авным-давно жил в Египте купец по имени Шамс ад-Дин — один из лучших и самых честных купцов в стране. У Шамс ад-Дина было множество челяди, рабов и слуг и несметные богатства. Все купцы Египта признавали его старшинство, и на нем держалась вся торговля. Была у него также красивая и добродетельная жена, и они любили друг друга супружеской любовью, однако, хотя прожили вместе более сорока лет, Аллах не даровал им детей.

И вот сидел Шамс ад-Дин однажды у себя в лавке, наблюдая за купцами в торговом ряду. У всех купцов в лавках сновали сыновья: у этого — один, у того — двое, а у некоторых — еще больше. Дети помогали своим отцам, а некоторые чинно и важно, словно взрослые, сидели за прилавком. Была пятница, и, закрыв лавку, Шамс ад-Дин отправился в баню и совершил, как полагалось, пятничное омовение. Выйдя из бани, Шамс ад-Дин взял зеркало, взглянул на себя и воскликнул:

— Нет Бога, кроме Аллаха, а Мухаммад — его пророк!

А произнес он это потому, что вдруг заметил, как состарился. Когда он поглядел на свою бороду в зеркало, то увидел, что в ней черные волосы перемежались с седыми. Заметив это, он опечалился и вспомнил, что седина — знак приближающейся смерти.

Жена знала, когда обычно возвращается домой Шамс ад-Дин, она приготовила ужин и дожидалась его. Муж пришел, и она, как положено, встретила его словами: «Добро пожаловать в добрый час!»

— Никакого добра я не вижу, — ответил Шамс ад-Дин и сел.

Госпожа промолчала, только ужин подать велела. Когда кушания принесли, жена сказала:

— Отужинай, господин мой!

— Я не голоден, — пробормотал в ответ Шамс ад-Дин и, отодвинув блюда, отвернулся.

— Что с тобою, мой господин? — спросила жена ласково. — Отчего ты невесел, что огорчило тебя?

— Огорчает меня то, что я скоро умру, — сказал удрученно купец, — и потухнет очаг моего рода. Нет у нас детей, и некому будет даже вспомнить о нас.

Богобоязненная и благочестивая жена сказала ему:

— Молись Аллаху и проси его, быть может, он исполнит твое желание.

И они оба стали молиться, поститься, раздавать милостыню беднякам, поддерживать нуждающихся, и всевышний услышал их мольбы и наградил их потомством. Жена купца зачала, и, когда пришел срок родов, она разрешилась от бремени. Повитуха приняла здорового мальчика, который возвестил о своем появлении громким криком, прошептав ему в уши молитву, запеленала его и отдала матери. Мать прижала младенца к груди, накормила его, и он, насытившись, тут же уснул. Повитуха еще несколько дней оставалась у купца, хлопотала около роженицы, кормила ее сладкими мучными блюдами и ушла от них только на седьмой день. В этот день Шамс ад-Дин роздал милостыню бедным и вошел к супруге. Он поздравил ее с выздоровлением и сказал ей:

— Покажи мне сына, да хранит его тот, кто его нам послал!

Жена показала мужу мальчика дивной красоты. Хотя ему было лишь семь дней, он выглядел как годовалый ребенок. Глядя на сына, купец радовался и восхищался — мальчик лицом был подобен полной сияющей луне, а щечки его украшали две родинки.

— Как ты назвала его? — спросил купец.

— Если бы родилась девочка, я дала бы ей имя, — отвечала жена, — но у нас сын, сыновьям же имя дает отец.

А в те времена люди обычно нарекали своих детей по приметам. И вот однажды купец сидел в кругу друзей и советовался с ними, какое имя дать ребенку. Вдруг кто-то случайно произнес: «О мой господин Ала ад-Дин». Все сочли это добрым предзнаменованием и решили назвать младенца Ала ад-Дином Хозяином родинок.

Купец поручил сына попечению кормилицы, которая кормила дитя, купала и пеленала. Так прошло два года, мальчика отняли от груди, он подрос и стал ходить. Когда ребенку исполнилось семь лет, отец, чтобы уберечь сына от дурного глаза, велел не выпускать его из дому и запретил ему встречаться с людьми, пока он не достигнет совершеннолетия и у него не начнет расти борода, и поместил его в комнатке под домом, приставив к сыну слугу и служанку, которые ухаживали за ним: служанка готовила еду, а слуга подавал. Когда Ала ад-Дин достиг поры учения, его отец устроил по этому случаю большой пир. Он нанял учителя, который стал учить мальчика письму, чтению, Корану и разным наукам. Ала ад-Дин был смышленым отроком, в скором времени он постиг многие науки и приобрел различные познания. Ала ад-Дин по-прежнему жил в своей каморке под домом, служанка готовила ему, а слуга подавал пищу.

Однажды случилось так, что, убрав посуду после еды, слуга забыл запереть за собой дверь комнаты Ала ад-Дина. Воспользовавшись этим, мальчик вышел из каморки и пошел к матери, а в это время у нее сидели именитые женщины города и беседовали с ней. Когда к ним вошел юноша, томно покачиваясь, будто хмельной невольник, женщины поспешно закрыли свои лица и сказали хозяйке:

— Да накажет тебя Аллах, о госпожа, как ты позволила этому невольнику-чужестранцу войти к нам? Разве ты забыла, что стыд — основа благочестия?!

— Успокойтесь, — воскликнула мать Ала ад-Дина, — клянусь Аллахом, это мой родной сын, плоть от плоти моей, сын старшины купцов нашего города Шамс ад-Дина!

— Как же так? — удивились женщины. — Мы до сих пор не знали, что у вас есть сын.

— Да, это правда, — ответила жена Шамс ад-Дина. — Дело в том, что отец, оберегая ребенка от дурного глаза, до сих пор держит его в отдельной комнате под домом и никого к нему не допускает. Наверное, слуга забыл запереть дверь комнаты, и он воспользовался этим и пришел сюда. Мы решили держать его отдельно до его совершеннолетия, пока у него не начнет расти борода.

Услышав это, женщины бросились поздравлять хозяйку и благословлять ее.

А юноша, увидев у матери незнакомых женщин, удалился из ее покоев и стал бродить по дому. Потом он вышел на улицу и сел на лавку перед домом. В это время появились слуги, погоняя перед собой мула купца Шамс ад-Дина.

— Откуда взялся этот мул? — спросил слуг Ала ад-Дин.

— Мы довезли на нем твоего отца до его лавки на базаре, а потом вернулись домой, — ответили слуги.

— А чем занимается мой отец? — спросил мальчик.

— О, — воскликнули слуги, — твой отец — старейшина всех купцов Египта, и он, можно сказать, — глава всех арабов!

Услышав это, Ала ад-Дин пошел к матери и спросил ее:

— Матушка, чем занимается мой отец?

— Сын мой, — ответила она, — отец твой купец, старейшина всех купцов Египта и глава всех арабов. Он так богат и славен, что приказчики беспокоят его своими вопросами лишь тогда, когда продают товар ценою не меньше тысячи динаров. Всякий заезжий купец из дальних стран, будь он знатным или простолюдином, приходит на поклон к твоему отцу и подчиняется его воле; и никто из купцов нашей страны не решится отправиться в дальние края без согласия твоего отца. О сынок, Аллах всевышний одарил твоего отца несметными богатствами, которым нет числа.

— О матушка, — воскликнул Ала ад-Дин, — слава Аллаху за то, что мой отец глава всех купцов и арабов! Но скажи, почему меня посадили в каморку под домом и держат там в заточении?

— Сын мой, — отвечала мать, — мы держим тебя в дальней комнате лишь для того, чтобы уберечь от дурного глаза. Дурной глаз может быть причиной большой беды, и множество тех, кто сошел в могилу, просто сглазили.

Услышав слова матери, Ала ад-Дин задумался, а потом сказал:

— О матушка, разве можно избежать велений судьбы и противостоять желаниям рока? Того, что уготовано нам, не миновать. Разве оставит меня в живых тот, кто отнял жизнь у моего деда? Сегодня отец жив, но кто может поручиться, что он будет жив завтра и послезавтра? Если завтра отца не станет, как смогу я доказать, что я — Ала ад-Дин, сын главы купцов Шамс ад-Дина? Ведь никто не поверит мне и даже старцы скажут: «В жизни мы не слыхали, чтобы у Шамс ад-Дина был ребенок, не было у него ни сына, ни дочери». Тогда все добро моего отца перейдет в казну, и меня лишат всего. Ведь говорят — да благословит Аллах того, кто сказал это! — «Юноша умирает в тот час, когда он лишается богатства и когда чужие люди уводят его жен». Очень прошу тебя, матушка, поговори с отцом! Пусть он возьмет меня с собой в торговые ряды и откроет для меня лавку. Я сяду за прилавок, и отец научит меня искусству купли и продажи, умению сбывать и приобретать.

— Хорошо, сын мой, — ответила мать, — когда придет домой отец, я поговорю с ним.

Когда купец вернулся домой, он увидел, что сын его Ала ад-Дин сидит у матери.

— Кто выпустил мальчика? — спросил он жену.

— Муж мой, — ответила женщина, — не я выпустила сына и привела сюда. Слуги забыли закрыть двери его обители, и он, воспользовавшись этим случаем, вышел оттуда и пришел ко мне, а я сидела в то время с моими подругами.

Затем она передала мужу речи их сына. Поразмыслив хорошенько, купец согласился с его разумными доводами и сказал:

— Хорошо, Бог даст, завтра ты пойдешь со мной на рынок к нашим торговым рядам. Но знай, сын мой, что не легко стать купцом и постичь искусство торговли. Для этого нужно обладать многими знаниями, ученостью и учтивостью.

Согласие отца безмерно обрадовало Ала ад-Дина, он пошел в свою комнату и уснул.

Рано утром слуги разбудили Ала ад-Дина и повели в баню, омыли его, облачили в новую роскошную одежду, стоившую много денег, а затем привели обратно домой. В первый раз в жизни сел он за стол вместе с отцом. После завтрака отец вывел его, усадил на мула, сам сел на другого мула, и они направились на рынок. Увидев, что к рынку приближается глава купцов Шамс ад-Дин в сопровождении светлоликого юноши, сиявшего, словно полный месяц в небе, все оборачивались и глядели на них: ведь они не знали, что у купца есть сын.

И вот купцы и именитые горожане стали перешептываться:

— Смотрите на этого красавца-мальчика, который едет за нашим старшиной! А мы-то думали, что старшина человек пожилой и благочестивый, но, видно, он словно лук-пырей: снаружи белый, а сердцевина незрелая!

Один из старейшин, шейх Мухаммад Самсам, поспешно созвал купцов и сказал им:

— Мы не можем допустить, чтобы такой развратный человек оставался нашим старшиной.

Все согласились с его словами и разошлись по лавкам, не навестив Шамс ад-Дина. Раньше же, когда утром появлялся Шамс ад-Дин и садился за свой прилавок, староста рынка созывал всех купцов, и они, совершив молитву, отправлялись в лавку Шамс ад-Дина, читали там «Фатиху» перед началом торговли, обсуждали со старшиной купцов свои дела, а затем расходились по лавкам.

Но на этот раз, когда Шамс ад-Дин, как обычно, открыл лавку и сел за прилавок, никто из купцов не показывался. Не дождавшись никого, Шамс ад-Дин послал за старостой рынка и, когда тот пришел, спросил:

— Что случилось, почему купцы глаз не кажут, что заставило вас нарушить обычай?

— О причинах я не ведаю, — ответил староста, — знаю только, что сегодня купцы собрались и решили снять тебя с должности старшины и больше не читать «Фатиху» в твоей лавке.

— Отчего такое решение? — удивился Шамс ад-Дин.

— Да все из-за этого юноши, — ответил староста, — из-за этого красавца, что сидит рядом с тобой. Не совестно ли тебе? Ведь ты был нашим старшиной, ты человек почтенный и немолодой, и тебе не пристало предаваться недостойной страсти. Кто этот отрок? Может быть, он твой невольник или родич твоей жены?

Услышав слова старосты, Шамс ад-Дин в гневе крикнул:

— Молчи, да покарает Аллах тебя за твои дурные помыслы! Этот мальчик — мой сын.

— Как он может быть твоим сыном, — возразил староста, — когда всем известно, что у тебя не было и нет детей.

— Я воззвал к Аллаху, и он услышал мои молитвы, моя жена понесла и родила мне этого мальчика! Но я, опасаясь дурного глаза, скрыл его и растил сына в дальних покоях. Я намеревался не выпускать его из комнаты до совершеннолетия, пока у него не начнет расти борода. Но мать не согласилась на это и упросила меня открыть ему лавку, полную товаров, и научить нашего наследника искусству купли и продажи.

Услышав рассказ Шамс ад-Дина, староста в смущении пошел к купцам и поведал им об истинном положении дел. Все купцы встали и вместе со старостой отправились к Шамс ад-Дину, поклонились ему, прочитали «Фатиху» и поздравили с появлением сына. Затем они сказали:

— Сохрани Господь и корень, и побег! Но каждый из нас, даже бедняк, когда у него рождается ребенок, мальчик или девочка, созывает своих родных и близких, братьев и знакомых и угощает их хотя бы простой похлебкой. А ты ведь еще не сделал этого!

— Что ж, — сказал глава купцов, — вы правы, я обещаю устроить пир вам, а соберемся мы в загородном саду.

