она идет с этой святой убийцей? Признание Алины в том, что она вырезала семью Таев, убила Джермаса, всех его детей и внуков в особняке, ныне отданном Келкину, – чересчур большой факт, чтобы поместиться в сознании Эладоры. Она пыталась увязать память о дядях, о дедушке с обвинением Алины: они прислуживали Черным Железным богам. Но два этих понятия одновременно не укладывались в голове. Невообразимо считать семейное горе хотя бы в дальнем приближении справедливым.

Новость об этом убийстве была первым воспоминанием из детства; помнилось, как отец заколачивает двери дома, как мать с пепельным лицом молится на коленях посреди кухни, но не плачет. И Кариллон, в ее три или четыре годика – бегает и играет. Эладору приводил в негодование смех сестры, неуместный в час такой страшной беды. Эладора, конечно, сама толком не разумела, что там случилось, – неделями верила, будто поубивали всех людей в Гвердоне, а может, вообще во всем мире, и за оградой усадьбы больше не встретишь совсем никого.

Прошли годы, ее страхи приняли вид грабителей и наемных душегубов. С кинжалами наперевес они залезали в окно и забивали ее до смерти. Нынешние же страхи приняли новую форму, форму бесформенного. Веретенщика, состоящего из тьмы и острых зубов.

Впрочем, кто ей мешает уехать домой? Назад к матери. Сбежать к родному теплу старого поместья.

На сей раз она верно представляла опасность, понимала, что ей грозит. Черные Железные боги и орда веретенщиков, их войско. Уличные бои между церковью и жестокими сальниками, и еще боги знают кем в придачу. И за всем этим и надо всем простирала крылья Божья война. Возможно – а профессор Онгент сказал бы «неизбежно», – какое-нибудь агрессивное заморское божество достанет до города, и реальность истает под чудовищным, пристальным взглядом с небес. Но что хорошего в понимании беды, если нельзя ничего поделать, ничем помочь?

– Так, лады, – сказала Алина. Они добрались до развилки туннелей. Воздух из прохода по левую руку значительно гаже, и уклон уходил вниз заметно круче. – В отсутствие божественного откровения ничего лучше я не придумала, кроме как спуститься обратно, в край говна и падали, и поймать нового упыриного старца. Не знаю, станет ли этот зверинец меня слушать, особенно когда одного убили, стоило ему подняться. Короче, мне надо вернуться.

На лице Эладоры, очевидно, проступил ужас, потому как Алина расхохоталась.

– Нет, тебя я с собой не беру. Вопрос: куда тебя девать? – Алина задумчиво потарабанила по рукояти меча и, похоже, пришла к решению. – Ладно, сюда.

Направо, вверх и вверх – длинный, изматывающий подъем по крутым ступеням, вившимся сквозь скальную толщу. Эладора давным-давно потеряла ориентир, в каком месте города они могут быть, но взбирались они так долго, что наверняка проникли внутрь одного из великих гвердонских холмов, Замкового холма или Священного. Лестницу перегородила другая укрепленная дверь, запертая и под защитой оберегов. К ней у Алины нашелся ключ. Взвизгнули ржавые петли.

– Куда мы идем? – сумела спросить Эладора. Во рту у нее суше, чем в пыльных туннелях.

Алина вывела ее в один подвал, а оттуда они поднялись, невероятно – в лавку одежды. За большими стеклянными окнами, как и другими, разбитыми и заколоченными, по-прежнему стояла ночь. Они пробродили в туннелях весь день. На столах ворохом лежали ткани, в ряд стояли швейные машины, нарядные лавочные манекены в этот час глядели зловеще. Они напомнили Эладоре книжку, которую она читала в детстве, пока не отобрала мать, так как такие истории не способствовали духовному подъему сафидиста. В одном рассказе мелкие гоблины забирались ночами в мастерскую сапожника и тачали для него башмаки. Она вдруг забоялась потревожить гоблинов-портных, представила, как они тычут в нее острые иглы и ножницы. Душат швейными нитками.

Алина зашла в одну дверь и почти немедленно вышла.

– Здесь его нет. Должно быть, пошел к Синтеру. – Она окинула взглядом лавку. – Хочешь новую одежду? Хватай, что нужно, только свалить бы нам побыстрее. – Она встала к витрине, незаметно наблюдая за пустой улицей.

– Платить не будем?

