– Давай! Поднажми! – Крыс, спорхнув с крыши, подскочил к Шпату. Правая нога каменного человека уже не выдерживала его веса, и Крыс помог ему опереться. – Тебя порезали, – добавил он, глядя на глубокую рану на груди Шпата.

– Это ни о чем. – Кровотечение почти прекратилось. На красном белели крошечные осколочки камня. Скоро поврежденная плоть окаменеет совсем. Естественно, если пробито легкое, то оно уйдет целиком. Шпату приходилось взирать на это философски – яд по-любому прикончит его через несколько дней.

Парой они поковыляли под гору, торопясь, как могли, по крутым узким спускам в сторону бухты. Сюда долетал шум и гиканье освобожденных воров, несущихся по улицам к Мойке, чтобы раствориться там безымянными. За ними, как порванные цепи, тянулся след алхимической пены.

Друзья вышли на мол. Вокруг сгустились сумерки, делая прогулку над водой опасной. Шпат осторожно придвинулся к краю, помня о коварной пучине. Крыс вытащил из-под кучи рванья фонарь, зажег его и помахал, выписав в воздухе вертлявый узор. Ему ответили верным отзывом с одной из лодок в заливе.

Шпат пошатнулся, оперся о литой кабестан. Понятно, он должен стоять на ногах, двигаться, не то ногу сведет опять, но он слишком вымотался. Адреналин тяжелел свинцом в его жилах.

– Я видел, что ты совершил, – сказал Крыс. – Эту историю не перестанут рассказывать годами.

– А что еще я мог?

Крыс пожал плечами.

– Большинство народу просто взяли бы и ушли. Сказав: ну да, иногда случается страшная херня. Я-то трупоед, покорность судьбе у меня в крови, так? Но… – Упырь облизнул зубы и протянул Шпату руку, пожать его ладонь. – Но ты поступил храбро. И глупо. В основном храбро.

Шпат ответил на рукопожатие, стараясь сильно не стискивать. Он едва чувствовал давление пальцев Крыса и не смог бы отличить на ощупь чешуйчатую, когтистую лапу упыря от нежной женской руки.

– С меня причитается Кари. Ей со всех причитается. Ты не видел, она-то хоть выбралась?

– Айе. – Казалось, Крыс собирается что-то добавить насчет Кари, Мирена и сотворенного мальчишкой буквально чуда, но нарастающий шум алхимического двигателя сделал разговор невозможным. Моторный катер подошел к молу.

У штурвала внук Угрюмой Мамули, Йон. Он одолжил лодку на утилизационной площадке, твердо заверив, что ее не успеют хватиться. На борту трое воров, парни Таммура, и там же, сгорбленный под одеялом, с блестящими от восторга глазами, сидел старик, наверняка бывший профессором Онгентом.

И ни Кари, ни Мирена. Если бы дела шли по плану, они тоже были бы здесь.

Шпат плюхнулся на борт, едва не перевернув катер. Один из воров крикнул ему ползти на середину, но трогать каменного человека не отважился. Шпат подтянулся, устраиваясь около профессора Онгента. Взревел двигатель, и они устремились в бухту.

– Должно быть, ты Шпат, – проорал Онгент Шпату в ухо. – Кариллон о тебе говорила! Очень рад тебя встретить!

Шпат кивнул, не зная, что сказать. Онгент работает с Джери, ловцом воров, и, скорее всего, тот рассказал о каменном человеке малость поболее, чем Кари. Кари-то знала, когда надо помалкивать.

– Мирен объяснил твою беду. Задача обещает быть увлекательной! – продолжал Онгент. – Прикладная тавматургия! Ты когда-нибудь читал «Трансактный анализ Кхебешского гримуара»?

Лодка скользила по темной воде, неразличимая без зажженных огней. Никаких признаков погони – ни из квартала Алхимиков, ни городской стражи. Им везло, не пришлось разворачивать краденое оружие, спрятанное на катере под брезентом. Йон правил лодку поперек залива, наметив для высадки утилизационную площадку Дредгера на приморской оконечности Мойки, левее шпиля Святого Шторма.

На подходе к берегу в них уперся луч прожектора. Дюжина вооруженных личностей поджидала их на причале, темные силуэты на фоне ослепительного света. Лиц не разглядеть, но стоявший в центре был нечеловечески объемист в броне защитного костюма. Дредгер, хозяин цехов сбора сырья.

– Это моя лодка, Йон, – оповестил он. – Бережно пришвартуй ее, а потом я отрежу твои гадские пальцы, ворюга. – Йон побледнел, оглянулся на Шпата за указаниями. Дредгер поигрывал алхимической пушкой, весьма сгодившейся бы и военному кораблю.

