Нечего говорить о том, какой высоты Гиббо до­стиг в искусстве живописи. Правда, так как его картины и по рисунку и по краскам во многом отли­чались от произведений других художников, то среди его недоброжелателей, собратьев по кисти, поговаривали, что он шарлатан. По их словам, ко­гда дело касается картин Каванари, или Канаока, или других знаменитых старых мастеров, то о них ходят удивительные рассказы: то будто на разри­сованной створке двери в лунные ночи благоухает слива, то будто слышно, как придворные, изобра­женные на ширме, играют на флейте... Когда же речь идет о картинах Гиббо, то говорят только странные и жуткие вещи. Например, о картине «Круговорот жизни и смерти», которую Гиббо на­писал на воротах храма, рассказывали, что когда поздно ночью проходишь через ворота, то слышат­ся стоны и рыдания небожителей. Больше того, находились такие, которые уверяли, что чувство­вали даже зловоние разлагающихся трупов. А портреты женщин, нарисованные по приказу его светлости? Говорили ведь, что не проходит и трех лет, как те, кто на них изображен, заболевают, словно из них вынули душу, и умирают. Это самое верное доказательство, что в картинах Гиббо было замешано колдовство.

Но поскольку Гиббо, как я уже говорил, был че­ловек особенный, то он только гордился этим, и ко­гда как-то раз его светлость изволил пошутить: «Ты, кажется, любишь уродство?» — то он, непри­ятно усмехнувшись своими не по возрасту красны­ми губами, самодовольно ответил: «Да, всем ху­дожникам не понять красоты уродства!»

Но даже у Гиббо, даже у этого человека, который не признавал никого и ничего, было одно настоя­щее человеческое чувство.

Гиббо до безумия любил свою единственную дочь, ту самую девушку-камеристку. Я уже гово­рил, что девушка была нежная, хорошая дочь, но и его любовь к ней отнюдь не уступала ее чувству, и если рассказать, что этот человек, который на храмы никогда не жертвовал, на платья дочери или украшения для ее волос денег не жалел никогда, может показаться, что это просто ложь.

Впрочем, любовь Гиббо к дочери сводилась лишь к тому, что он ее лелеял, а найти ей хорошего му­жа — этого у него и в мыслях не было. Какое там! Если за девушкой кто-нибудь приударял, он, на­оборот, не останавливался перед тем, чтобы на­брать головорезов, которые нападали на смельчака и убивали. Поэтому, когда по слову его светлости девушку произвели в камеристки, старик отец был очень недоволен и даже перед лицом его светлости хмурился. Должно быть, отсюда-то и пошли толки о том, что его светлость увлечен красотой девушки и держит ее во дворце, не считаясь с недовольством отца.

Впрочем, хотя толки-то были ложные, но что Гиб­бо из любви к дочери постоянно просил, чтобы ее отпустили из дворца, это правда. Однажды, рисуя по приказу его светлости младенца, он очень удач­но изобразил лицо любимого отрока его светлости, и его светлость, весьма довольный, изволил мило­стиво сказать:

—   В награду дам тебе что хочешь. Выскажи твое желание, не стесняясь.

Тогда Гиббо — что бы вы думали? — дерзко ска­зал:

—   Пожалуйста, отпустите мою дочь!

Это его светлость, видимо, рассердило, и он не­которое время только молча смотрел в лицо Гиббо, а потом изволил резко сказать: «Нельзя»,— и тут же поднялся. И такие вещи повторялись несколько раз. Как вспомнишь теперь, пожалуй, с каждым разом его светлость изволил смотреть на Гиббо все холоднее. Да и девушка, должно быть, беспокоясь за отца, часто приходила в комнаты камеристок и горько плакала. Тогда толки о том, что его свет­лость влюбился в дочь Гиббо, еще усилились. Не­которые даже говорили, будто ширмы с муками ада появились-де из-за того, что девушка противи­лась желаниям его светлости; но этого, разумеется, не могло быть.

Возможно, его светлость не хотел отпустить дочь Гиббо потому, что он с жалостью думал о судьбе молодой девушки. Он милостиво полагал, что, чем оставлять ее у такого упрямого отца, лучше дер­жать ее у себя во дворце, где ей жилось привольно. Разумеется, он благоволил к милой девушке.

Но как бы там ни было, только уже в то время, когда Гиббо из-за дочери оказался почти в немило­сти, его светлость — о чем он помыслил, не знаю — вдруг призвал к себе художника и повелел ему раз­рисовать ширмы, изобразив на них муки ада.

Стоит только сказать: «Ширма с муками ада»,— как эта страшная картина так и встает у меня перед глазами.