Утром Шамс ад-Дин позвал слуг и невольников и велел им привести в порядок большую и малую беседки в саду. Он послал туда множество ковров, разной утвари, посуды, барашков, масла, рису и все необходимое. Слуги приготовили кушания и накрыли два стола — один в большой беседке, другой — в малой. Затем сам глава купцов Шамс ад-Дин собрался и нарядился к приему гостей, собрал и сына Ала ад-Дина, и они вышли гостям навстречу.

— Сын мой, — обратился к Ала ад-Дину отец, — мы будем стоять здесь вместе, а когда начнут съезжаться гости, мужчин я проведу в большую беседку, а юношей и отроков ты веди в малую, там и посадишь их за угощение.

— Почему ты так надумал, отец? — спросил Ала ад-Дин. — Зачем нужно было накрывать два стола — один для мужчин, а другой для юношей?

— Знай, сын мой, — ответил Шамс ад-Дин, — причин этому немало. Одна из них в том, что юноши стыдятся есть в присутствии взрослых и не чувствуют себя свободно, а остальные ты поймешь в свое время.

Удовлетворившись ответом отца, Ала ад-Дин приготовился встречать гостей. Когда они стали прибывать, Шамс ад-Дин принимал мужчин, провожал в большую беседку и усаживал там за стол, а Ала ад-Дин встречал своих сверстников и усаживал их в малой беседке. Гости ели и пили, а слуги подносили все новые блюда и напитки. Наконец гости насытились, слуги зажгли благовония, и комнаты наполнились приятнейшими ароматами.

Мужчины сидели и беседовали о разных науках и делились друг с другом знаниями. Среди них был и некий купец по имени Махмуд Балхи. Он считался мусульманином, хотя в душе оставался безбожным огнепоклонником. Это Махмуд был известен своей распущенностью и сластолюбием. При виде красоты Ала ад-Дина Махмуда охватила пагубная страсть. Бросая украдкой взгляды на юношу, он томно вздыхал.

А этот Махмуд Балхи был одним из постоянных покупателей отца Ала ад-Дина. Он забирал у него оптом много тканей и других товаров, развозил по разным городам и странам и там выгодно распродавал.

Пока все сидевшие в большой беседке старцы и мужчины вели застольные разговоры, Махмуд Балхи под разными предлогами часто выходил и заглядывал в малую беседку, чтобы взглянуть на Ала ад-Дина. Из почтения к возрасту Махмуда юноши при его появлении вставали и почтительно кланялись. Вдруг Махмуд заметил, что Ала ад-Дин куда-то отлучился — а он вышел по нужде — и его нет среди юношей. Воспользовавшись случаем, купец подозвал знакомых гостей и сказал:

— Если вы уговорите Ала ад-Дина отправиться со мной в путешествие, я подарю каждому из вас дорогую одежду.

Сказав это, Махмуд вернулся в большую беседку к мужчинам, которые коротали время за разговором.

Тем временем Ала ад-Дин вернулся к своим гостям. Увидев молодого хозяина, все встали, окружили его и усадили на почетное место. Тут один из юношей, знакомый Махмуда Балхи, вдруг громко сказал, обращаясь к своему товарищу, молодому купцу:

— О Хасан, расскажи нам, как тебе удалось собрать столько денег, чтобы вести обширную торговлю?

— Когда я вырос и почувствовал, что становлюсь мужчиной, — ответил Хасан, как было условлено, — я обратился к отцу и попросил его помощи, чтобы начать торговлю. Отец ответил, что у него нет средств, но посоветовал мне обратиться к одному из купцов, занять у него денег и открыть свое дело, дабы научиться торговому ремеслу, искусству купли и продажи. Я пошел к тому купцу, взял у него взаймы тысячу динаров, купил на эти деньги тканей и других товаров и отправился в Дамаск. Там я продал все, что у меня было, и получил прибыль ровно в тысячу динаров. Затем я закупил в Дамаске новых товаров, повез их в другие страны и нажил много денег. С тех пор я не переставал покупать и продавать, и сейчас мой капитал достиг десяти тысяч динаров.

Рассказ Хасана оживил всех, и каждый из юношей стал рассказывать, как он жил и как стал купцом. Наконец очередь дошла до Ала ад-Дина, гости попросили и его тоже рассказать о себе.

— Я воспитывался и провел свои годы в особой комнате нашего дома, а вышел оттуда только в прошлую пятницу. Теперь же я по утрам ухожу в лавку, а вечером возвращаюсь домой. Вот и вся моя жизнь, — смущенно ответил Ала ад-Дин.

— О, — зашумели юноши, — тебя приучили сидеть дома и ты ничего не ведаешь о радостях странствий! А путешествовать могут только взрослые мужчины.

— Верно, у меня нет склонности к путешествиям, — ответил Ала ад-Дин, — и не вижу в них никакого удовольствия.

— Да этот Ала ад-Дин словно рыба, — сказал один юноша своим товарищам, — если вытащишь ее из пруда, она тут же испустит дух.

Затем, обращаясь к Ала ад-Дину, юноши воскликнули:

— Купцам и купеческим сыновьям славу приносят только странствия, в которые пускаются ради прибыли.

Услышав такие речи, Ала ад-Дин обиделся и рассердился, покинул своих гостей и, оседлав своего мула, поехал домой, обливаясь горькими слезами и с печалью на душе. Увидев сына расстроенным, с покрасневшими от слез глазами, мать спросила:

— Что с тобой случилось, сын мой, почему ты плачешь?

— Все купеческие дети издевались надо мной, — отвечал Ала ад-Дин, и смеялись надо мной, говоря: «Бесславны те сыновья купцов, что не решаются пуститься в путь, дабы заработать деньги».

— В чем же дело, — спросила мать, — не хочешь ли ты отправиться в путешествие?

— Хочу, — ответил Ала ад-Дин.

— В какую страну ты собираешься? — спросила мать.

— В Багдад, — решил Ала ад-Дин, — там купцы получают большую прибыль.

— Хорошо, поезжай, — сказала мать. — Твой отец, сын мой, очень богат, однако он не согласится снарядить для тебя торговый караван, я сделаю это на свои средства.

— О матушка, — воскликнул Ала ад-Дин, — лучшее благодеяние то, которое совершается вовремя! Хотя бы в виде милостыни сделай то, что ты пообещала мне.

Услышав мольбы своего сына, жена купца позвала слуг и послала их накупить тканей и других товаров. Она заплатила купцам сколько нужно, и они снарядили небольшой караван, нагрузив десять верблюдов тканями и другими товарами.

Сейчас мы рассказали о том, что сделали Ала ад-Дин и его мать, а теперь посмотрим, что делал в это время старейшина купцов, отец Ала ад-Дина, Шамс ад-Дин.

Когда гости разошлись, Шамс ад-Дин пошел за сыном. Не застав его в малой беседке, он обошел весь сад, но не нашел его. Тогда он начал расспрашивать слуг, и они рассказали, что Ала ад-Дин, покинув гостей, сел на мула и отправился домой. Шамс ад-Дин поспешно оседлал своего мула и поспешил в город. Подъехав к дому, купец увидел нагруженных верблюдов, готовых пуститься в дорогу. Он подошел к жене и спросил ее, что это за караван, и она поведала ему о том, что случилось с их сыном Ала ад-Дином и как посмеялись над ним купеческие сыновья.

— О сынок, — обратился тогда отец к Ала ад-Дину, — да спасет нас Аллах от чужбины, и, как говорил пророк, — да благословит его Аллах и приветствует! — счастлив муж, который довольствуется тем, что имеет на родине. Да и предки наши говорили: «Избегай странствий, даже если они приятны». Скажи мне, сынок, окончательно ли ты решился отправиться в путешествие, не откажешься ли от своего намерения?

— Нет, отец, — ответил Ала ад-Дин, — я непременно поеду в Багдад и поведу туда свой караван с товарами. И я не откажусь от своего намерения, даже если мне придется идти босым или в дервишском рубище, даже если надо будет ходить по миру и просить милостыню.

— Не говори так! — горестно воскликнул отец. — Я ведь не обижен судьбой и не бедняк, добра у меня много.

Тут Шамс ад-Дин приказал нагрузить еще сорок верблюдов тканями и другими товарами. И когда Ала ад-Дин Хозяин родинок взглянул на свой караван, он воскликнул:

— Ну, теперь у меня достаточно товаров, которые годятся для разных стран и городов!

Ала ад-Дину показали груз всех сорока верблюдов: тюки на них были запечатаны и на каждом из них указана стоимость — тысяча динаров.

— Сын мой, — сказал отец, — возьми сорок верблюдов и десять верблюдов, что подарила тебе мать, и отправляйся в путь, да защитит тебя всевышний Аллах! Но я беспокоюсь за тебя, и более всего меня страшат опасности, которые таит в себе лес под названием Львиная роща и ущелье, называемое Долиной собак. Лес и ущелье расположены рядом и лежат на твоем пути. Мало кому удается пройти через эти места живыми!

— Отчего же это, отец мой? — спросил Ала ад-Дин.

— Оттого, что там засел проклятый разбойник-бедуин по имени Аджлан со своей шайкой, — ответил отец.

— Того, что сулил Господь, изменить не дано. Если Аллах охранит меня, всякое зло будет бессильно, — воскликнул Ала ад-Дин, а затем поспешил со своим отцом на рынок, где торговали вьючными животными. По дороге они встретили погонщика верблюдов, который также направлялся туда. Увидев главу купцов Шамс ад-Дина с сыном, погонщик быстро соскочил с мула, подошел к Шамс ад-Дину и, поцеловав его руки, сказал:

— О господин мой, клянусь Аллахом, давно ты не навещал наш рынок, лишив нас своей милости!

— У каждого времени — свое дело, а у каждого дела — свое время, — ответил глава купцов. — Да благословит всевышний Аллах того, кто сказал:

Прочитав эти стихи, Шамс ад-Дин сказал погонщику:

— Мой сын искал как раз такого проводника и караванщика, как ты.

— Да хранит Аллах твоего сына! — молвил проводник.

Шамс ад-Дин нанял караванщика, сделал его своим доверенным и отдал ему сто динаров, чтобы тот оставил денег своим детям. Договорившись, они втроем отправились на рынок и купили шестьдесят мулов, много покрывал и других необходимых вещей. Они также купили множество свечей и других подарков на могилу святого шейха Абд ал-Кадира Гилянского. Взяв все покупки, Шамс ад-Дин и его сын Ала ад-Дин вместе с погонщиком отправились в мечеть к могиле Абд ал-Кадира Гилянского, возложили дары, зажгли свечи и помолились. Уходя из мечети, Шамс ад-Дин сказал Ала ад-Дину:

— Сын мой, ты покидаешь меня, и я поручаю тебя заботам этого человека. Он заменит тебе отца, поступай всегда так, как он подскажет.

Затем отец с сыном ушли домой и провели последнюю ночь вместе. Утром Шамс ад-Дин подозвал сына, дал ему десять динаров и сказал:

— Когда прибудешь в Багдад, сначала хорошенько присмотрись и, если товары окажутся в цене, продай, а если нет, то не продавай в убыток ничего, а пусти в дело вот эти динары.

Потом нагрузили всех верблюдов и мулов, простились, и Ала ад-Дин со своим караваном тронулся в путь и покинул город.

Тем временем, зная о том, что Ала ад-Дин собрался в дорогу, негодный купец из Балха Махмуд, забрав свои товары и снарядив караван, тоже направился в Багдад. Когда Ала ад-Дин вместе с отцом — а тот решил проводить сына до границ города — дошли до городских стен, то увидели, что Махмуд Балхи со своим караваном уже расположился на привал. Увидав Махмуда Балхи и узнав, что он тоже собрался в Багдад, отец Ала ад-Дина обрадовался, думая, что сыну будет легче в пути в обществе бывалого купца. А Махмуд Балхи когда-то брал у Шамс ад-Дина тысячу динаров в долг.

— О Махмуд, — обратился к нему старейшина купцов, — ты отдашь эту тысячу динаров моему сыну Ала ад-Дину, и надеюсь, что в мое отсутствие заменишь мальчику меня и будешь ему отцом.

Так присоединился Махмуд Балхи к каравану юного Ала ад-Дина, и они вместе отправились в путь. По дороге Махмуд Балхи уговорил повара Ала ад-Дина ничего не готовить и поручил своему слуге готовить пищу для Ала ад-Дина и его людей.

А у Махмуда Балхи было четыре дома: один в Каире, другой в Дамаске, третий в Алеппо, а четвертый в Багдаде.

Пройдя долины и пустыни, путешественники наконец добрались до Дамаска. Махмуд Балхи пошел к себе домой и послал слугу за Ала ад-Дином. Застав молодого купца за чтением, слуга подошел и стал целовать ему руки.

— Что тебе нужно? — спросил его Ала ад-Дин.

— Господин мой приветствует тебя и приглашает домой к себе, — ответил слуга.

— Подожди, я пойду посоветуюсь с Камал ад-Дином — так звали погонщика — нашим проводником, — ответил Ала ад-Дин и пошел к проводнику.

— Не ходи ты к нему, — сказал тот, и Ала ад-Дин отослал слугу и не пошел в дом Махмуда Балхи.