– Рискни умотать. Я эту хрень давно собирался испробовать.

Йон замешкался в нерешительности. Катер покачивало вверх-вниз в нескольких футах от пристани.

– Не знаю, мужики, на кого вы пашете, на Таммура или Хейнрейла, – продолжал Дредгер, – и мне один хрен. Всех вас в бочку черного щелока. Будете служить тому боссу, который купит вам новую шкуру.

Один из Дредгеровых людей показал на Шпата и что-то тихо произнес. Отсюда его не расслышать, но ясно одно – каменного человека он узнал.

– Эй, ты, сзади! А ну встал. Вставай, я сказал!

Шпат встал. Ствол пушки Дредгера сдвинулся. Теперь она метила ему прямо в грудь.

– Значит, во как! Сынок вернулся! Не переживай, старая камера тебя уже заждалась. Йон, если с тобой на лодке есть и другая, та беглая девчонка, то, может, мы оставим тебе один большой палец.

– Ах! – Онгент, кряхтя, поднялся на ноги и неторопливо выдвинулся вперед. – Господин Дредгер, не так ли? У нас с вами есть общий друг. Я Алоизиус Онгент, профессор истории. Как я понимаю, мы оба сотрудничаем с господином Тафсоном. Можно с вами перекинуться словом?

Дредгер махнул рукой. Йон подвел лодку вплотную, и двое Дредгеровых подручных вышли вперед, готовые снять профессора и переместить его на причал. Онгент шаркнул было к поручню, но оступился и повалился на одного из людей Таммура. Со своего места Шпат увидел, как профессор сорвал что-то с пояса вора, скрыв свою ловкость рук от Дредгера. Шпат не пошевелился, сознавая направленное на него дуло. Судя по калибру, оружие его убьет, даже такого, какой он сейчас.

Профессора вынули из лодки. Старичок казался нелепо мелким и чахлым рядом с бронированной горой – Дредгером. Ветхой деревянной лачугой возле пыхтящего дымом завода. Шпат снова уловил имя Тафсона и негромкое упоминание про деньги. Похоже, он пытается Дредгера подкупить. За меньший косяк сработало бы, но тут не получится. Дредгер возмутился, начал отпихивать от себя профессора – и Онгент обрел проворность, резко отступил в сторону и вскользь сунул нож между защитным костюмом Дредгера и патрубком, сбегавшим по его поверхности.

В этом змеином броске Шпат впервые признал настоящее семейное сходство Мирена с Онгентом.

Профессор не перерезал трубку, но повернул нож, приподнимая ее напоказ, готовую обрубиться при малейшем нажатии. Когда один из Дредгеровых бойцов двинулся к ним, Онгент воздел руку, сведя кулак в заклинательном жесте – воздух внезапно задрожал, зашелестел волшебством, – и громила застыл на полушаге, выкатив в ужасе зенки. Заклятье пригвоздило его к месту.

– Нет, – сказал Онгент. – Уверяю, мы компенсируем прокат вашего суденышка. Собственно, мы уже закончили и возвращаем его обратно. Как видите, невредимым. – Не разжимая кисть, он махнул в сторону лодки, показывая, что Шпату и остальным пора немедля высаживаться. Йон с ворами встрепенулись от направленного на них пылающего кулака. – Идемте, джентльмены. Поторопитесь.

Нож на шейном патрубке Дредгера не колыхнулся.

Дредгер издал булькающий звук – похоже, он умирал, и Шпат решил, что рука профессора в темноте промахнулась и отсекла что-то жизненно важное. Потом до него дошло, что так алхимик смеялся.

– Хер с ним, – сказал Дредгер. – Передай Тафсону, пусть выставит счет. Валите на берег.

Сдает назад, стараясь не потерять лицо. Шпат позволил себе помечтать, как Хейнрейл идет на подобную уступку, дабы предотвратить раскол Братства, но, скорее всего, ушлая сволочь будет цепляться за власть, пока может. Впрочем, это завтрашняя проблема, поэтому он сосредоточился на том, чтобы вылезти из катера, не опрокинув всю посудину. Правая нога уже полностью недвижима, также прихватило и левое плечо. В итоге он оставил на причале отпечаток правой ладони: пока выползал, промял пальцами смолистое покрытие. Неуловимого шустряка из него не выйдет. Отпечаток тут же стал заполняться дождевой водой.

Онгент по новой завел свою чудаковатую академическую шарманку, болтая с Дредгером, будто и не держал у его глотки нож, а его бойца не сковал невидимыми цепями.

Шпат подошел к нему и забрал у Дредгера пушку.