Если взять другие изображения мук ада, то надо сказать вот что: то, что нарисовал Гиббо, не похоже на картины других художников, прежде всего, как бы это сказать, по расположению. В уг­лу на одной створке мелко нарисованы десять кня­зей преисподней, а по всему остальному простран­ству бушует такое яростное пламя, что можно по­думать, будто пылают меч-горы, поросшие нож-деревом. Только кое-где желтыми или синими кра­пинками пробивается одежда адских слуг, а так, куда ни кинь взгляд, все сплошь залито алым пла­менем, и среди огненных языков, изогнувшись, как крест мандзи, бешено вьется черный дым разбрыз­ганной туши и летят горящие искры развеянной золотой пыли.

Уже в этом одном сила кисти поражает взор, но и грешники, корчащиеся в огне, — таких тоже почти что не бывает на обычных картинах ада. Среди множества  грешников  Гиббо  изобразил людей всякого звания, от высшей знати до последнего нищего. Важные сановники в придворных одеяни­ях, очаровательные юные дамы в шелковых наря­дах, буддийские монахи с четками, молодые слуги на высоких каблуках, отроковицы в длинных узких платьях, гадатели со своими принадлежностями — перечислять их всех, так и конца не будет! В бу­шующем пламени и дыму, истязуемые адскими слугами с бычьими и конскими головами, эти люди судорожно мечутся во все стороны, как разле­тающиеся по ветру листья. Там женщина, видно, жрица, подхваченная за волосы на вилы, корчит­ся со скрюченными, как лапы у паука, ногами и ру­ками. Тут мужчина, должно быть какой-нибудь на­местник, с грудью, насквозь пронзенной мечом, висит вниз головой, как летучая мышь. Кого сте­гают железными бичами, кто придушен тяжестью камней, которых не сдвинет и тысяча человек, кого терзают клювы хищных птиц, в кого впились зубы ядовитого дракона — пыток, как и грешников, там столько, что не перечесть.

Но самое ужасное — это падающая сверху ка­рета, соскользнувшая до середины нож-дерева, ко­торое торчит, как клык хищного животного. За бамбуковой занавеской, приподнятой порывами ветра преисподней, женщина, так блистательно разряженная, что ее можно принять за фрейлину или статс-даму, с развевающимися в огне длинны­ми черными волосами, бьется в муках, откинув назад белую шею, и взять ли эту женщину, взять ли пылающую карету — все, все так и вызывает перед глазами муки огненного ада. Кажется, будто ужас всей картины сосредоточился в этой одной фигуре. Это такое нечеловеческое искусство, что, когда глядишь на картину, в ушах сам собой раз­дается страшный вопль.

Да, вот какая это вещь, и для того, чтобы она была написана, и произошло то страшное дело. Ведь иначе даже сам Гиббо как мог бы он так живо нарисовать муки преисподней? За то, что он создал эту картину, ему пришлось перенести такие стра­дания, что сама жизнь ему опостылела. Можно сказать, этот ад на картине — тот самый ад, куда предстояло попасть и самому Гиббо, первому художнику своей страны.

Может быть, торопясь поведать вам об этой уди­вительно ширме с муками ада, я забежал вперед. Ну, теперь буду продолжать по порядку и перейду к Гиббо в ту пору, как он получил от его светлости повеление написать картину мук ада.

Месяцев пять-шесть Гиббо совсем не показывал­ся во дворец и занимался только своей картиной. Странное дело, стоило ему сказать себе: «Ну, при­нимаюсь за работу!» — как он, такой чадолюбивый отец, забывал даже родную дочь. Тот ученик, о котором я давеча упоминал, рассказывал мне, что, когда Гиббо брался за работу, в него точно бес вселялся. И правда, в то время прошел слух, будто Гиббо составил себе имя в живописи потому, что дал обет богу счастья. В подтверждение некоторые говорили, что надо только потихоньку подсмотреть, как Гиббо работает, и тогда непременно увидишь, как вокруг него — и спереди, и сзади, и со всех сторон — вьются призраки-черти. Правда, то, что, взяв в руки кисть, он забывал обо всем на свете, кроме своей картины. И днем и ночью сидел он, запершись, и редко выходил на дневной свет. А ко­гда писал ширму с муками ада, то стал совсем как одержимый.

Мало того что у себя в комнате, где и днем были спущены занавеси, он при свете лампад тайными способами растирал краски или, нарядив учеников, тщательно срисовывал каждого в отдельности. От таких чудачеств он не воздерживался никогда, даже еще до того, как стал писать ширмы с муками ада, при любой работе. Когда он писал в храме кар­тину «Круговорот жизни и смерти», то спокойно присаживался перед валявшимися на дорогах тру­пами, от которых всякий обыкновенный человек на­рочно отворачивается, и точка в точку срисовывал полуразложившиеся руки, ноги и лица. Каким об­разом находил на него такой стих — это, пожалуй, не всякий поймет. Рассказывать подробно сейчас не хватит времени, но если поведать вам самое главное, то вот как это происходило.

Однажды, когда один из учеников Гиббо (тот самый, о котором я уже говорил) растирал краски, мастер вдруг подошел и сказал ему:

—     Я хочу немного соснуть. Только в последнее время все вижу плохие сны.

В этом не было ничего особенного, и ученик, не бросая работы, коротко ответил:

—     Хорошо.