Через несколько дней караваны покинули Дамаск и двинулись все вместе в Алеппо. Прибыв в город, Махмуд Балхи отправился домой, как и в Дамаске, велел своим слугам накрыть на стол и пригласить Ала ад-Дина. Но Ала ад-Дин, посоветовавшись с погонщиком Камал ад-Дином, и на этот раз отказался и не пошел к Махмуду.

Из Алеппо купцы поехали в Багдад. После дневного перехода они сделали привал, и Махмуд Балхи опять велел накрыть стол в своем шатре и пригласить Ала ад-Дина. Погонщик Камал ад-Дин не советовал юноше идти к Махмуду Балхи, но на этот раз Ала ад-Дин, боясь оскорбить своего спутника и друга своего отца, сказал погонщику:

— Нет, с моей стороны будет неприлично и неучтиво отказаться, этим я нанесу обиду другу и спутнику.

Затем он оделся, спрятал под одеждой меч и отправился в шатер Махмуда Балхи. Махмуд при виде Ала ад-Дина поспешно встал, встретил его с почестями и усадил за стол, уставленный дорогими яствами. Ала ад-Дин сел вместе с хозяином и принялся за еду. Насытившись, они омыли руки, отошли от стола и перешли к ложам, чтобы отдохнуть. Но как только Ала ад-Дин прилег, Махмуд подступил к нему с гнусными намерениями. Однако Ала ад-Дин вскочил и отшвырнул прочь купца. Тот снова попытался обнять юношу, тогда Ала ад-Дин выхватил спрятанный под одеждой меч и воскликнул:

— Горе твоей седине! Или ты не боишься Аллаха, не прощающего грешников? Разве ты не знаешь, что порок чернит седину, как грязь — полотно? Ты покусился на мою честь, но честь не товар, она дарована нам Аллахом и оберегается им. Оставь меня, развратник, я не хочу более быть твоим дорожным попутчиком!

С этими словами Али ад-Дин покинул шатер Махмуда Балхи, возвратился к Камал ад-Дину и сказал ему:

— Этот человек гнусный развратник, я не хочу ехать с ним вместе!

— Не говорил ли я тебе, сын мой, чтобы ты не ходил к нему, — воскликнул погонщик. — Но теперь, если мы отделимся от него, я опасаюсь, что нас постигнут бедствия, ключ спасения от которых спрятан у него.

— Нет, нет, — воскликнул Ала ад-Дин, — больше я не поеду вместе с ним!

И они навьючили верблюдов и мулов и пустились в путь. Пройдя некоторое расстояние, они добрались до какой-то долины, и Ала ад-Дин решил устроить там привал. Но Камал ад-Дин сказал ему:

— Здесь нехорошо останавливаться, лучше продолжим наш путь и поспешим вперед, быть может, мы успеем добраться до Багдада, прежде чем закроют его ворота. А ворота Багдада закрывают на закате солнца и открывают с восходом, ибо жители города остерегаются, как бы еретики-рафидиты[22] не завладели городом и не бросили бы все священные книги в реку Тигр.

— Отец мой, — возразил ему Ала ад-Дин, — я совершаю это путешествие не столько ради торговых дел, сколько для развлечения и собственного удовольствия. Место здесь очень красиво, я хочу остановиться здесь.

— Я же опасаюсь за тебя и за твои товары — на нас могут напасть бедуины. Лучше поедем дальше, — уговаривал Камал ад-Дин.

Увидев упрямство караванщика, юный Ала ад-Дин рассердился и воскликнул:

— О человек, скажи мне, ты господин или слуга?! Я не намерен въезжать в Багдад в сумерках, мне хочется прибыть туда утром, чтобы багдадские юноши могли увидеть величину моего торгового каравана и узнать, каков я.

— Ну что ж, — молвил погонщик, — поступай как знаешь. Но не забывай о том, что я тебе советовал, ибо твое спасение в исполнении того, что я подсказал тебе.

Ала ад-Дин приказал снять грузы с верблюдов и мулов, стреножить их и разбить палатки. Итак, караван Ала ад-Дина остановился на привал в той долине, но никто из людей не сомкнул глаза до полуночи. В полночь Ала ад-Дин отошел от товарищей по нужде и вдруг заметил, как вдали что-то блеснуло. Он подозвал караванщика Камал ад-Дина, указав рукой в том направлении, и спросил его:

— Что это там блестит?

Камал ад-Дин приподнялся на цыпочки, внимательно вгляделся в темноту и убедился, что это блестят наконечники копий, сталь мечей и другое оружие бедуинов-разбойников. Они мчались вперед со своим атаманом Аджланом Абу Наибом. Когда бедуины подскакали к каравану и увидели, сколько там тюков, товаров и разного добра, они громко закричали от радости, поздравляя друг друга и говоря: «Вот это добыча, вот это счастливая ночь!»

Услышав буйные крики разбойников, караванщик Камал ад-Дин воскликнул:

— Пропадите вы пропадом, бедуинские собаки!

И тотчас их вожак Аджлан Абу Наиб яростно бросился на Камал ад-Дина, вонзил ему в грудь копье и проткнул его насквозь. Бедный караванщик рухнул бездыханным на землю. При виде этого водонос каравана Ала ад-Дин бросился на Аджлана Абу Наиба, крича:

— Убирайся прочь, выродок среди арабов!

Тогда Аджлан бросился на водоноса, одним ударом меча разрубил его на две части, и водонос упал на землю мертвым.

Все это время Ала ад-Дин стоял как вкопанный, не в силах пошевельнуться от страха. Покончив с погонщиком и водоносом, разбойники бросились на караван, разграбили его и перебили всех, так что никого из людей Ала ад-Дина не осталось в живых. А потом Аджлан и его воины собрали все тюки и товары, навьючили их на верблюдов и мулов и скрылись там, откуда явились.

Оставшись один, Ала ад-Дин огляделся и ужаснулся: все его спутники были перебиты, товары разграблены, и он один остался в стороне, в богатой одежде и с единственным мулом. Поразмыслив немного, он сказал себе: «Эта одежда и мул только погубят меня, и чем скорее я от них избавлюсь, тем лучше».

Он быстро снял с себя всю одежду, сложил ее на спину мула и, оставшись в одной рубашке, погнал мула прочь от себя. Тут он увидел, что у входа в шатер собралась лужа крови, вытекшая из ран убитых. Он намочил свою рубашку в крови, и сам стал похож на окровавленный труп.

Вот что было с Ала ад-Дином, а теперь посмотрим, что стало с разбойниками. Главарь бедуинов-разбойников Аджлан Абу Наиб, осмотрев захваченный караван, спросил своих людей:

— Откуда и куда следовал этот караван?

— Караван шел из Египта в Багдад, — отвечали ему.

— Тогда нам следует вернуться и осмотреть всех убитых — мне кажется, что владелец этого каравана остался в живых, — сказал своей шайке Аджлан.

Разбойники вернулись к месту побоища и стали снова пронзать мертвецов копьями и добивать их. Наконец они добрались до Ала ад-Дина, который лежал весь в крови среди убитых рядом с караванщиком Камал ад-Дином и притворялся мертвым.

— Ага, — закричали разбойники, — ты хотел обмануть нас, выдав себя за мертвого! Ничего, сейчас мы прикончим тебя по-настоящему.

С этими словами один из разбойников поднял меч, чтобы ударить юношу, но тот прошептал: «О святой Абд ал-Кадир Гиляни, взываю к тебе, укрой меня и спаси!» И как только Ала ад-Дин произнес эти слова, невидимая рука отвела от него меч, и тот опустился на плечи мертвого проводника Камал ад-Дина. Разрубив беднягу второй раз, разбойник оставил Ала ад-Дина.

После этого разбойники удалились. Убедившись, что коршуны-разбойники, забрав добычу, улетели, Ала ад-Дин поднялся и пустился бежать. Но главарь Аджлан Абу Наиб заметил его издали и сказал своим людям:

— Что это за привидение там, о бедуины?

Тогда один из разбойников поскакал в ту сторону, куда указывал главарь, и увидел, что это привидение — Ала ад-Дин!

— Эй ты, постой, — закричал разбойник, — бегство не поможет тебе, ведь мы скачем за тобой.

С этими словами разбойник пришпорил своего коня, и конь понесся за беглецом. Тут Ала ад-Дин увидел перед собой какой-то пруд, полный воды, а рядом с прудом — водохранилище, прикрытое сверху решеткой. Недолго думая, он бросился на решетку, растянулся на ней, будто спящий, и взмолился всевышнему: «О единственный заступник, осени меня своим покровом, которого никто не сможет открыть!»

В это время бедуин подскакал к водохранилищу, приподнялся на стременах и протянул руку, чтобы стащить Ала ад-Дина с решетки. Ала ад-Дин в отчаянии стал взывать: «О святая Нафиса, я под защитой твоей благодати, пришло время помощи!» Не успел Ала ад-Дин произнести эти слова, как руку разбойника ужалил скорпион. Разбойник завопил от боли и страха, крича:

— О бедуины — ко мне, помогите, меня ужалил скорпион! — и свалился с коня. Разбойники подъехали к нему, снова усадили его на коня, расспрашивая, что с ним случилось.

— Меня ужалил скорпион, — отвечал разбойник. Бедуины начали хлопотать вокруг товарища и забыли об Ала ад-Дине. А юноша тем временем все лежал на решетке водохранилища.

Теперь оставим Ала ад-Дина и разбойников и посмотрим, что было с купцом Махмудом Балхи.

После того как Ала ад-Дин со своим караваном ушел от него, Махмуд Балхи приказал навьючить верблюдов и мулов и трогаться в путь. Когда караван Махмуда добрался до Львиной рощи — а именно здесь на юношу напали разбойники, — Махмуд увидел, что все люди Ала ад-Дина перебиты и лежат в лужах крови. Он обрадовался этому по своей злобе, поспешил вперед и наконец прибыл к пруду. Здесь он решил напоить мула, подъехал к пруду, ослабил узду, и животное начало пить. Вдруг мул увидел в воде отражение лежащего Ала ад-Дина, шарахнулся в сторону и чуть не сбросил седока. Подняв голову, Махмуд Балхи увидел полураздетого Ала ад-Дина, лежащего на решетке.

— О Ала ад-Дин, — обратился к нему Махмуд Балхи, — что с тобой случилось, кто довел тебя до такого состояния?

— Бедуины-разбойники, — ответил Ала ад-Дин.

— Ничего, сын мой, — воскликнул Махмуд Балхи, — не отчаивайся! Я подарю тебе много мулов и других верховых животных, много товаров и денег. К тому же, как сказал поэт, когда доблестные мужи спасаются от верной гибели, богатства им кажутся ничтожными. Теперь, сын мой, тебе не угрожает никакая беда, не бойся, слезай с этой решетки.

Ала ад-Дин спустился на землю, Махмуд Балхи усадил его на мула и отправился с ним в путь. Прибыв в Багдад, Махмуд Балхи поехал с юношей в свой дом и велел ему пойти в баню вымыться, ласково приговаривая:

— Я готов пожертвовать ради тебя всеми моими деньгами и товарами, сын мой. Если ты будешь меня слушать, я дам тебе товаров и денег в два раза больше, чем у тебя украли.

Когда Ала ад-Дин вернулся из бани, Махмуд повел его в большой, разукрашенный золотом зал с четырьмя верандами. Затем он позвал слуг и велел подавать на стол самые вкусные кушанья. После того как они поели, попили и вымыли руки, Махмуд Балхи придвинулся к Ала ад-Дину, желая склонить его к ласкам и объятиям, но Ала ад-Дин оттолкнул его решительно, говоря:

— Я вижу, ты все еще в заблуждении насчет меня и домогаешься невозможного! Разве не говорил я, что ни тебе, ни кому-либо другому не удастся запятнать мою честь, а золото или серебро тут не помогут.

— Однако я подарил тебе товары, мулов и одежду, а ты все это принял! — воскликнул Махмуд Балхи. — Не думаешь ли ты, что все это я отдал тебе даром? Нет, ты должен расплатиться со мной!

— Этого не будет никогда! — ответил Ала ад-Дин. — Забирай обратно все товары, мулов и одежду, открой дверь и дай мне уйти.

Махмуд Балхи испугался и открыл дверь. Ала ад-Дин покинул его дом и отправился куда глаза глядят. Так он шел в темноте, пока не добрался до какой-то мечети. Он вошел внутрь, надеясь провести там ночь. Вдруг он заметил какой-то свет. Всмотревшись внимательно, он увидел, что к мечети приближаются со свечами два раба, освещая дорогу, а за ними следуют два купца. Один из них был старик с благородной осанкой, а другой — молодой человек. Ала ад-Дину слышно было, как юноша уговаривал старика:

— О дядюшка, заклинаю тебя Аллахом, возврати мне мою супругу, твою дочь!

А старик отвечал ему:

— Сколько раз я тебя предупреждал: не давай ей развода, а ты все твердил «развод, развод», словно молитву читал.

Проходя мимо мечети, старик случайно взглянул туда и увидел, что в проходе стоит юноша, красотой превосходящий полную луну.

— Мир тебе, сынок! — сказал старик. — Кто ты и откуда и почему здесь стоишь?