– В прошлом, сэр, Братство вело с вами дела, и, по-моему, никому из нас не хочется менять былые договоренности. Как предлагал профессор, мы заплатим за прокат вашей лодки и уйдем отсюда пешком, не причинив неудобств. Устраивает?

Окуляры Дредгера щелкали и жужжали, пока он изучающе рассматривал каменного человека.

– Пацан, да ты идти-то не можешь. Завтра твое слово не будет весить ничего.

– Оно весит сегодня. – Шпат извлек из ружья алхимический заряд: небольшую стеклянную капсулу с флогистоном, заключенную в люльку из дерева и увитую рунами подавления. Он вручил оружие и патрон Дредгеру – показать уважение, – и похромал через рабочую площадку к ночным улицам Мойки.

Они шагали назад, в район многоэтажек, который стал штаб-квартирой той странной штуки, где Шпат стоял во главе, как ты эту штуку ни назови. Осколок Братства, памятник Иджевым идеалам, укрытие от городского хаоса. Да хоть непрерывные поминки по Холерному Рыцарю. Шпат медленно брел по переулкам, подтягивал отказавшую ногу и останавливался каждые пять минут передохнуть или перемолвиться с тем или иным сподвижником.

Крыс мотался туда и обратно, разнося послания Таммура и других воров. Он гонял по крышам и успевал обернуться за ничтожное время. Большинство тех, кто избежал чанов для сала, движутся сюда, пополнять ряды сторонников Шпата. Некоторые приспешники Хейнрейла поменяли сторону – со Шпатом им нечего было надеяться на выгоду, значит, они решили, что в воздухе запахло переменами. А там воняло, как серными осадками с Колокольной Скалы.

Опять вернулся Крыс и сообщил, что Кари пришла вперед них. Что Мирен вынес ее из опасности. Доставляя весть, Крыс рычал, ясно выражал мнение о новом хахале Кари. Шпат вдруг почувствовал неожиданный укол ревности. Одиночество убивает каменных людей быстрее хвори. Сводит с ума, когда нельзя прикоснуться, ощутить, как прикоснулись к тебе. Ты перестаешь предупреждать других и увечишься. Или едешь на остров, или просто сдаешься и бредешь в океан. Близость в любом ее виде – вот еще одна вещь, отнятая у него болезнью, часть жизни, сломанная этой чумой.

Кари, со своим странным сочетанием самовлюбленного безрассудства и доброты, его не боялась. Не важно, как часто он или город напоминали ей, что с ним надо обращаться как с ходячей инфекцией, каменным раком, способным ее погубить, она настойчиво относилась к нему как к другу. Он прикинул, насколько связь с колоколами, с Черными Железными богами, объясняла ее странности. Грезы наяву – дело новое, но не сосчитать число бессонных ночей, когда он расхаживал по комнате, слушая ее плач среди беспокойных снов.

Он не осмеливался ее обнять – пускай она каменной хвори не боялась, но Шпат давно поклялся не передавать свое проклятие ни одной живой душе, если это в его силах; даже взыскивая или вымогая для Братства, он был осторожен, можно сказать, заботлив с теми, кому угрожал. Если он наносил побои – а это приходилось делать редко, учитывая его силу, – то всегда тщательно избегал контакта своей каменной шкуры с открытыми ранами. Он не обнял Кари ни разу. А может, подумалось ему, и стоило.

Он впитывал боль ревности и потерь и лелеял эту боль, пока шел. По крайней мере, сердце его еще не закаменело.

Они вышли на берег канала и повернули налево, спускаясь вдоль стоячих вод к гавани. Миновали почерневший остов барки Угрюмой Мамули. Могилу Холерного Рыцаря.

Видимо, приманившись на думы о Кари, Онгент поравнялся со Шпатом. Улыбался, будто вышел на запланированную прогулку, в антропологическую экспедицию – узнать, как там живется другой половине города. Шаркал в своем халате, как дряхлый старикан, забывчивый дедуля, улизнувший из-под присмотра. По улице Желаний и тому, как Онгент управился с Дредгером, ясно – он куда больше, чем бесхитростный ученый. Однако растущая боль в груди напоминала Шпату, что он по-прежнему хочет жить, а для этого ему необходимо профессорское колдовство.

– Что ж, – произнес Онгент, – это меня воодушевило, если позволишь так выразиться. Как думаешь, сколь долго воровская гильдия сможет уберегать нас от алхимиков?

