—     Хорошо,— снова заговорил человек.— Если вы не способны ограничивать свое размножение, это сделаем за вас мы.

Наступило молчание.

Наши начали окостеневать от ярости. Я чувст­вовал это сам и видел те же признаки у других. Мой взгляд переходил с: лица на лицо и возвращался к двуногому созданию, по-прежнему стоявшему в дверях. Уже не в Первый раз я подумал, что про­тивник выглядит совершенно беззащитным.

«Сейчас, — подумал я, — я могу обхватить его щупальцами и раздавить!»

Умственный контроль над внутриядерными про­цессами и гравитационными полями, сочетается ли он со способностью отражать чисто механиче­ское, макрокосмическое нападение? Я думал, что сочетается. Сила, проявление которой мы видели два часа назад, конечно, должна была иметь какие- то пределы. Но мы этих пределов не знали. И тем не менее все это теперь не имело значения. Сильнее они или слабее — неважно. Роковые слова были произнесены. «Если вы не способны ограничить, это сделаем за вас мы!»

Эти слова еще звучали в моих ушах, и, по мере того, как их смысл все глубже проникал в мое со­знание, я чувствовал себя все менее изолирован­ным и отчужденным. До сих пор я считал себя только зрителем. Даже протестуя против дальней­ших воскрешений я действовал как незаинтере­сованное лицо, наблюдающее за драмой со сторо­ны, но не участвующее в ней. Только сейчас я с определенной ясностью понял, почему я всегда уступал и в конечном счете соглашался с другими. Возвращаясь в прошлое, к самым отдаленным дням, теперь я видел, что никогда по-настоящему не считал себя участником захвата новых планет и уничтожения чуждых рас. Я просто присутство­вал при сем, размышлял, рассуждал о жизни, не имевшей для меня значения. Теперь это понятие конкретизировалось. Я больше не мог, не хотел противиться могучей волне страстей, которые меня захлестнули. Сейчас я мыслил и чувствовал заодно с необъятной массой соплеменников. Все силы и все желания расы бушевали в моей крови.

— Слушай, двуногий! — прорычал я.— Если ты надеешься оживить свое мертвое племя — оставь эту надежду!

Человек посмотрел на меня, но промолчал.

—     Если бы ты мог нас всех уничтожить,— про­должал я,— то давно уничтожил бы. Но все дело в том, что у тебя не хватит сил. Наш корабль по­строен так, что на нем невозможна никакая цепная реакция. Любой частице потенциально активной материи противостоит античастица, не допускаю­щая образования критических масс. Ты можешь произвести взрывы в наших двигателях, но эти взрывы останутся тоже изолированными, а их энер­гия будет обращена на то, для чего двигатели пред­назначены,— превратится в движение.

Я почувствовал прикосновение Йоала.

—     Поостерегись! — шепнул историк.— В за­пальчивости ты можешь выболтать один из наших секретов.

Я стряхнул его щупальце и сердито огрызнулся:

—     Хватит наивничать! Этому чудовищу доста­точно было взглянуть на наши тела, чтобы разга­дать почти все тайны нашей расы. Нужно быть дураком, чтобы воображать, будто оно еще не взвеси­ло свои и наши возможности в данной ситуации.

—     Инэш! — рявкнул капитан Горсид.

Услышав металлические нотки в его голосе, я от­ступил и ответил:

—     Слушаюсь.

Его ярость остыла так же быстро, как вспыхнула.

—     Мне кажется,— продолжал капитан Гор­сид,— я догадываюсь, что вы намеревались ска­зать. Я целиком с вами согласен, но в качестве выс­шего представителя властей считаю своим долгом предъявить ультиматум.

Он повернулся. Его рогатое тело нависло над человеком.

—     Ты осмелился произнести слова, которым нет прощения. Ты сказал, что вы попытаетесь ограничить движение великого нашего духа.

—     Не духа,— прервал его человек. Он тихонько рассмеялся.— Вовсе не духа!

Капитан Горсид пренебрег его словами.

—     Поэтому,— продолжал он,— у нас нет выбо­ра. Мы полагаем, что со временем, собрав необхо­димые материалы и изготовив соответствующие инструменты, ты сумеешь построить воскреситель. По нашим расчетам, на это понадобится самое меньшее два года, даже если ты знаешь все. Это необычайно сложный аппарат, и собрать его един­ственному представителю расы, которая отказа­лась от машин за тысячелетие до того, как была уничтожена, будет очень и очень не просто.

Ты не успеешь построить звездолет. И мы не да­дим тебе времени собрать воскреситель. Возможно, ты сумеешь предотвратить взрывы на каком-то расстоянии вокруг себя. Тогда мы полетим к дру­гим материкам. Если ты помешаешь и там, значит, нам понадобится помощь. Через шесть месяцев полета с наивысшим ускорением мы достигнем точки, откуда ближайшие колонизированные пла­неты услышат наш призыв. Они пошлют огромный флот: ему не смогут противостоять все твои силы. Сбрасывая по сотне или тысяче бомб в минуту, мы уничтожим все города, так что от скелетов твое­го народа не останется даже праха.