Ответив на его приветствие, Ала ад-Дин сказал:

— Я Ала ад-Дин, сын Шамс ад-Дина, старейшины купцов Египта. По моей просьбе отец дал мне много товаров, снарядив караван из пятидесяти верблюдов и мулов, нагрузив их тканями и другим добром. Кроме того, он дал мне деньгами десять тысяч динаров, и я отправился в путь. Когда я со своим караваном достиг леса, именуемого Львиной рощей, на меня напали бедуины-разбойники, перебили моих людей и ограбили караван. Мне еле удалось спастись, и я пришел без денег и вещей в этот город и теперь не знаю, где переночевать. Завидев эту мечеть, я вошел сюда, чтобы провести здесь ночь.

Выслушав Ала ад-Дина, старик сказал ему:

— Сын мой, что ты скажешь, если я дам тебе тысячу динаров, мула и одежду, которые стоят не меньше двух тысяч динаров?

— О дядюшка, а за что ты хочешь оказать мне такую милость? — спросил Ала ад-Дин.

— Видишь этого юношу? — продолжал старик. — Он мой племянник, сын моего брата, у которого не было других детей. А у меня есть единственная дочь, которую зовут Зубайда. Она прекрасна собою и чудесно играет на лютне, и поэтому люди дали ей прозвище Лютнистка. Я выдал Зубайду замуж за этого юношу, моего племянника, который души в ней не чает, но Зубайда почему-то невзлюбила его и ни разу не подпустила к себе. И вот однажды племянник сгоряча трижды произнес клятву развода[23]. Поймав его на слове, Зубайда покинула дом мужа и вернулась ко мне. Тогда все близкие и родные пришли меня уговаривать, чтобы я вернул жену ее мужу, вот этому юноше, моему племяннику. Но человек я старый и благочестивый, поэтому не могу нарушить законы нашей веры. Ты ведь и сам мусульманин и знаешь, что, если трижды произнести слова развода, жена становится запретна для мужа и ее можно вернуть, только если она выйдет замуж за другого, а потом с ним разведется. Я сказал родственникам, что согласен вернуть Зубайду племяннику только в том случае, если все законы веры будут соблюдены. Но мы хотим, чтобы об этом не проведали наши соседи, друзья и недруги в городе, поэтому ищем кого-нибудь из чужестранцев, который согласился бы заключить временно брачный союз с Зубайдой и тотчас дать ей развод. Ты нам подходишь: ты здесь чужой, никого не знаешь и тебя никто не знает. Пойдем с нами и ты заключишь брак с Зубайдой, а завтра утром дашь ей развод. Зубайда вернется к мужу, а ты получишь тысячу динаров, мула и одежду.

Ала ад-Дин согласился, и все отправились к судье. Взглянув на Ала ад-Дина, судья увидел, что юноша скромен и благочестив, и остался доволен им. Обратившись к отцу девушки, судья спросил, что привело их к нему.

— Мы пришли сюда, — ответил старик, — заключить брачный союз между моей дочерью и этим юношей. Запиши в брачном договоре, что жених обязуется выплатить за невесту десять тысяч динаров. Если он завтра пожелает дать жене развод, то получит от нас тысячу динаров, мула ценой в тысячу динаров и на тысячу динаров одежды. Если же ему вздумается не давать развода и остаться с женою, тогда придется платить десять тысяч динаров выкупа.

Судья составил запись о брачном союзе, отметив в ней все названные условия. Получив грамоту с печатью, отец девушки привел Ала ад-Дина к себе домой, переодел его в красивую одежду, накормил, а потом повел его в ту часть дома, где жила Зубайда Лютнистка.

Приказав Ала ад-Дину подождать у дверей, старик зашел к дочери и сказал:

— Дочь моя, вот твоя брачная запись. Я выдал тебя замуж за прекрасного юношу по имени Ала ад-Дин Хозяин родинок. Будь к нему внимательна и позаботься о нем.

Старик ввел Ала ад-Дина в комнату и, оставив его у дочери, вернулся домой.

А теперь посмотрим, что делал в это время племянник старика, муж Зубайды.

Сгорая от стыда и ревности, несчастный юноша вернулся к себе домой и решил придумать что-нибудь, чтобы помешать брачной ночи Ала ад-Дина и Зубайды, но ничего не смог придумать. Вдруг он вспомнил о старой и хитрой служанке своей матери, позвал ее и сказал:

— О нянюшка, ты знаешь все про наши дела. Тесть мой не согласен вернуть мне жену иначе, чем по обычаю, и вот сегодня он соединил ее брачными узами с одним чужестранцем. Но юноша этот так прекрасен и строен, что, отведав сладость общения с ним, Зубайда никогда не вернется ко мне! Сделай так, чтобы сегодня ночью они не коснулись друг друга, а завтра утром он обязан дать ей развод. Сделай это, о кормилица, а я награжу тебя по заслугам.

— Не горюй, сынок, — ответила старая служанка, — для меня легко расстроить их сближение.

С этими словами старуха направилась в дом Зубайды и поздоровалась с ней и Ала ад-Дином. Затем она подошла к юноше и шепнула ему:

— Ты загубишь себя, если тронешь свою жену! Она больна проказой.

Ала ад-Дин испугался и объявил ей, что он и без того не хотел близости с девушкой. Тогда старуха подошла к Зубайде и сказала ей то же самое. Зубайда задрожала и сказала старой служанке, что она и так не подпустила бы его к себе, Однако, сжалившись над бедным юношей, Зубайда приказала покормить Ала ад-Дина. Старуха постелила скатерть, подала юноше ужин и спокойно ушла домой. Ала ад-Дин поел, помыл руки и начал громко читать вечернюю молитву. Голос у него был звучный и приятный, и Зубайда, слушая его, наслаждалась. Затем она взяла свою лютню и, наигрывая на ней, запела таким чудесным голосом, что, услышав ее, птицы останавливались на небе, а звери в поле:

Восхищенный голосом девушки и ее песней, Ала ад-Дин невольно запел тоже:

Услышав песню Ала ад-Дина, Зубайда почувствовала сердечное волнение и подумала: «Нет, человек, который так прекрасно поет и так хорошо читает молитву, не может быть больным! Пойду-ка я взгляну на него».

Она встала и подошла к Ала ад-Дину поближе. Заметив это, Ала ад-Дин закричал в испуге:

— Заклинаю тебя Аллахом, не подходи ко мне, ведь ты больна проказой!

Услышав это, девушка засмеялась, поняв, что это дело рук хитрой старухи.

— Кто тебе сказал, что я больна? — спросила она юношу.

— Твоя старая служанка, — отвечал Ала ад-Дин.

Зубайда опять рассмеялась и сказала ему:

— Не беспокойся — она и меня обманула, сказав, чтобы я не подпускала тебя к себе, ибо ты болен проказой.

Тогда Ала ад-Дин встал, подошел к девушке, а она, обнажив запястья, показала их Ала ад-Дину. Кисти ее были белее серебра и благоухали, словно амбра. Ала ад-Дин невольно взял ее за руки и притянул к себе. Плененная красотою Ала ад-Дина, Зубайда обняла его и прижала к груди, а их уста слились в поцелуе. Затем, еще больше взволновавшись от поцелуев и объятий, Зубайда подвела Ала ад-Дина к ложу, сняла одежды с себя и с него и притянула юношу к себе.

Утром Ала ад-Дин сказал Зубайде:

— Сколь горестно блаженство, быстро улетающее на крыльях ворона разлуки!

— Что значат эти слова, муж мой? — спросила Зубайда.

— О любимая, скоро мне придется покинуть тебя, — ответил он.

— А что случилось? — воскликнула девушка. — Объясни мне.

— Твой отец, — молвил Ала ад-Дин, — в брачном договоре поставил условие: заплатить за тебя выкуп в десять тысяч динаров, если я не разведусь с тобой. Скоро наступит время, когда я должен или дать тебе развод, или выложить десять тысяч динаров, а если я не сделаю ни того, ни другого, судья упрячет меня в темницу. А ты ведь знаешь, как говорят, руки мои коротки и у нас всего тысяча динаров.

— Господин мой, — спросила тогда Зубайда, — власть надо мной и честь моя в твоих руках, или другие хозяева мне?

— Пока что ты подвластна мне и твоя честь в моих руках, — ответил Ала ад-Дин. — Но у меня нет возможности выплатить за тебя выкуп.

— Не волнуйся и не бойся ничего, — успокоила его Зубайда. — Возьми эти сто динаров. Жаль, что у меня нет других денег, иначе я отдала бы тебе все. Но из любви к моему двоюродному брату, бывшему мужу, все мои деньги и добро, даже мои украшения, отец передал ему и перенес в его дом. Теперь, когда судья пошлет за тобой и прикажет тебе дать мне развод, отказывайся и говори ему: «Где это видано и в какой вере дозволено, чтобы человек вечером женился, а утром разводился?» Затем поцелуй судье руки и оставь ему в подарок динаров пятьдесят, а затем одари также свидетелей, дав каждому из них по десять динаров, и тогда все они тебя поддержат. Когда тебя спросят, почему ты не даешь мне развода, раз ты взял у них тысячу динаров, мула и одежду, отвечай: «Я полюбил ее от всего сердца, и теперь каждый волосок ее мне дороже многих тысяч динаров, и я не разведусь с ней никогда. Возьмите все свои вещи обратно, вот вам тысяча динаров, мул и одежда». Если же судья потребует от тебя выкупа в десять тысяч динаров, скажи ему: «Сейчас я в затруднении, дайте мне срок, и я уплачу выкуп». Когда ты скажешь это, я уверена, что судья и свидетели возьмут твою сторону и дадут тебе срок.

Не успели они закончить свою беседу и обсудить дело, как в дверь постучал посыльный от судьи. Ала ад-Дин вышел к нему, и посыльный сказал ему:

— Отправляйся к судье, тебя требует твой тесть.

— О господин, скажи мне, в какой вере позволено вечером жениться, а утром развестись?

— Наша вера не допускает ничего подобного, — ответил тот. — Если ты не сведущ в законах веры, я помогу тебе.

Тогда Ала ад-Дин дал ему пятьдесят динаров, и они вместе пошли к судье. Увидев Ала ад-Дина, судья спросил:

— Почему ты не даешь развода жене и не выполняешь условия, предусмотренные брачным договором?

Ала ад-Дин приблизился к судье, взял его руку, поднес к губам и, незаметно вложив в нее пятьдесят динаров, сказал:

— О господин мой, в какой вере позволено вечером жениться, а утром развестись по принуждению?

— Развод по принуждению, — ответил судья, — не допускается ни одним законом нашей мусульманской веры.

— Если ты не даешь развода, — вмешался в разговор отец Зубайды, — уплати выкуп в десять тысяч динаров.

— Дайте мне три дня сроку, — сказал Ала ад-Дин, — я уплачу выкуп.

— Три дня мало, — воскликнул судья, — я дам тебе десять дней! За это время ты или уплатишь выкуп, или дашь развод жене.

Получив десять дней сроку, Ала ад-Дин покинул судью и тестя и отправился на рынок. Там он купил мяса, масла, рису и всего остального, что нужно для приготовления пищи, и отправился домой. Войдя к жене, Ала ад-Дин рассказал ей все, что произошло у судьи.

— Не горюй, — воскликнула Зубайда, — утро вечера мудренее!

Затем она встала, приготовила еду и накрыла на стол. Они поели, выпили немного вина, а потом стали шутить, смеяться и веселиться. Ала ад-Дин попросил ее сыграть на лютне и спеть что-нибудь для него. Зубайда взяла лютню и, подыгрывая себе, запела такую песню, от которой растаяла бы гранитная скала. Так они проводили время, наслаждаясь счастьем и любовью, и вдруг услышали стук в дверь.

— Иди посмотри, кто там, — сказала Зубайда мужу, и Ала ад-Дин спустился, открыл дверь и увидел, что перед ним стоят четыре дервиша.

— Чего вам надобно? — спросил их Ала ад-Дин.

— О господин, мы дервиши и прибыли сюда из дальних стран. Песни и сладостные стихи — единственная пища душ наших. Если разрешишь, мы отдохнем у тебя эту ночь, а утром отправимся в путь, и Аллах всевышний вознаградит тебя за доброе дело. Мы очень привержены к музыке и песням, и каждый из нас помнит наизусть много стихов, касыд и разных напевов.

Ала ад-Дин попросил их подождать и пошел посоветоваться с женой. Зубайда велела пустить дервишей в дом, и Ала ад-Дин пригласил их войти учтиво и приветливо, усадил за стол и велел подать им еду. Но гости отказались от угощения и сказали Ала ад-Дину:

— О господин наш, нас насыщают восхваления Аллаху. Нас услаждает приятный голос. Да одарит Аллах того, кто сказал:

Когда мы приблизились к вашему дому, до нас доносилось дивное пение, а когда вошли в дом, оно оборвалось. Кто была эта певица — черная невольница, белая рабыня или дочь хозяев дома?

— Пела моя жена, — ответил Ала ад-Дин и рассказал своим гостям о том, как он попал в Багдад и женился.

— А теперь я не знаю, — закончил он, — как уплатить выкуп. Тесть требует, чтобы я или заплатил деньги сейчас же, или дал жене развод. Но судья продлил мне срок на десять дней.

— Не горюй, — сказал один из дервишей, — и не думай ни о чем дурном. Я старец из здешней дервишской обители, нас там более сорока братьев. Я прикажу им, они соберут средь добрых мусульман твои десять тысяч динаров, и ты уплатишь выкуп тестю. А сейчас мы просим тебя — прикажи жене твоей снова спеть, ибо песнями она доставит нам радость, а нашему слуху — блаженство… Воистину хорошее пение для одних — точно пища, для других подлинное лекарство, а для третьих — словно опахало из павлиньих перьев.