– Я знаю владельца, – сказала Алина. – Боги нижние, владелец – не просто мой знакомый. Он – один из невидимых винтиков церкви. Работает на Синтера – того, кого мы идем повидать. Лавка – всего лишь вывеска, а по сути это церковная, выходит, собственность. Освященная земля.

Эладора в панике заозиралась, не в силах выбрать. Кожанка и уличные шмотки, взятые у Джери, лучше подходят для беготни по туннелям и закоулкам, чем здешние наряды. Она прошла мимо кружев – серьезной ученой не интересна показушная мишура – и схватила новую академическую мантию. Алина запихнула накидку в сумку и передала ей.

– Пошли.

Вышли на улицу. Куда-то над Долом Блестки, высоко на отроге Священного холма. До Университетского квартала отсюда не больше трех-четырех улиц, подумала Эладора, несколько сотен шагов до улицы Желаний – но ни старых построек, ни магазинов ей не узнать. Далеко в направлении залива слышится шум. Над кварталом Алхимиков в небе собирается зарево.

– Синтер – жрец из Хранителей. Конечно, богослужения перед паствой он не проводит, если некому наложить епитимью в виде перелома ноги. Он заведует сетью шпионов, грязными делишками, розысками. Мною тоже пытался заведовать, когда со святыми у них стало туго. Но он за нас, добро? – Алина словно пыталась уговорить саму себя.

Торопясь, Алина пересекла пару малолюдных проулков и вышла к очередной двери. Высокий мужчина впустил их, подозрительно присматриваясь к Эладоре. Он напомнил Болинда – та же дородность, та же внушительная сила. Но Болинд оказался веретенщиком в чужом обличье, поэтому сходство не располагало к спокойствию.

Наверху, в комнате побольше, сидели другие, двое мужчин и две женщины. Окна забраны ставнями, в воздухе сизо от дыма. На столе рядом с одной из дам – пистолет.

– Хрена себе! – воскликнул один из мужчин. – Это же она. – Он смотрел не на Алину, а на Эладору, и казался напуган.

– Нет, не она, – отрезал другой. – Это помощница Онгента, Даттин. – Этого Эладора опознала – лысый, сломанный нос, блестящие глазки, – это он следил за профессорским кабинетом, соглядатай Хранителей. Он махнул им перевязанной кистью. – Заходи, Алина. Мы тут гибель богов обсуждаем.

Кари проснулась, на сей раз ленивая и томная. Обычно она резво подскакивала, но теперь по-кошачьи потянулась в полудремоте. Ногой задела Мирена, тот заворчал и перевернулся в постели. Она откинулась на спину, просунула руку – захотелось его погладить. Улыбнулась, вспоминая ночь. Телепортация опять заставила пережить странную близость с Миреном, вневременное чувство единства, которое она отчаянно пыталась обрести вновь, стоило им возникнуть в месте, куда он их перенес. У нее не вышло повторить именно то чувство, но сама попытка доставила большое удовольствие обоим.

Внизу гремело веселье. Подбешивало то, как Шпат не щадил себя в гильдии алхимиков, но подвиг его окупился. Он доказал, что готов сражаться за Братство. Хейнрейл так не поступал никогда. Наверно, если бы она вслушалась в колокольный звон, позволила бы Черным Железным богам пронести по неспокойному городу свое сознание, то увидела бы, как воры по одиночке, по двое-трое пробираются к Мойке. Присягнуть на верность новому повелителю подполья, единственному, кто может защитить их от идущих по следу сальников. Она вспомнила, как лыбилось хорье рыло Хейнрейла, когда он срывал кулон матери с ее шеи.

Долго Хейнрейлу не пролыбиться. Падение прежнего мастера она увидит с каждой городской церкви.

Кари не хотелось покидать теплую постель, но охота присоединиться к празднующим внизу. Она перекатилась, взглянула на лицо спящего Мирена. Теперь оно мягче, моложе. Интересно, что ближе к истине – невинное лицо спящего мальчишки или неслышный смертоносный телохранитель, каким он становился у отца в подчинении. Или истина в другом, и ее отблеск падал на нее, когда он уносил ее через город – осязаемое воплощение ее видений.

Какой-то кусок в ее голове кричал – беги, держись от него подальше, но связь между ними нельзя отрицать, родство, о котором она без понятия. И надо беречь энергию для грядущих боев. Поэтому хватит раздумий, сказала она себе, расслабься и радуйся.