Таков наш план. А так оно и будет. А теперь де­лай с нами что хочешь — мы в твоей власти.

Человек покачал головой.

—    Пока я ничего не стану делать,— сказал он и подчеркнул: — Пока ничего.

Помолчав, добавил задумчиво:

—    Вы рассуждаете логично. Очень. Разумеется, я не всемогущ, но, мне кажется, вы забыли одну ма­ленькую деталь. Какую, не скажу. А теперь про­щайте. Возвращайтесь на свой корабль и летите, куда хотите. У меня еще много дел.

Я стоял неподвижно, чувствуя, как ярость снова разгорается во мне. Потом, зашипев, я прыгнул, растопырив щупальца. Они уже почти касались нежного тела, как вдруг что-то отшвырнуло меня.

Очнулся я на звездолете.

Я не помнил, как очутился в нем, я не был ранен, не испытывал никакого потрясения. Я беспокоился только о капитане Горсиде, Вииде, Йоале, но все трое стояли рядом со мной такие же изумленные. Я лежал неподвижно и думал о том, что сказал че­ловек: «Вы забыли одну маленькую деталь...» Забыли? Значит, мы ее знали!

Что же это такое? Я все еще раздумывал над этим, когда Йоал сказал:

—     Глупо надеяться, что наши бомбы хоть что-нибудь сделают!

Он оказался прав.

Когда звездолет удалился от Земли на сорок све­товых лет, я был вызван в зал совета. Вместо при­ветствия Йоал уныло сказал:

—     Чудовище на корабле.

Его слова как гром поразили меня, но вместе с их раскатами на меня снизошло внезапное оза­рение.

—     Так вот о чем мы забыли! — удивленно и гром­ко проговорил я наконец.— Мы забыли, что он при желании может передвигаться в космическом пространстве в пределах...— как это он сказал?., в пределах девяноста световых лет.

Я понял. Мы, которым приходилось пользоваться звездолетами, разумеется, не вспомнили о такой возможности. И удивляться тут бы нечему. Он об­ладал волшебным кристаллом Будды.

Потрясенный, я зашатался, цепляясь за рыча­щий приемник, и начал выкрикивать в микрофон последнее, что я понял. Ответа не было. Все заглу­шал рев невероятной, уже неуправляемой энергии. Жар начал размягчать его бронированный пан­цирь, когда я, запинаясь, попробовал дотащиться до силового регулятора.

Навстречу мне рванулось багровое пламя. Виз­жа и всхлипывая, я бросился обратно к передат­чику.

Несколько минут спустя я все еще что-то пищал в микрофон, когда могучий звездолет нырнул в чудо­вищное горнило бело-синего солнца.

Запись прервалась.

В магнитофоне раздались какие-то непонятные сигналы, щелчки и тут же заговорил чистый жен­ский голос:

—     Сегодня суббота,— сказала женщина.— Я временами сбиваюсь и теряю счет дням, но я до­бавила на календаре три дня — по-моему, именно столько я забыла отметить — и получается, что сегодня должна быть суббота.

Меня звать Мира, и у меня нет бровей и ресниц, и даже прозрачный пушок на щеках. Когда-то у меня были длинные, черные волосы, но теперь, гля­дя на свое розовое, голое лицо, я воображаю, что раньше была рыжей. Я расскажу вот что!

Мой муж Бен сидел развалясь у кухонного сто­ла. Как и я, он был совершенно лыс и без волос. Он ждал завтрака. Он носил выцветшие красные шорты и тенниску с большой дырой под правым рукавом. Глаза его глядели пристально, а череп казался более голым, чем у меня, поскольку у него не было ни платка, ни шапки.

—     В субботу мы всегда отдыхали,— говорила я.

—     Я должен сегодня обкосить лужайку,— отве­чал он.— Суббота там или не суббота.

Я продолжала, как бы и не услышав.

—     В такие дни мы выезжали к морю, на пляж. Я многое забыла, но это я помню... На этой земле.

—     Я на твоем месте не думал бы про все эти вещи,— сказал он и, повернувшись, закричал: — Малыш! — он проглатывал звук «а», так что получалось — М'лыш.— М'лыш. Пора завтракать, па­рень,— и, тяжело дыша, сказал жене: — Он не придет.

—     Но я все же думаю об этом. Я помню булочки с сосисками и пикники на морском берегу, и какие это были прекрасные прохладные дни. Мне кажет­ся, что у меня нет даже купального костюма.

—     Это все будет далеко не так, как раньше.

—     Но море-то осталось прежним. И уж в этом можно быть уверенным. Интересно — там был до­щатый настил для прогулок — сохранился ли он?

—    Ха,— сказал Бен,— мне не нужно ехать и смотреть, чтобы ответить тебе, что его давно пусти­ли на дрова. Ведь это было четыре года тому назад.

—     Овсянка,— произнесла женщина, вкладывая в одно это слово все, что она чувствовала, вспоми­ная о пляже и о прошлом...

Магнитофон продолжал работать.