А эти дервиши были переодетые халиф Харун ар-Рашид, его везир Джафар ал-Бармаки, поэт Абу Нувас ал-Хасан ибн Хани[24] и палач Масрур. Зашли они сюда случайно — халифу Харун ар-Рашиду стало скучно во дворце, и он предложил своему везиру пройтись по городу, чтобы развеять тоску. Облачившись в рубище дервишей, они отправились бродить по улицам. Проходя мимо дома Зубайды и Ала ад-Дина, они услышали пение и решили войти в дом, чтобы вдоволь насладиться игрой и чудесным голосом.

Зубайда стала играть на лютне и петь, а гости всю ночь слушали, радуясь и наслаждаясь ее искусством. Когда наступило утро, халиф, положив под коврик сто динаров, ушел вместе со своими спутниками. После их ухода Зубайда начала убирать в доме и нашла у порога сто динаров.

— Возьми эти сто динаров, — обратилась она к Ала ад-Дину, — я нашла их под ковром, наверное, эти деньги оставили нам дервиши.

Ала ад-Дин взял деньги и отправился на рынок. Он купил там мяса, рису, масла и прочего, а потом вернулся домой. Когда наступила ночь, Ала ад-Дин зажег свечу и сказал жене:

— Дервиши не сдержали слова. Они обещали собрать десять тысяч динаров и дать мне, чтобы я уплатил наш долг. Но чего от них ждать, ведь они сами бедны.

Едва он произнес эти слова, как послышался стук в дверь, и на пороге показались дервиши. Ала ад-Дин приветливо встретил гостей, провел их в дом и спросил:

— Вы принесли те десять тысяч динаров, которые обещали мне?

— Нам ничего не удалось собрать, — ответили дервиши, — но ты не огорчайся. Если будет угодно Аллаху, завтра мы при помощи алхимии добудем золото из других металлов. А теперь иди и попроси жену, чтобы она усладила наши сердца своими песнями, ибо, как ты знаешь, песня — наша духовная пища.

Зубайда, взяв свою лютню, спела им такую песню, от которой даже гранитные скалы пустились бы в пляс. И эту ночь они провели с музыкой и песнями, в радости и удовольствии, в приятных беседах и разговорах. Когда наступило утро и солнце наполнило мир светом и сиянием, халиф снова положил под коврик сто динаров и ушел своей дорогой вместе со спутниками.

Так продолжалось девять дней. Каждый вечер халиф и его приближенные в одежде дервишей приходили в дом Ала ад-Дина, слушали пение Зубайды, а утром, положив под коврик сто динаров, уходили. Когда же наступила десятая ночь, дервиши не явились. А не явились они вот почему. Халиф Харун ар-Рашид послал нарочного к одному из самых богатых купцов Багдада и велел приготовить для него пятьдесят тюков египетских тканей, каждый тюк ценою в тысячу динаров, и абиссинского раба. Купец приготовил все товары и невольника и доставил их тот же час халифу. Халиф приказал выдать рабу золотой таз и золотой кувшин для омовения, множество подарков, пятьдесят верблюдов и мулов. Затем халиф поручил писцу заготовить письмо от старейшины купцов Египта Шамс ад-Дина к его сыну Ала ад-Дину. Когда письмо и все вещи были приготовлены, Харун ар-Рашид позвал невольника и сказал ему:

— Возьми это письмо и отправляйся с товарами в такую-то часть города. Там живет сын главы купцов Шамс ад-Дина, юноша по имени Ала ад-Дин Хозяин родинок, люди покажут тебе его дом. Передашь ему письмо и караван с товарами от имени отца и останешься у него служить.

Невольник взял письмо и повел караван с товарами, куда указал халиф.

Вот как было дело с халифом. Теперь же посмотрим, что делал в это время двоюродный брат Зубайды, бывший ее муж.

Когда настал десятый день и истек срок, юноша отправился к отцу Зубайды и сказал ему:

— Дядюшка, время отсрочки истекло! Пойдем к Ала ад-Дину и заберем у него твою дочь.

Старик согласился и вместе с племянником отправился к Ала ад-Дину. Когда они подошли к дому, то увидели перед ним пятьдесят мулов и верблюдов, нагруженных тюками тканей и других товаров. А среди них был абиссинский раб верхом на муле.

— Что за караван? — спросили старик и юноша у раба.

— Это караван моего господина Ала ад-Дина Хозяина родинок. В свое время его отец, глава купцов Египта Шамс ад-Дин, снарядил для него такой же торговый караван и отправил сына в Багдад. Но по дороге на них напали бедуины — разбойники и разграбили добро. Весть об этом дошла до ушей отца, и он снарядил новый караван с товарами на пятьдесят тысяч динаров. Еще он прислал сыну сундук с драгоценными одеждами, соболью шубу, золотые кувшин и таз, породистого мула для езды и много других хороших вещей.

— Ала ад-Дин — мой зять! — воскликнул отец Зубайды. — Пойдем со мной, я проведу тебя в их дом.

А Ала ад-Дин в этот час сидел дома, охваченный горем и тоской. Вдруг постучали в дверь. Услышав стук, Ала ад-Дин сказал Зубайде:

— О Зубайда, наверное, это посыльный от судьи, отправленный сюда твоим отцом.

— Спустись, открой дверь и узнай, в чем дело, — ответила она Ала ад-Дину.

Он спустился, отпер дверь и нашел там своего тестя, главу купцов Багдада, а рядом с ним — абиссинского раба приятной наружности верхом на муле. Увидев Ала ад-Дина, раб быстро спешился и стал целовать ему руки.

— Кто ты такой и чего от меня хочешь? — спросил Ала ад-Дин раба.

— Я раб господина моего Ала ад-Дина Хозяина родинок, сына старейшины купцов Египта Шамс ад-Дина, который послал меня передать ему вот это письмо и караван с товарами, — ответил абиссинец и вручил письмо Ала ад-Дину. Ала ад-Дин распечатал его и прочел:

«Горячий привет и добрые пожелания Шамс ад-Дина его сыну Ала ад-Дину Хозяину родинок. Знай, о сынок, до меня дошла весть о том, что разбойники, перебив твоих людей, разграбили караван с товарами. И я посылаю тебе еще пятьдесят тюков египетских тканей, одежду, соболью шубу, золотой таз и золотой кувшин. Пусть тебя не тревожат убытки, ибо я готов пожертвовать тебе все мое богатство. Не горюй и не печалься об утерянном. Твоя мать и вся наша родня и челядь живы и в добром здравии, они шлют тебе привет. До меня дошло также то, что ты женился на девице по имени Зубайда Лютнистка и обязался выплатить ее отцу выкуп в размере пятидесяти тысяч динаров. Вместе с благословением своим я посылаю тебе эти пятьдесят тысяч динаров, которые передаст тебе твой верный слуга Салим».

Прочитав письмо, Ала ад-Дин очень обрадовался и принял караван с товарами. Затем он обратился к своему тестю и сказал:

— Тесть мой, возьми эти пятьдесят тысяч динаров за свою дочь Зубайду, а также забери и весь караван с товарами и пусти их в оборот. Прибыль от торговли останется тебе, ты вернешь мне лишь первоначальную стоимость товаров.

— Нет, нет, — воскликнул старик, — я ничего не возьму у тебя! Что же касается приданого за жену, то лучше потолкуй об этом с ней самой.

Они ввели караван во двор, сняли тюки с товарами и отправились к Зубайде.

— Чьи эти товары и чей караван? — спросила Зубайда.

— И караван и товары принадлежат твоему мужу Ала ад-Дину, а прислал все это добро его отец взамен разграбленного бедуинами. Сверх того, твой свекор прислал пятьдесят тысяч динаров, сундук с одеждой, соболью шубу, мула для верховой езды, кувшин и таз из чистого золота и много других вещей. Что же касается выкупа за тебя, то решай сама!

Ала ад-Дин встал, открыл сундук и отсчитал своей жене пятьдесят тысяч динаров. Увидев, как оборачивается дело, племянник старика, бывший муж Зубайды стал умолять дядю:

— Дядюшка, прикажи Ала ад-Дину вернуть мне жену!

— Теперь это невозможно, — молвил старик, — власть над Зубайдой в руках Ала ад-Дина.

Юноша, отвергнутый и огорченный, пошел домой, слег в постель и вскоре умер от тоски.

На следующий день Ала ад-Дин отправился, как обычно, на рынок, купил там все необходимое для обеда и ужина, а также множество разных напитков и вернулся домой. Когда наступил вечер, они, как и прежде, накрыли стол и уставили его разными яствами.

— Подумай, однако, — обратился Ала ад-Дин к жене, — какими лжецами оказались дервиши! Девять ночей они обманывали нас, обещая достать десять тысяч динаров, и не сдержали слова.

— Не вини их, они ведь бедные люди! Если ты, сын главы купцов Египта, оказался в затруднительном положении и без гроша, что же говорить о нищих дервишах!

— Верно, — ответил Ала ад-Дин. — Аллах послал нам богатство и без них, но я больше не открою им дверь, если они опять появятся.

— Нет, нет, — воскликнула Зубайда, — ты забыл, что богатство свалилось к нам после того, как они посетили наш дом! К тому же каждую ночь они оставляли у нас под ковром сто динаров. Непременно надо принять их, как раньше, если они придут.

Когда солнце закатилось и наступила ночь, Ала ад-Дин зажег светильник и сказал жене:

— О Зубайда, пришло время веселья, спой мне и сыграй на лютне!

И как только Ала ад-Дин сказал это, раздался стук в дверь, Зубайда сказала мужу:

— Иди посмотри, кто там.

Ала ад-Дин спустился, открыл дверь и увидел дервишей.

— Добро пожаловать, лжецы, входите! — сказал он.

Он привел гостей в дом, усадил к столу, и все принялись за еду. Хорошо поужинав и отдохнув, дервиши обратились к Ала ад-Дину:

— О господин наш, мы сегодня очень беспокоились и весь день думали о твоей тяжбе с тестем. Чем кончилось дело?

— Всевышний разрешил нашу тяжбу так, что лучшего и пожелать нельзя, — ответил Ала ад-Дин.

— Клянусь Аллахом, — молвил первый дервиш, — мы очень боялись за тебя, но не могли помочь тебе ничем, ибо руки наши были пусты.

— Не печальтесь, — воскликнул Ала ад-Дин, — сам Аллах выручил меня из беды! Отец прислал мне пятьдесят тысяч динаров и на пятьдесят тысяч динаров товаров. Он прислал также одежды, соболью шубу, раба, хорошего мула, золотые кувшин и таз. Между нами и тестем теперь полное согласие и мир. Теперь Зубайда — моя жена по праву и по закону. Слава Аллаху за его милость!

В это время халиф встал и вышел по нужде. Тем временем везир наклонился к Ала ад-Дину и прошептал ему:

— Веди себя достойно и почтительно, ибо тебя посетил повелитель правоверных!

— Разве я веду себя недостойно? — воскликнул Ала ад-Дин. — Разве я допустил что-нибудь неподобающее в присутствии повелителя правоверных? И кто из вас этот повелитель?

— Тот, кто больше всех говорил с тобой, — ответил везир Джафар ал-Бармаки. — Тот, кто сейчас вышел по нужде, — повелитель правоверных халиф Харун ар-Рашид, я — его везир Джафар ал-Бармаки, это — поэт Абу Нувас ал-Хасан ибн Хани, а рядом — палач Масрур. Подумай хорошенько, о Ала ад-Дин, сколько дней пути от Багдада до Египта?

— Сорок пять дней, — ответил Ала ад-Дин.

— Правильно, — согласился везир Джафар. — Ты потерял свои товары и людей всего десять дней тому назад. Как могла весть о твоем несчастье дойти за такой короткий срок отсюда до Египта и как успел прибыть сюда новый караван от твоего отца?

— Но кто же тогда прислал все эти вещи? — спросил Ала ад-Дин.

В это время вернулся халиф. Ала ад-Дин вскочил на ноги, пал ниц перед халифом, поцеловал землю и сказал:

— Да хранит тебя Аллах, о повелитель правоверных, да продлит он твою жизнь, дабы люди не лишились твоих благодеяний и милостей.

— О Ала ад-Дин, — сказал халиф, — пойди скажи Зубайде, чтобы она настроила лютню и спела во имя вашего благополучия.

Зубайда взяла лютню и сыграла нежную и веселую мелодию, которая могла бы вдохнуть жизнь в гранитные скалы. Эта песня была одним из чудес мироздания и проникала прямо в душу. Так провели они ночь, опьяненные музыкой и наслаждаясь пением Зубайды. Утром халиф, приказав Ала ад-Дину явиться на следующий день во дворец, удалился вместе со спутниками.

— Слушаю и повинуюсь, о повелитель правоверных, да хранит тебя Аллах и да сопутствует тебе счастье! — сказал Ала ад-Дин и стал готовиться к завтрашнему дню. Он достал десять подносов и положил на них дорогие подарки и на следующий день отправился во дворец. Когда он вошел туда, халиф Харун ар-Рашид сидел на престоле. Увидев повелителя правоверных, Ала ад-Дин произнес такие стихи:

— Привет тебе, о Ала ад-Дин, — сказал халиф.