Рука сползла по его боку. Она откинула одеяло, лунный свет засиял на обнаженных телах. Она перекинула через него ногу и…

В горло впечаталась его рука, отшвыривая ее. Она поперхнулась и свалилась с кровати. Промельк, и он стоит у постели, глаза разгораются гневом.

– Что ты делаешь? – прошипел он. Его взгляд метнулся к ножам, заботливо уложенным возле кучи-малы их одежды.

– Я еще хотела, – просипела Кари, потирая шею. Однозначно, будет синяк. – Е-мое, больно.

– Ну так не надо меня трогать, – сказал Мирен. Он взял штаны, стал одеваться.

– Середина ночи, куда ты собрался?

– Отец здесь. – С этими словами Мирен вышел за дверь, ножи исчезли в его рукавах, как по волшебству.

Кари завернулась в одеяло и опять улеглась, дрожа от злости. Она распалилась на Мирена, но злилась заодно и на себя, непонятно за что. Сердитая, растерянная, полная неугомонных порывов. Она поворочалась, поворочалась снова, встала, напялила часть одежды, заперла дверь, вернулась в постель. И снова встала: вспомнила, что по прибытии захватила бутылку – отметить успешное освобождение Онгента. Дрянное винцо, но с третьего-четвертого доброго глотка вкус начал выправляться.

Она могла бы спуститься и влиться в пьянку, найти Шпата с Крысом, праздновать с ними. Слушать, как Шпат клянется, что действовал наобум и вообще вечно сам не понимает, что делает, пока все уже не готово. Да, это правда, но она не меняла того факта, что у друга талант заводить друзей и вдохновлять остальных на поступки. Он мог выручить воров из сострадания, а не по расчету, но поступил правильно по обеим меркам. Так ему бы и высказал Крыс, со своим вечным сторонним взглядом. Замечая то, что упускают другие, Крыс однажды увидал и ее, подобрал на улице, где она бедствовала без гроша и совершенно одна.

И Крысу не нравится Мирен. Она подняла тост за друга, чествуя его проницательность, и почесывала шею.

До нее дошло, чего она выжидает на самом-то деле. Ждет оборота часов, той временно́й отсечки, когда по городу зазвонят в колокола. Тогда она проследит за Миреном и Онгентом, если захочет, или поищет Хейнрейла, или Рошу, гильдмистрессу алхимиков. Есть ли где-нибудь настоящая Роша, Роша из плоти и крови, оригинал того воскового отпечатка, который свалился с крыши? Она что, сумела превратить себя в сальника? Или превратилась в изложницу и теперь штампует свои бесконечные копии? Мысль о Роше переплелась с мыслями о колоколах – кто она, тело, упавшее с крыши, или нечеловеческое создание холодного металла, мерзкое и чужое, проецирующее себя в мир сквозь человечью маску?

Ей самой, осознала Кари, хочется выйти из тела и встать вровень с богами. Теми самыми богами, кто залил улицы потоками крови, кто сотворил веретенщиков. Кто до сих пор жаждет крови и жертв, даже будучи в усеченной, ограниченной форме.

Колокола начали перезвон.

Она наспех соскочила с постели, едва не упав, наглухо захлопнула окно. Обернула скинутое одеяло вокруг головы – заслониться от шума. Цеплялась за половицы, за ножки кровати, лишь бы удержаться, врыться в землю, посадить душу на якорь, чтобы ее не сорвали, не зашвырнули в небеса, перекидывая от звонницы к звоннице, не скоблили и не драли холодными пальцами черного железа.

КРОВЬ МОЕЙ КРОВИ ПРЕДВЕСТНИЦА ВОЗВРАЩЕНИЯ НАШЕГО РОДНОЕ ДИТЯ

– Прочь, – заорала она, верней, попыталась крикнуть. Во рту горячая рвота, череп в тисках. Сокрушительная паника – мгновенное видение: люди с кирками, вырубка камня. Церковь Нищего Праведника в окружении лесов-эшафотов. Колокол – бог, – и его опускают на землю.

Вспышка. Круг во тьме. Врата. И за ними бурлит море хаоса. Орда веретенщиков, тысячи, и они тянутся к ней.

– На хер, суки!

Час отбил. Грохот кувалд в голове сменился грохотом в дверь.

– Кари? – зовет Крыс. – Открой, срочно!