—     Не подумай только, что я для тебя не хочу ничего сделать,— сказал Бен.— Я хотел бы. Так же, как я хотел бы, чтобы тогда мне удалось донес­ти до дома эту рубленую солонину. Но пакет был тяжелый, и мне пришлось бежать, и была драка, так что и сахар я тоже потерял. Интересно, какая сволочь сейчас пользуется нашим добром?

—    Я знаю, что ты делаешь все возможное, Бен. Я знаю. Просто временами что-то находит на меня, особенно в такие вот субботние дни, как сейчас. Ходить за водой в конец острова; да еще эта овсян­ка; временами кажется, что мы ничего не едим, кроме нее, но как подумаю, какой опасности ты подвергаешь себя, добывая пищу...

—     Ничего. Я могу постоять за себя. Я не самый слабый.

—     Боже, я об этом думаю каждый день. Слава богу, говорю я себе — ведь с нами могло быть еще хуже. Голодная смерть, например.

Магнитофон продолжал работать. Женщина го­ворила:

—     Я смотрела, как он, низко склонившись над миской, делает губы трубочкой и дует на кашу. Меня до сих пор поражало, какой у него голый и длинный череп, и как всегда при виде этого голо­го уродства, я вдруг испытала желание прикрыть его голову ладонями, чтобы хоть как-то скрыть отсутствие волос, но как всегда, я лишь поправила платок, вспоминая о своей собственной лысине.

Магнитофон продолжал работать.

—     Ну разве это жизнь? Разве можно все время торчать в четырех стенах — как будто прячешься от кого-то? Начинаешь поневоле думать, что тем — мертвым — повезло больше. Что за жизнь, если не можешь даже съездить на море в субботу?

Я думала о том, что единственное, чего мне не хочется,— это обидеть его. Нет, сказала я сама себе твердо. Остановись. Хватит. Замолчи, нако­нец, и ешь, и прекрати думать об этом. Как тебе посоветовал Бен. Но меня несло дальше, и я про­должала.

—    Ты знаешь, Малыш никогда еще не выезжал на море, ни одного раза, а до него всего девять миль,— и я знала, что мои слова, задевают его.

—    Где Малыш? — спросил он и еще раз закри­чал в окно.— Опять где-то шляется.

—     Ну и что? — волноваться нечего — автомоби­лей нет, и он очень быстро бегает и очень ловко карабкается по деревьям — для своих трех с поло­виной лет он очень развитый мальчик. Да и что поделаешь, если он встает так рано?

Бен покончил с едой, встал, зачерпнул чашкой из большой кастрюли, стоящей на полке, и напился.

—     Пойду посмотрю,— сказал он.— Он не откли­кается, когда его зовешь.

Я наконец принялась за еду, наблюдая за мужем через окно каюты и слушая его призывы. Я гляде­ла, как он горбится и косит — раньше он носил очки, но последняя пара разбилась год назад. Не в драке, поскольку он был слишком осторожен, чтобы носить их, выходя на остров, даже тогда, когда все было еще не так плохо. Разбил их Ма­лыш — он вскарабкался на самую верхушку буфе­та и самостоятельно достал их, а ведь тогда он был на целый год моложе. Потом, как я вспомнила, очки уже лежали сломанные на полу.

Магнитофон защелкал. Снова заговорила жен­щина.

—     Бен исчез из поля зрения, а в комнату ворвал­ся Малыш, как будто он все время жался у двери за порогом.

В отличие от своих больших, розовых, безволо­сых родителей, он обладал прекрасными густыми волосами, растущими низко надо лбом и идущими книзу от затылка и шеи настолько далеко, что я все время размышляла, кончаются ли они там, где раньше у людей обычно кончали расти волосы, или же они растут и много ниже. Он был тонок и мал для своего возраста, но выглядел сильным и жилистым. У него были длинные руки и ноги. Кожа была бледно-оливкового цвета, черты широкого лица — грубые, топорные, взгляд при­стальный и настороженный. Он глядел на меня и ждал — что я буду делать.

Я только вздохнула, подняла его, усадила в дет­ское креслице и поцеловала в твердую, темную щеку, думая, какие чудесные волосы и как бы их подстричь, чтобы мальчик выглядел опрятно.

—     У нас кончился сахар,— сказала я,— но я приберегла для тебя немного изюма.

Я достала коробку и бросила в его кашу несколь­ко изюминок.

Затем я подошла к двери и крикнула:

—     Бен, он здесь. Он пришел, Бен,— и более мягким голосом добавила: — Гномик наш.

Я слышала, как Бен свистнул в ответ, и верну­лась в кухню. Когда я подошла к столу, овсянка Малыша уже лежала на полу овальной плюхой, а сам он все так же не мигая глядел на нее насто­роженными коричневыми глазами.

Я опустилась на колени и ложкой собрала боль­шую часть в миску. Затем я грубовато ухватила Малыша, хотя в этой грубоватости и проглядывала мягкость. Я оттянула вниз эластичный пояс его джинсов и влепила в обнаженные ягодицы два полновесных шлепка.