– Недолго. И она называется Братство. – В заурядном случае можно было бы затихариться, залечь на дно на Мойке, Могильнике или в другом бедняцком квартале. Там сколько угодно схронов и потайных мест, полно приверженцев и сочувствующих, которые помогут укрыться. Но сейчас, когда Братство поделено между лагерями Шпата и Хейнрейла, вероятней всего, что сальники уже взяли след. Адское пекло, да может, они сейчас подойдут к дому и увидят, как тот сверкает от свечек!

– Что ж, – произнес Онгент, – тогда за дело! Мне сказали, что алкагеста уже недостаточно для лечения твоего… недуга. – Профессор неопределенно махнул рукой на прихваченное известью плечо Шпата. – И что юная Кариллон вызвала меня добровольцем поспособствовать применению чар. Это знак того, как она тебя ценит, мой мальчик! Она сбежала из моего дома и понеслась прямиком к тебе – хотелось бы, чтоб она сразу попросила меня о помощи, а не, хм, ускоряла события до такой степени. Впрочем, пускай! Оставим прошлое в прошлом.

– Правильно, – сказал Шпат, отклоняя себя и профессора от кучи рэптекинова помета, которую Онгент, по всей видимости, не заметил.

– Ой! Ах! Спасибо! Так вот, за мою карьеру меня посещали мысли, громадная уйма мыслей, если честно, на тему концентрации божественной силы через тавматургические структуры, и я уверен, это осуществимо, по крайней мере в теории. Однако существует весьма значительный риск. Рискует она, ты – и я сам. Ты знаком – предположил бы, что нет, не клевеща на твою образованность, – с теорией форм?

Шпат ходил в превосходную – и дорогую – школу по настоянию матери, пока они жили на Боровом тупике.

– Боги обладают большей силой, нежели смертные способны вместить, а у Кари прямой выход к Черным Железным богам. Вы надеетесь отвести небольшую часть божьей мощи через этот канал и с ее помощью меня вылечить. – Он оборвал себя. – Никто не заставляет вас в это ввязываться, поймите. Если вы уйдете сейчас, я вас отпущу. Вот вам мое слово.

Онгент возбужденно всплеснул руками.

– Чепуха! Я не променяю этого на весь белый свет. Намечается захватывающая история! Тем не менее… не оказал бы ты, скажем так, любезность?

– Продолжайте.

– Если мы все останемся живы, мне бы хотелось продолжить работу с Кариллон. Ее дар открывает неповторимый путь к изучению городской истории. Я опасаюсь, что ее привычка исчезать, сбегать, вместо того чтобы преодолевать неприятные или трудные обстоятельства, возобладает вновь. А тебя она послушается, если ты попросишь ее мне поверить.

Не успел Шпат ответить, как их обнаружили. Беглые воры, на радостях, что живы, что избежали перетопки на сало, смеясь, закружились вокруг. Толпа понесла их к теплому огоньку. В ладонь Шпата вложили бутылку. Его бы несли на плечах, когда б сумели поднять. Взамен вихрь увлек его в большой подвальный зал в их ночлежке. Онгент затерялся в толпе, его сменил Таммур, взволнованный и потный средь гула, все пытался что-то сказать о сдвигах в мире городского дна. Поддержка потекла рекой к сыну Иджа, единственному человеку, вставшему наперекор алхимикам, наперекор их самовластью.

Таммур подбивал Шпата обратиться с речью к народу, но он не мог. Людей слишком много, но хуже того, он чувствовал себя от них отделенным. Будто они мимолетны, создания из паутинки и воздуха, не чета ему. С другими людьми у него нет ничего общего, и они восприняли его поступки отчаяния, его извращенную жажду погибнуть, как нечто совершенно иное, как вызов, как военный маневр. Во рту его скрипел гравий.

– Ты должен что-нибудь сказать, – понукал Таммур.

С предельным усилием Шпат встал. Заговорил. Слова пробивали плотину в его рту, хлопками вырывались наружу – в песке и глине. Он понятия не имел, о чем толкует, но слушали его с обожанием. Обожали его. Быль о том, как он возглавил налет на квартал Алхимиков, как освободил узников из клеток, уже стала легендой. Иджсон! Иджсон!

Он вяло похромал оттуда, когда в праздновании наступило затишье. По памяти нашел дорогу к себе в комнату. Глаза слезились, и во влаге попадались острые песчинки. Левый слезный проток обызвествился, – осознал он, – и левый глаз уже на подходе. Каждый раз, когда он моргал, то чувствовал, как пыль скребет белок и глазное яблоко начинает отвердевать под тонкой мраморной пленкой.

Здесь нет кровати. Он опустился на пол, пошарил, есть ли поблизости алкагест. Он выжмет шприц в уголок глаза и, быть может, сохранит зрение с той стороны.

Колет в груди, больно.