– Сейчас, секунду.

– Ты нужна Шпату. Идем скорее.

Таммур негромким вкрадчивым тоном объяснял ей, как важен им Шпат – и как шатко их положение. Как он рискнул всем, поставив против Хейнрейла. По его манере речи можно было представить Шпата призовым скакуном, внезапно охромевшим. Или судном, нуждавшимся в починке. Они отыскали Шпата, когда заметили, что его нет на пирушке. Оказалось, он потерял сознание у себя в комнате и едва дышал. Сперва его сочли мертвым, но подоспел Крыс и расслышал тонкий скрип одного сокращавшегося легкого. Время терять нельзя.

Онгент ковырялся с проводками и кисточками, рисовал круги и сторожевые руны на полу помывочной, которую они захватили в целях, как он выразился, второго опыта. Как дурак, он сиял от радости – неужели они в старой семинарии, в кабинете, и никакого раздрая последних пяти дней не было и в помине? Мирен в своем углу не глядел на Кари, почти полностью скрытый тенью – ни намека на две ночи в одной постели. Отцу он, однако, рассказал, догадалась она по некоторым грязноватым замечаниям Онгента.

Крыс метался в тревоге. Борется с тягой удрать, решила Кари, но время от времени он со значением и не по-крысовски поводил головой, взгляд старел и наливался тяжестью, а в зрачках загорался пугающий свет. Он улизнул из комнаты пораньше, не желая торчать на самом волхвовании.

И Шпат задыхался на полу. Его правое легкое целиком стало известью, а левое каменело сейчас. Она слышала с каждым вдохом похрустывание, скребущий звук: бумажный кулек с песком волочат по булыжникам. Разговаривать трудно, но улыбку каменного человека он для Кари изобразил, когда она опустилась возле него на колени. Обхватила его ладонь, наклонилась и зашептала на ухо:

– Поверь в меня, ладно? Не в богов, не в профессора. Я здесь главная. Сейчас я заправляю представлением. – Его рука немного, бережно сжалась – превозмогая боль, он боялся сломать ей кости. Она выпрямилась, повернулась к Онгенту. – Готовы?

Профессор указал ей на точку в середине расчерченной схемы. Кари спросила:

– Мне на колени… или сесть, или?..

– На коленях будет слишком похоже на мольбу. Мы подступаем к Черным Железным богам не преклоняясь, но подкрадываясь, мы воры, собираемся умыкнуть их силу и распорядиться ею по-своему. Верно? Я думаю, лучше всего будет просто встать. Если тебе не станет дурно, а в таком случае – ах, спасибо, малыш. – Мирен передвинулся и встал рядом с ней, готовый поймать – его ноги четко переступили через руны, не нарушив рисунка. Кари состроила сердитую гримасу, но спорить не стала. Сам Мирен остался безучастен.

– Хорошо. Кариллон, нам предстоит ровно такое же колдовское воззвание, как и на той неделе, когда мы ставили опыт. Вспоминаешь?

– Ага. У вас еще был череп. Его разнесло на части.

– В нынешнем доработанном эксперименте я буду и взывать, и собирать энергию. Заклинание облегчит тебе доступ к накопленной потусторонней мощи дремлющих Черных богов, а также установит связь со мной. Я смогу перенаправить текущую сквозь тебя силу в наведенные мною чары – в данном случае в заклинание исцеления. Врачующие чары крайне неплодотворны и редко обеспечивают длительную пользу, но на этот раз мы должны зачерпнуть из источника неизмеримо более могущественного, чем все, что способен собрать я один.

– А если там окажется слишком много?

Профессор постучал себя по лбу.

– Как и тогда, череп разлетится на части. – Он закатал рукава. – Приступим.

– Стой. – Это прошептал Шпат. – Кари…

Она опять опустилась на колени. Говорить ему неимоверно тяжко. Приходится вдыхать перед каждым словом, продавливать сквозь застывшие губы и глотку.

– Вылечи… яд. Не… камень. Не… заходи… слишком.

– Но если получится тебя совсем…

– Я… каменный. Не… хочу… умирать… зря. – Последнее усилие забрало у него чересчур много. Левый глаз затрепетал, закрываясь. Правый просвечивал сквозь мутный каменный налет.

Кари поднялась и заняла место на схеме. Неплохо бы Крысу вернуться назад. Сделала глубокий вдох.

– Ладно. За дело.