—     Однако Гиббо — что бы вы думали! — с не­бывало грустным видом смущенно попросил:

—     Не посидишь ли ты возле меня, пока я буду спать?

Ученику показалось странным, что мастер при­нимает так близко к сердцу какие-то сны, но прось­ба не была обременительна, и он согласился. Тогда мастер опять встревожено и как-то смущенно про­должал:

—     Тогда ступай в заднюю комнату. А если при­дут другие ученики, то пусть ко мне не входят.

Это была та комната, где он писал картины, и там при задвинутой, как ночью, двери в тусклом свете лампад стояла ширма с картиной, пока на­бросанной только тушью. Ну вот, когда они пришли туда, Гиббо подложил под голову локоть и крепко заснул, как будто совсем обессилев от усталости. Но не прошло и получаса, как до слуха сидевшего возле него ученика стали доноситься какие-то непонятные, еле слышные стоны.

Стоны становились громче и постепенно перешли в прерывистую речь — казалось, будто утопающий стонет и вскрикивает, захлебываясь в воде.

—     Что ты говоришь: «Приходи ко мне?» Куда приходить? — «Приходи в ад. Приходи в огненный ад!» — Кто ты? Кто ты, говорящий со мной? Кто ты? — «Как ты думаешь, кто?»

—     Ученик невольно перестал растирать краски и украдкой боязливо взглянул на мастера: морщини­стое лицо старика побледнело, на нем крупными каплями выступил пот, рот с редкими зубами и пересохшими губами был широко раскрыт, как будто он задыхался. А во рту что-то шевелилось быстро-быстро, словно, дергали за нитку,— да, да, это был его язык. Отрывистые слова срывались с этого языка.

—      «Как ты думаешь, кто?» — Да, это ты. Я так и думал, что это ты. Ты пришел за мной? — «Говорю тебе, приходи. Приходи в ад!» — в аду... в аду ждет меня моя дочь.

Ученику стало жутко, ему вдруг померещилось, будто с ширмы соскользнули какие-то зыбкие, при­чудливые тени. Разумеется, ученик сейчас же про­тянул руку к Гиббо и, что было сил, стал трясти его, чтобы разбудить, но мастер продолжал во сне, как в бреду, говорить сам с собой и никак не мог про­снуться. Тогда ученик, собравшись с духом, плес­нул ему в лицо стоявшую рядом воду для мытья кистей.

—  «Она ждет, садись в экипаж... садись в этот экипаж и приезжай в ад!..»

В ту же минуту эти слова превратились в стон, как будто говорящему сдавили горло, и Гиббо, раскрыв глаза, вскочил так быстро, словно его кольнули. Должно быть, необычайные видения сна еще витали под его веками. Некоторое время он испуганно смотрел прямо перед собой с широко раскрытым ртом, и наконец, придя в себя, вдруг грубо приказал:

—   Мне уже лучше, ступай!

Зная, что мастеру нельзя перечить, иначе непре­менно получишь выговор, ученик поспешно вышел из комнаты, и когда он опять попал на яркий солнечный свет, то облегченно вздохнул, как будто сам проснулся от дурного сна.

Но это еще ничего, а вот примерно через месяц Гиббо позвал к себе в комнату другого ученика: художник, кусая кисть, сидел при тусклом свете лампады и, резко обернувшись к вошедшему, сказал:

—     Слушай, у меня к тебе просьба, разденься догола!

Так как и раньше случалось, что мастер давал такое приказание, ученик, быстро скинув одежду, разделся донага. Тогда Гиббо как-то странно скри­вился.

—     Я хочу посмотреть на человека, закованного в цепи, так что, как мне ни жаль тебя утруждать, исполни ненадолго мою просьбу, — хладнокровно произнес он.

Этот ученик был крепко сложенный юноша, кото­рому больше пристало держать в руках меч, чем кисти, но тут даже он испугался. Позже, расска­зывая об этом, он всегда повторял: «Я думал, уж не сошел ли мастер с ума, не хочет ли он убить меня». Но мастера его нерешительность, должно быть, вывела из терпения. Перебирая в руках отку­да-то взявшуюся тонкую железную цепь, он стре­мительно, точно набрасываясь на врага, схватил ученика за плечи, силой скрутил ему руки и обмо­тал цепью все тело, потом рванул за конец, и уче­ник, потеряв равновесие, во весь рост грохнулся на пол.

В эту минуту ученик похож был на опрокинутую бутылку.

Руки и ноги его были безжалостно скручены, так что шевелить он мог только головой. К тому же цепь так стягивала его полное тело, что кровь в нем остановилась, и не только на лице и на груди, но на всем теле кожа у него стала багровой. Но Гиб­бо все это ничуть не беспокоило. Расхаживая во­круг этого тела, похожего на опрокинутую бутыл­ку, и рассматривая его со всех сторон, он один за другим делал наброски. Какие мучения испытывал скованный ученик, об этом, пожалуй, незачем и говорить.