— О повелитель правоверных, — воскликнул Ала ад-Дин, — даже пророк наш — да благословит его Аллах и приветствует! — принимал подарки от своих единоверцев, прими и ты от меня в дар то, что на этих подносах.

Халиф принял подарки, приказал наградить Ала ад-Дина почетным халатом и назначить его на должность главы купцов. Так Ала ад-Дин стал старшиной и главой купцов города Багдада и занял свое место в диване. Но едва успел он занять свое место, как явился его тесть, отец Зубайды, и увидел, что его место занято, на нем сидит его зять Ала ад-Дин.

— О повелитель нашего времени, — обратился к халифу отец Зубайды, — почему этот юноша сидит в этой почетной одежде на моем месте?

— Я назначил его на должность главы купцов, — ответил халиф, — ты ведь знаешь, что должность — вещь переходящая, а не вечная. Ты от нее освобожден.

— Все мы в ответе за свои деяния, — ответил отец Зубайды, — ибо и добро и зло исходят от нас, но к нам не возвращаются. Все твои деяния, о повелитель правоверных, приводят лишь к добру. А из нас лишь те становятся вершителями дел и судеб, кого избрал Аллах. О, как часто малые становились великими!

Тогда по велению халифа изготовили указ о назначении Ала ад-Дина на должность главы купцов и передали его правителю города, а тот передал указ глашатаю, чтобы он возвестил: «Отныне главой купцов города Багдад будет Ала ад-Дин Хозяин родинок, и слово его — закон для купцов, и приказ его непререкаем. И всем надлежит уважать и почитать его!»

Когда опустел диван и все разошлись по домам, правитель вместе с глашатаем и с Ала ад-Дином прошли по городу, оповещая жителей города: «Нет другого главы купцов города, кроме господина нашего Ала ад-Дина». Так они шли по улицам Багдада и глашатай не переставал повторять:

— Нет другого главы купцов города, кроме нашего господина Ала ад-Дина Хозяина родинок.

На следующий день утром Ала ад-Дин купил богатую лавку и усадил туда своего абиссинского раба Салима, который тотчас начал вести торговлю. Сам же Ала ад-Дин каждый день отправлялся в халифский диван. Так они мирно жили некоторое время.

Однажды Ала ад-Дин по своему обыкновению сидел в диване. В это время к халифу явился человек и сообщил ему:

— О повелитель правоверных, да будет крепким твое здоровье, да будет долгой твоя жизнь, такой-то твой советник скончался и приобщился к милости Господа.

— Позовите сюда Ала ад-Дина Хозяина родинок, — приказал халиф.

Тотчас Ала ад-Дин предстал перед халифом. Халиф одарил его новым почетным халатом, сделал его своим советником и назначил ему жалованье — тысячу динаров в месяц. После этого Ала ад-Дин стал одним из приближенных халифа, и тот постоянно беседовал и советовался с ним.

Как-то раз Ала ад-Дин сидел у халифа на своем месте, и вдруг явился один из эмиров, вооруженный мечом и щитом, и доложил халифу:

— О повелитель правоверных, да будет долгой твоя жизнь, сегодня скончался твой главный военачальник.

Выслушав это сообщение, халиф велел надеть на Ала ад-Дина новый почетный халат и назначил его главным военачальником. У покойного военачальника не было ни жены, ни детей и никакой родни, поэтому все его состояние досталось Ала ад-Дину Хозяину родинок.

— О Ала ад-Дин, — сказал халиф, — похорони своего предшественника с должными почестями и забери себе все, что он оставил после себя, — имущество, рабов и слуг.

После этого халиф взмахнул платком, и диван опустел. Ала ад-Дин также покинул диван, сел на коня и направился домой. Теперь у стремени его ехали предводитель воинов правого крыла халифского войска, Ахмад ад-Данаф, и с ним сорок воинов и Хасан Шуман предводитель воинов левого крыла, также в сопровождении сорока воинов. И Ала ад-Дин, обратившись к Хасану Шуману и его воинам, сказал:

— Передайте Ахмаду ад-Данафу, что я готов перед Аллахом назвать его отцом и пусть он полюбит меня как сына, а не как старшего над ним.

Хасан Шуман и его люди доложили об этом Ахмаду ад-Данафу, и тот сказал:

— Пусть будет так, как ты желаешь. Я и мои люди будем служить тебе с усердием и охотой, сопровождать тебя до дивана и обратно.

Так Ала ад-Дин служил халифу некоторое время. Однажды по окончании присутствия Ала ад-Дин направился домой, отпустил Ахмада ад-Данафа и его воинов и вошел к себе в дом. Время было вечернее, слуги зажгли светильники, и Ала ад-Дин уселся и начал беседовать со своей женой Зубайдой Лютнисткой. Вдруг Зубайда встала и вышла из комнаты по какому-то делу, а он сидел на месте, дожидаясь ее. И тут донесся до него ужасный крик, а когда Ала ад-Дин вышел узнать, что случилось, он увидел, что Зубайда Лютнистка лежит на полу. Положив руки ей на грудь, он понял, что она мертва. В это время на крик подоспел и его тесть, дом которого стоял напротив, и спросил Ала ад-Дина:

— О господин мой Ала ад-Дин, что произошло?

— О отец мой, будь вечно во здравии: дочь твоя Зубайда Лютнистка скончалась. Нам остается лишь проводить ее в последний путь со всеми почестями.

Утром Ала ад-Дин и его тесть предали земле покойницу и вернулись домой. Они горько плакали и утешали друг друга. Похоронив жену, Ала ад-Дин оделся в траурное платье, стал горевать, проливая горькие слезы, и совсем перестал ходить в диван халифа.

— О Джафар, — спросил как-то халиф своего везира, — что случилось с Ала ад-Дином, отчего он давно не приходит в диван?

— Знай, повелитель правоверных, — ответил везир, — что у него умерла жена Зубайда Лютнистка и он скорбит о ней.

— Тогда нам следует навестить его и выразить ему наше сочувствие, — молвил халиф.

— Слушаю и повинуюсь, — сказал везир.

Халиф встал и вместе с везиром и другими приближенными поехал к Ала ад-Дину, сидевшему в тоске и печали. Он тотчас поднялся, встретил гостей и поцеловал землю перед халифом.

— Да возместит Аллах твою утрату добром, — пожелал халиф Ала ад-Дину.

— Да продлит Аллах твою жизнь на благо нам, о повелитель правоверных, — ответил Ала ад-Дин.

— Почему ты перестал приходить в диван? — спросил халиф немного погодя.

— Я не оправился еще от постигших меня горестей, — ответил Ала ад-Дин. — О повелитель правоверных, я не могу прийти в себя после кончины супруги моей Зубайды.

— Забудь свою печаль, — сказал халиф, — она приобщилась к милости Аллаха всевышнего, и нет смысла убивать себя слезами и тоской.

— О повелитель правоверных, — ответил Ала ад-Дин, — печаль и скорбь по Зубайде оставят меня лишь в могиле.

— Не горюй, — утешал его халиф, — Аллах всегда возмещает утрату, а смерти не избежать никому: ни богатому, ни бедному, ни хитрому, ни глупцу.

Успокоив такими речами Ала ад-Дина, халиф велел ему прийти в диван и занять там свое место. И Ала ад-Дин вновь отправился на следующее утро в диван, подошел к халифу и поцеловал перед ним землю. Халиф встал с престола, встретил его добрыми пожеланиями и приветствиями и, усадив на прежнее место, сказал:

— О Ала ад-Дин, ты сегодня вечером мой гость!

Когда настал вечер, халиф повел Хозяина родинок в свой дворец и позвал невольницу по имени Кут ал-Кулуб. Халиф сказал ей:

— У этого юноши, Ала ад-Дина, была жена по имени Зубайда. Своей красотой и песнями она разгоняла печаль и заботы мужа. Но недавно она умерла, да помилует ее Аллах! Я хочу, чтобы ты настроила лютню и спела ему. Сыграй что-нибудь из «Наилучших песен», чтобы его горести и печаль рассеялись.

Невольница настроила лютню и, ударив по струнам, спела самую красивую мелодию в ладу «Наилучших песен».

— Что ты скажешь, о Ала ад-Дин, — спросил халиф, — каково ее пение?

— У Зубайды голос был лучше, чем у твоей невольницы, — ответил Ала ад-Дин, — но на лютне она играет лучше, чем Зубайда.

— Ну, а нравится ли она тебе видом? — спросил халиф.

— Да, нравится, — ответил Ала ад-Дин.

— Клянусь жизнью и прахом моих предков, я дарю ее тебе вместе со всеми ее служанками и челядью! — воскликнул халиф.

Ала ад-Дин решил, что халиф хочет подшутить над ним, но на следующее утро халиф зашел к невольнице Кут ал-Кулуб и сообщил ей, что он подарил ее Ала ад-Дину. Кут ал-Кулуб очень обрадовалась этому, так как уже влюбилась в Ала ад-Дина с первого взгляда. Затем халиф покинул дворец и отправился в диван, приказав своим невольникам посадить Кут ал-Кулуб в паланкин и отвезти ее со всеми ее служанками и имуществом в дом Ала ад-Дина. И они тотчас отвезли невольницу, ее девушек и добро в дом Ала ад-Дина.

Тем временем халиф, пробыв со своими сыновьями в диване до полудня, отправился к себе во дворец.

Вот так поступил халиф, теперь же посмотрим, что стало с Кут ал-Кулуб.

Прибыв в дом Ала ад-Дина со своими многочисленными прислужницами и евнухами, она подозвала двух евнухов и сказала им:

— Поставьте два сиденья по левую и по правую сторону от входных дверей и сядьте там. Когда же придет Ала ад-Дин, почтительно встаньте, поцелуйте ему руки и скажите: «Повелитель правоверных халиф Харун ар-Рашид подарил тебе нашу госпожу Кут ал-Кулуб со всеми ее служанками и слугами, и теперь наша госпожа ждет тебя».

— Слушаем и повинуемся, — ответили евнухи.

Когда Ала ад-Дин вернулся домой, то увидел, что у дверей его дома сидят двое евнухов. Он удивился этому и сказал себе: «Наверное, я заблудился и попал в чужой дом!» Но при виде его евнухи встали, поклонились, поцеловали ему руки и сказали:

— Мы слуги халифа и приставлены к госпоже Кут ал-Кулуб. Она велела передать тебе привет и сказать, что халиф подарил ее тебе вместе со всеми ее служанками и слугами. А сейчас она тебя дожидается.

— Передайте ей мои приветствия, — сказал Ала ад-Дин, — и скажите, что я никогда не войду к ней, ибо то, что принадлежало халифу, не может принадлежать его слугам. И спросите у нее, каков был ее ежедневный расход, когда она жила у халифа.

Евнухи пошли к Кут ал-Кулуб и передали ей свой разговор с Ала ад-Дином и его вопрос. Кут ал-Кулуб ответила, что у халифа на их содержание уходило сто динаров в день.

Узнав об этом, Ала ад-Дин сказал себе: «И зачем халиф подарил мне эту невольницу, на содержание которой ежедневно нужно тратить сто динаров? Однако теперь уж ничего не поделаешь!»

Так Кут ал-Кулуб осталась со своими людьми у Ала ад-Дина, и он выплачивал ей сто динаров в день.

Через некоторое время Ала ад-Дин снова не явился в диван. Увидев это, халиф спросил у своего везира:

— О Джафар, что случилось с Ала ад-Дином? Он опять не пришел в диван. Ведь я подарил ему Кут ал-Кулуб, чтобы утешить его. Неужели горе его до сих пор не утихло?

— О повелитель правоверных, — ответил везир, — мудрецы говорят: встретившись с любимой, забудешь друзей.

— Я не верю этому, Ала ад-Дин не таков, — сказал халиф, — видно, с ним случилось что-нибудь. Нам следует навестить его.

И халиф с везиром Джафаром переоделись в платье простолюдинов, чтобы остаться неузнанными, когда они пройдут по городу, и отправились к Ала ад-Дину. Увидев их, Ала ад-Дин почтительно встретил их и поцеловал руки халифа. Взглянув на юношу, халиф понял, что тоска и печаль еще не покинули его, и спросил:

— О Ала ад-Дин, чем ты опечален, отчего тоскуешь теперь?

— О повелитель правоверных, — воскликнул Ала ад-Дин, — то, что принадлежало халифу, не может принадлежать его слугам. Я до сих пор не видел даже лица Кут ал-Кулу. Прошу тебя, повелитель, освободи меня от нее, а ее от меня.

— Я хочу увидеть ее и расспросить обо всем, — сказал халиф.

— Слушаю и повинуюсь, — ответил Ала ад-Дин.

Халиф встал и вошел к Кут ал-Кулуб. Она проворно вскочила и поцеловала землю перед ним.

— Разве Ала ад-Дин не заключил с тобой брачный союз? — спросил халиф Кут ал-Кулуб.

— Нет, о повелитель, — ответила она.

Халиф приказал ей собрать свои вещи и отправиться обратно во дворец. Потом он вышел к Ала ад-Дину и сказал ему:

— Больше не избегай нас!

Затем с этими словами халиф вернулся во дворец, а Ала ад-Дин лег спать. Утром Харун ар-Рашид приказал своему казначею выдать везиру Джафару десять тысяч динаров. Получив деньги, Джафар явился к халифу, и тот наказал ему:

— О Джафар, отправляйся на рынок и купи там дорогое платье и красивую невольницу для Ала ад-Дина, ценой не менее десяти тысяч динаров.

Везир Джафар тотчас отправился к Ала ад-Дину и вместе с ним пошел на рынок невольников. Случилось так, что в тот же день на невольничий рынок пришел наместник города Багдада эмир Халид, чтобы купить невольницу своему сыну. У Халида была жена по имени Хатун, а у нее — сын от Халида, отвратительной наружности и дурного нрава по кличке Хабазлам Косой. Хабазламу было уже двадцать лет, но он не умел даже оседлать коня, хотя отец его отличался доблестью, бесстрашием и храбростью, слыл прекрасным наездником и без страха пускался в путь ночью. Накануне госпожа Хатун сказала своему мужу:

— Я хочу женить сына.

— Кто же пойдет за него? — возразил муж. — Ведь он уродлив, от него исходит зловоние, он неотесан и груб.

— Тогда купим ему невольницу, — предложила мать.

И вот после этого разговора наместник Багдада эмир Халид пошел на рынок со своим сыном Хабазламом Косым, чтобы купить ему наложницу. Везир Джафар с Ала ад-Дином и наместник Халид с сыном в одно время подошли к девушке-невольнице, которая была красива и стройна, обладала прекрасным лицом и горделивой осанкой.

— О работорговец, я предлагаю за нее тысячу динаров, — молвил везир Джафар.

Работорговец, взяв невольницу за руку, начал обходить ряды покупателей, называя цену, которую предложили за нее. Увидев невольницу, Косой сказал отцу:

— Отец, купи мне эту невольницу.

Наместник Халид подозвал работорговца с невольницей и спросил ее имя.

— Жасмин, — ответила невольница.

— Ну что ж, — обратился наместник к сыну, — если она тебе так понравилась, набавь цену.

— Сколько ты просишь за нее? — спросил Хабазлам Косой.

— Тысячу динаров мне уже предлагают, — ответил работорговец.

— Я дам тысячу и один динар, — возразил сын наместника.

Работорговец вернулся к Ала ад-Дину с везиром и сказал, что за невольницу предложили тысячу и один динар.

Тогда Ала ад-Дин и везир предложили две тысячи динаров. И так работорговец переходил от Ала ад-Дина и везира к наместнику и его сыну, и каждый раз, когда наместник предлагал на динар больше, Ала ад-Дин и Джафар поднимали цену еще на тысячу динаров. Наконец Косой, рассердившись, спросил работорговца:

— Кто же каждый раз поднимает цену на тысячу динаров?

— Везир Джафар, — ответил работорговец. — Он хочет купить невольницу для Ала ад-Дина Хозяина родинок.

Наконец Ала ад-Дин и везир предложили за девушку десять тысяч динаров, и работорговец уступил ее им. Они заплатили деньги, забрали девушку, и Ала ад-Дин сказал ей:

— Я вызволил тебя из неволи из любви к Аллаху, и теперь ты свободна!

Потом он заключил с ней брачный союз по закону и повел к себе домой.

Когда работорговец снова Показался, Хабазлам Косой увидел, что невольницы нет с ним, и закричал:

— Где девушка?!

— Ее купил Ала ад-Дин, — ответил работорговец, — и, подарив ей свободу, взял девушку в жены по закону.

Услышав это, юноша загрустил, тоска проникла ему в сердце, он с трудом добрался до дома, слег в постель и стал отказываться от еды и питья. Увидев, что сын занемог, мать спросила:

— О сын мой, да сопутствует тебе здоровье, что случилось с тобой, чем вызван твой недуг?

— Жасмин, — прошептал Хабазлам, — матушка, купи мне Жасмин…

— Как только к нам придет продавец цветов, я куплю тебе ветку жасмина, — стала утешать сына Хатун.

— Да нет, матушка, это вовсе не цветы, а невольница, по имени Жасмин, которую отец не захотел купить мне.

— Почему ты не купил невольницу? — напустилась госпожа на мужа.

— То, что предназначено для господ, — ответил наместник, — не может принадлежать их слугам. Я не мог купить ее, ведь везир Джафар купил ее для Ала ад-Дина, нашего главного военачальника.

После этого Косому стало еще хуже, недуг его усилился, и он совсем перестал есть и пить, а мать его безмерно огорчилась, оплакивая сына.

И вот, когда мать Косого сидела дома, горюя о болезни сына, к ней явилась одна старуха по имени Мать Ахмада Смутьяна-и-Вора. Сын этой старухи был искусным вором, он умел пробираться в чужие дома, проникать через крыши и через любые стены и смог бы даже похитить сурьму с глаз. Этими преступными свойствами и дурными качествами он отличался с первых дней своей жизни, но, несмотря на это, получилось так, что его назначили начальником стражи. Но тут он попался! Наместник Халид поймал его с поличным при совершении кражи, доложил об этом халифу, и халиф приказал отрубить вору голову на лобном месте. Но Ахмад умолил везира о заступничестве, а халиф никогда не отказывал Джафару в просьбе. Однако, помиловав вора, он спросил везира:

— Как ты можешь заступаться за вора, ведь он — бедствие и вред для людей?

— О повелитель правоверных, — сказал везир, — прикажи лучше заточить его в темницу, ибо темница — могила для живых и средство для укрощения врагов. Тот, кто придумал темницу, был мудрецом!

Халиф приказал заковать Ахмада в кандалы до конца жизни и расковать его только на скамье обмывателя покойников. И Ахмада в цепях отправили в темницу.

Мать Ахмада Вора иногда прислуживала госпоже Хатун, жене наместника Халида. Когда ее сына бросили в темницу, она пришла навестить его и стала укорять:

— Сколько раз говорила я тебе: не преступай закона, избегай недозволенного!

— Такова была воля Аллаха, — отвечал сын, — что теперь говорить об этом! Лучше помоги мне. Отправляйся к жене наместника и упроси ее, чтобы она заступилась за меня перед мужем.

Старуха поспешила к жене Халида и, войдя в ее покои, увидела, что та сидит в горе и скорби.

— Что за беда случилась с тобой, госпожа моя? — спросила ее старуха.

— Я боюсь потерять сына Хабазлама, — ответила Хатун.

— Да сопутствует ему здравие! — воскликнула старуха. — Какой недуг постиг его?

И жена наместника поведала обо всем, что приключилось с сыном. Выслушав ее, старуха сказала:

— Что ты скажешь, если я добуду твоему сыну ту, из-за которой он занемог? Ведь получив девушку, он поправится.

— Как же ты это устроишь, матушка? — спросила госпожа Хатун.

— Это дело возможное, — ответила старуха, — но прежде ты должна помочь мне освободить моего сына Ахмада по кличке Смутьян-и-Вор. Он сейчас в темнице, и на кандалах его начертано: «Расковать только после смерти». Пойди-ка принарядись, оденься в самое лучшее платье, насурьми брови, нарумянь щеки, а потом встреть своего мужа приветом и лаской и скажи ему: «Я хочу попросить тебя об одной вещи». А когда он скажет: «О чем же ты просишь?» — потребуй, чтобы он поклялся своей жизнью, Аллахом или разводом с тобой, что исполнит твое желание. После того как он поклянется, ты скажешь ему: «У тебя в темнице сидит некий начальник стражи по имени Ахмад Смутьян, а у него старая беспомощная мать. Она бросилась к моим ногам и взмолилась, чтобы я попросила тебя о заступничестве за ее сына перед халифом, чтобы он помиловал несчастного, положился на его обещания исправиться и не преступать больше законы».

Ответив «Слушаю и повинуюсь», жена наместника сделала так, как учила ее старуха, и заставила мужа дать такую клятву. На следующее утро наместник Халид навестил в темнице сына старухи и сказал ему:

— О Ахмад Смутьян-и-Вор, готов ли ты раскаяться в совершенном тобой?

— Клянусь Аллахом, я раскаиваюсь и никогда более не вернусь к прежним своим занятиям. От чистого сердца я еще раз каюсь, да простит меня Аллах!

Услышав эти речи, наместник освободил его из темницы и повел закованного в диван. Представ перед халифом, эмир поцеловал перед ним землю. Увидев своего наместника, халиф спросил его:

— О эмир Халид, что привело тебя сюда?

Тогда наместник вывел вперед Ахмада Смутьяна, который шатался под тяжестью кандалов, вперед.

— Ты еще жив, Смутьян? — спросил халиф.

— Да, — вымолвил Вор, — тяжелая жизнь тянется долго.

— О эмир Халид, — спросил халиф, — для чего ты привел его сюда?

— О повелитель правоверных, — сказал Халид, — у этого несчастного есть одинокая старуха мать, и нет у нее в жизни другого помощника, кроме него. И вот она бросилась к ногам твоего раба-наместника, чтобы я заступился за него перед повелителем правоверных. Если ты прикажешь освободить его из оков и назначишь на прежнюю должность начальника стражи, он даст зарок и поклянется Аллахом, что никогда не совершит ничего недостойного.

— Раскаиваешься ли ты в своих прежних поступках, о Ахмад? — спросил халиф.

— Клянусь Аллахом, раскаиваюсь, о повелитель правоверных! — воскликнул Ахмад Смутьян.

Халиф приказал привести кузнеца и распилить кандалы Ахмада. Затем он назначил его на прежнюю должность, наказав ему следовать по пути праведному и честному.

Ахмад поцеловал руки халифа, получил почетную одежду и указ о назначении начальником стражи и последовал за глашатаями, которые возвещали о его назначении.

Став снова начальником стражи, Ахмад Смутьян некоторое время ревностно исполнял свои обязанности. Однажды его мать зашла к жене наместника, та сказала ей:

— Слава Аллаху, что твой сын вышел из темницы и теперь пребывает в здравии и благополучии. Но скажи, матушка, почему он не выполняет наш уговор? Ведь мы условились, что, если я вызволю его из темницы, он поможет доставить ту невольницу к моему сыну Хабазламу Косому.

— Я сейчас же пойду к нему и напомню ему об этом, — ответила старуха.

Когда она явилась к сыну, то увидела, что он пьян.

— О сын мой, — молвила старуха укоризненно, — разве ты забыл, чем обязан жене наместника, которая вызволила тебя из темницы? Она хочет, чтобы ты придумал что-нибудь, чтобы сжить со света Ала ад-Дина Хозяина родинок и привести Жасмин — его жену — к сыну наместника Хабазламу Косому.

— О, это дело легче легкого! — воскликнул Ахмад Смутьян. — Я сегодня же придумаю что-нибудь, чтобы покончить с этим Хозяином родинок.

А это было в начале нового месяца. Первую ночь каждого месяца халиф обычно проводил у своей любимой супруги госпожи Зубайды и в ее честь отпускал на волю кого-нибудь из невольниц или рабов. Приходя в женскую половину, халиф по своему обыкновению снимал с себя царскую одежду, кинжал и царский перстень и оставлял все это у дверей вместе со светильником и затем заходил к госпоже Зубайде. Этот светильник, которым освещали дорогу халифу, был сделан из золота и украшен тремя рядами жемчугов и драгоценных каменьев, и повелитель правоверных очень дорожил им. И на этот раз халиф снял с себя верхнее платье и вместе со светильником оставил у входа, приказав евнухам стеречь их, а сам вошел в покои Зубайды.

Тем временем Ахмад Смутьян сидел, дожидаясь наступления ночи. Когда настала полночь и в небе появились звезды, предвещающие наступление утра, а люди уснули под покровом господней милости, он встал, опоясался мечом и, захватив аркан, отправился к женской половине дворца, где пребывал халиф. Закинув аркан, на крышу, он словно по лестнице взобрался туда, нашел отверстие и проник в прихожую. Евнухи дремали возле одежды и вещей халифа. Укрепив их сон дурманом, он забрал одежду, золотой светильник, и все прочие вещи и удалился тем же путем, что пришел. Спустившись вниз, Смутьян тотчас отправился к дому Ала ад-Дина. Пробравшись в дом, он увидел, что Хозяин родинок ласкает свою жену на женской половине и в его комнате никого нет. Войдя в комнату, Ахмад поднял одну из мраморных плит пола, закопал часть вещей в землю, а светильник оставил себе, потом положил плиту на прежнее место и ушел домой, чтобы напиться допьяна.

Утром халиф выглянул в прихожую и увидел, что евнухи спят будто мертвые. Разбудив их, он велел подать ему одежду, но они не могли сыскать ни платья, ни пояса, ни кинжала, ни четок, ни светильника! Халиф сильно разгневался и, завернувшись в одеяния гнева, направился в диван. Увидев халифа во гневе, везир подошел к нему, поцеловал перед ним землю и сказал:

— Да отведет Аллах зло от повелителя правоверных!

— Теперь поздно, зло уже свершилось, — сказал халиф.

— Что случилось, о повелитель правоверных? — спросил везир.

Халиф стал рассказывать везиру о случившемся, а в это время в диван явились наместник Халид и начальник стражи Ахмад Смутьян-и-Вор. Увидев наместника, халиф грозно спросил его:

— Все ли в порядке в нашем городе Багдаде?

— В городе царит мир и спокойствие, о повелитель правоверных, — ответил Халид.

— Ложь! — закричал халиф и, рассказав ему о ночном воровстве, добавил: — Я приказываю немедленно отыскать и доставить ко мне пропажу!

— О повелитель правоверных, — сказал наместник, — ведь говорят, черви точат финик изнутри! Чужой человек никогда не осмелился бы проникнуть в халифский дворец.

— Если ты не разыщешь украденного, я велю казнить тебя, — не слушая молвил халиф.

— О повелитель правоверных, — опять возразил наместник, — прежде чем убить меня, казни Ахмада Смутьяна, ведь преступника должен найти начальник стражи.

— О повелитель, — сказал тогда Ахмад Смутьян, — смилуйся надо мной, я обещаю напасть на след вора и найти его! Только дай мне в мое распоряжение двух судей и двух понятых, ибо сдается мне, что тот, кто совершил кражу, не боится ни тебя, ни наместника и никого другого.

— Хорошо, — согласился халиф, — возьми с собой кого хочешь и приступай к делу, но сначала обыщи всех в моем дворце, затем во дворце везира и в доме военачальника Ала ад-Дина.

— Ты прав, о повелитель! — воскликнул Ахмад Смутьян. — Тот, кто взял твои вещи, возможно, обитает во дворце халифа или его приближенных.

— Клянусь жизнью, — гневно сказал халиф, — я немедленно велю казнить человека, будь он даже моим сыном, если он покусился на мое достояние.

Взяв с собой судей и понятых и получив указ халифа насчет обыска дворцов, Ахмад Смутьян захватил с собой три бронзовых прута, три медных, три железных и три стальных и пустился на розыски. Обойдя дворцы халифа и его везира, дома сановников и вельмож, он направился в дом Ала ад-Дина Хозяина родинок. Услышав шум и крики у своего дома, Ала ад-Дин открыл дверь и увидел наместника.

— Что случилось, о наместник? — спросил он.

Наместник поведал ему о случившемся и попросил пропустить его людей в дом.

— Что же, — согласился Ала ад-Дин, — входите в дом и ищите.

— О господин наш, — молвил наместник, — прости нас, мы знаем, что ты один из доверенных людей повелителя, и не допускаем, чтобы такой человек мог оказаться предателем.

Наместник вместе с судьями, понятыми и Ахмадом Смутьяном вошли в дом, Ахмад тотчас направился к тому месту, где спрятал вещи, и ударом стального прута разбил мраморную плиту. И все увидели, что под полом что-то блестит.

— Клянусь Аллахом, — воскликнул начальник стражи, — приход наш оказался не напрасным, здесь какой-то клад! Сейчас я посмотрю, что там блестит.

Тут судьи и понятые осмотрели яму, обнаружили там вещи халифа и произвели запись о том, что пропавшие вещи халифа были найдены в доме Ала ад-Дина Хозяина родинок, приложили к грамоте печати и приказали схватить Ала ад-Дина. Стражники заломили ему руки, сняли с головы его тюрбан, описали все добро и имущество и повели в тюрьму. После этого Ахмад Смутьян забрал супругу Ала ад-Дина Жасмин — а она была беременна — и привел к себе домой. Вручив ее своей матери, Ахмад сказал:

— Вот тебе Жасмин, веди ее к жене наместника госпоже Хатун и передай от меня привет.

Старуха, взяв с собой Жасмин, отправилась в дом наместника. Увидев ее, Хабазлам Косой снова обрел здоровье. В великой радости встал он с постели и бросился к девушке. Но Жасмин, выхватив спрятанный под платьем кинжал, закричала на Косого:

— Если ты только подойдешь ко мне, я заколю тебя этим кинжалом, а потом покончу с собой.

— Почему ты хочешь убить моего сына? — спросила госпожа Хатун.

— О недостойная, какой верой дозволено, чтобы женщина имела одновременно двух мужей?! — воскликнула Жасмин. — Да и как может собака войти в логово льва?

От таких речей Хабазлам Косой снова слег, ослабев от страсти, и опять стал отказываться от еды.

— Сколько страданий причиняешь ты моему сыну! — стала упрекать ее Хатун. — Клянусь, я убью тебя медленной смертью, а твоего Ала ад-Дина скоро повесят.

— Я умру, но не перестану любить его, — ответила Жасмин.

Тут госпожа Хатун встала, сорвала с Жасмин ее драгоценные украшения и шелковые одежды, натянула на нее грубую волосяную рубаху и платье из мешковины, а потом отвела ее на кухню и закричала:

— Тогда ты станешь служанкой в моем доме, будешь рубить дрова, разводить огонь в очаге и чистить лук.

— Я готова сносить любые муки, исполнять любую работу, лишь бы не видеть твоего сына, — сказала Жасмин.

Но Аллаху было угодно, чтобы служанки, бывшие в доме наместника, сжалились над бедной красавицей. Они стали помогать ей и делали за нее всю черную работу в кухне.

Вот так было дело с Жасмин. Теперь посмотрим, что стало с Ала ад-Дином.

Схватив Ала ад-Дина и взяв с собой пропавшие вещи халифа, наместник и его люди направились в диван. Они явились к халифу, который сидел на своем престоле, и сложили все добро перед ним.

— Где вы нашли мое имущество? — спросил их халиф.

— В доме Ала ад-Дина Хозяина родинок, — ответили они.

В сильном гневе халиф стал осматривать свои вещи и не нашел среди них своего любимого светильника.

— Где же светильник, о Ала ад-Дин? — вскричал халиф.

— О повелитель правоверных, — ответил тот в недоумении. — Я ничего не крал, ничего не видел, ничего не знаю и ни о чем не ведаю.

— О предатель, — молвил халиф, — я постоянно приближал тебя, а ты своими поступками удалялся от меня, я доверял тебе, а ты отплатил мне за это обманом!

Сказав это, халиф приказал повесить его.

Наместник вывел Ала ад-Дина из дивана и направился с ним к виселице, сопровождаемый глашатаями, которые возвещали: «Возмездие, возмездие! Вот самое малое воздаяние тем, кто замышляет зло против праведных халифов».

Вскоре вокруг виселицы собралась большая толпа.

Вот как было дело с Ала ад-Дином, а теперь посмотрим, что делал тем временем его названый отец Ахмад ад-Данаф.

Ахмад ад-Данаф сидел со своими людьми в саду и пировал, радуясь и наслаждаясь. И вдруг в сад вбежал один из придворных водоносов и, поцеловав ему руки, сказал:

— О Ахмад ад-Данаф, ты сидишь здесь среди деревьев и цветов на берегу ручья и пируешь, не ведая о том, что произошло.

— Что же случилось? — спросил Ахмад.

— Твоего названого сына Ала ад-Дина Хозяина родинок повели к виселице, — сообщил водонос.

— О Хасан Шуман, — обратился Ахмад к приятелю, — как по-твоему, что нам делать?

— Ала ад-Дин, без сомнения, невиновен, — подумав, решил Хасан Шуман. — Это козни его врагов. Если будет угодно Господу нашему, мы спасем его!

С этими словами Хасан Шуман отправился в темницу и сказал тюремщику:

— Выдай мне кого-нибудь из приговоренных к смерти.

И тюремщик подобрал одного преступника, очень похожего на Ала ад-Дина, и передал его Хасана Шуману. Он тут же завязал лицо осужденному и повел его к виселице. Справа от смертника шел Ахмад ад-Данаф, а слева — Али аз-Зибак Египтянин. Они поспели вовремя, когда Ала ад-Дина уже подводили к виселице. Протиснувшись к палачу, Ахмад ад-Данаф наступил ему на ногу. Палач обернулся к Ахмаду и сказал ему:

— Отойдите, дайте мне исполнить мое дело.

Тогда Ахмад шепнул:

— О проклятый, отпусти Ала ад-Дина Хозяина родинок, ведь он ни в чем не виноват, а вместо него повесь вот этого. Как говорят, вместо Исмаила[25] мы принесем в жертву барашка.

Палач сжалился над Ала ад-Дином и вместо него повесил преступника. А Ахмад ад-Данаф, Али аз-Зибак Египтянин и Хасан Шуман, окружив Ала ад-Дина, вывели его из толпы и повели в дом Ахмада ад-Данафа. Когда они вошли в дом, Ала ад-Дин обнял Ахмада и воскликнул:

— Да вознаградит тебя Аллах, названый отец мой, за твою доброту ко мне!

— Не трудись благодарить меня, о Ала ад-Дин, — молвил Ахмад ад-Данаф, — лучше скажи, что ты натворил. Милость Аллаха над тем, кто сказал: «Не изменяй тому, кто доверяет тебе, если даже ты по природе изменник». Халиф возвысил тебя, облек тебя полным доверием, как же ты дошел до того, что покусился на его добро?!

— Клянусь именем Господа нашего, отец мой, — ответил Ала ад-Дин, — я ничего не брал у повелителя правоверных, я ни в чем не виновен и ничего не ведаю.

— Я тебе верю, — ответил Ахмад ад-Данаф после недолгого раздумья. — Скорее всего это подстроил кто-нибудь из твоих недругов. Ну, не горюй, того, кто сделал это, постигнет кара Господня. Однако тебе, Ала ад-Дин, более нельзя оставаться в Багдаде. Если бы ты знал, сынок, как трудно приходится тому, кого преследует халиф!

— Куда же мне идти, отец мой? — спросил Ала ад-Дин.

— Я отвезу тебя в Александрию, — ответил Ахмад, — это благодатный город, и жизнь там приятна.

— Слушаю и повинуюсь, — ответил Ала ад-Дин.

Тогда Ахмад ад-Данаф обратился к Хасану:

— А ты, друг, будь настороже! Если халиф спросит обо мне, скажи ему, что я проверяю границы его владений.

И они с Ала ад-Дином отправились в путь. Они шли, нигде не останавливаясь, пока не увидели сады и виноградники. Там они встретили двух евреев, откупщиков халифа, ехавших на мулах.

— Платите нам выкуп, — приказал Ахмад ад-Данаф евреям.

— За что нам платить выкуп? — спросили его евреи.

— Я беру выкуп со всех, кто проезжает по этой долине, — ответил Ахмад.

Евреи, заплатив Ахмаду ад-Данафу по сто динаров, хотели уехать, но тут Ахмад напал на них и убил их обоих, забрал мулов, сел на одного сам, а другого отдал Ала ад-Дину, и они отправились дальше верхом. Так они добрались до города Айас[26], где остановились на постоялом дворе. А когда наступило утро, Ала ад-Дин продал своего мула, а мула своего названого отца поручил слуге, попросив его хорошенько заботиться о животном. Затем они отправились в гавань и там сели на судно, которое доставило их в Александрию. Сразу по прибытии в город они узнали, что какой-то купец продает казенную лавку с верхним помещением за девятьсот пятьдесят динаров. Заплатив тысячу динаров, они купили лавку. А когда открыли двери и вошли внутрь, то увидели, что и лавка, и жилое помещение над ней устланы коврами и полны разной утвари и товаров — канатов, снастей, парусов, сундуков с морскими раковинами и бусами, мешков, седел и сбруи, топоров и ножей, ножниц и других вещей, так как прежний владелец скупал разные разности.

Ахмад ад-Данаф вручил ключи от лавки и кладовых Ала ад-Дину, усадил его за прилавок и сказал:

— О сын мой, эта лавка и все, что в кладовых, отныне принадлежит тебе. Садись за прилавок и честно веди свою торговлю, ведь всевышний Аллах благословил это ремесло. Оставайся здесь, а я вернусь в Багдад и узнаю, кто затеял против тебя это гнусное дело. А когда все уладится, если будет угодно Аллаху, я приеду к тебе с доброй вестью от халифа.

И через три дня Ахмад ад-Данаф отплыл в город Айас, взял там своего мула, который дожидался на постоялом дворе, и отправился в Багдад. Прибыв в столицу, он разыскал Хасана Шумана и спросил его:

— Не допытывался ли халиф, где я?

— Нет, — ответил Хасан Шуман, — он и не вспомнил о тебе.

Тогда Ахмад спокойно отправился к халифу. Он исполнял свою прежнюю службу, а сам потихоньку распутывал дело Ала ад-Дина.

Однажды халиф, вспомнив о Хозяине родинок, сказал своему везиру Джафару:

— Подумай только, везир, как поступил со мной Ала ад-Дин!

— О повелитель правоверных, — ответил Джафар, — ты повесил его за его поступок — вот лучшее воздаяние.

— Если труп его еще не убрали, — сказал халиф, — я желаю взглянуть на него.

— Как будет угодно повелителю правоверных, — ответил везир. И они вместе с халифом направились к виселице. Посмотрели на повешенного и видят, что это вовсе не Ала ад-Дин Хозяин родинок, доверенный халифа!

— О везир, — воскликнул халиф, — это не Ала ад-Дин! Ведь он был меньше ростом, и лицо у него было белое, а у этого оно черное.

— О повелитель правоверных, — ответил везир, — ты, видно, забыл, что повешенные за шею становятся длиннее, а лица у них чернеют.

Но халиф приказал снять тело с виселицы. Внимательно осмотрев труп, они увидели, что на пятках у него еретическая надпись.

— О везир, — воскликнул халиф, — это какой-то еретик-рафидит, а ведь Ала ад-Дин был правоверным суннитом!

— О повелитель правоверных, лишь Аллаху известно о тайном и явном, а нам теперь не узнать, Ала ад-Дин это или кто другой, — отвечал Джафар, и халиф приказал похоронить труп и предал забвению Ала ад-Дина.