Донателло, счастливый и растерянный, стоял на высоком скалистом берегу, сжимая в руках алую драгоценность Будды и светил туда, к самому го­ризонту Мертвого Залива, наблюдая, как у самой его кромки преломившийся луч кристалла, расте­кался по поверхности теперь уже не мертвых, а ла­зурных морских вод алыми и фиолетовыми круга­ми, напоминающими цветы лотосов.

Лео, Раф и Микки стояли тут же, с широко от­крытыми глазами, нервно сжимая в руках рукоятки своих мечей.

— Черепахи! — закричал Донателло.— Великий Будда велел нам отложить на этой каменистой от­мели свои яйца, чтобы здесь зародилась новая, со­вершенно новая жизнь. За дело! И через несколько минут весь берег был сплошь усыпан разноцветны­ми перламутровыми коконами, в которых вибри­ровала новая неизвестная жизнь.

ВМЕСТЕ

Над голубым заливом взошло настоящее Солнце. Когда черепахи увидели солнце, они громко вскрикнули. И трудно было теперь определить, чего было больше в их крике — радости или ужаса.

—     О Донателло! — прошептал Лео.

—     Неужели это ты? — спросил Раф.

В ответ послышалось урчание. Донателло шеп­тал молитву.

—     О Будда! О Великий Будда!

—     Спасибо тебе! — говорил он.

Только через несколько часов Донателло смог го­ворить. Он рассказал приятелям о своих приключе­ниях, но прежде чем во всех подробностях поведать историю, приключившуюся с ним на Мертвом берегу, когда он увидел первый череп, Донателло смог восстановить в памяти те события, которые предшествовали этому, восполнился внезапно провал в его черепашьей памяти. И он повел друзей на ко­рабль, который прежде был необитаем, а теперь стоял ослепительно-белый, словно морская рако­вина, поблескивающая всеми своими гранями. Ти­хое журчание морских волн приветствовало че­репах.

—     Гигантская летучая мышь,— начал вспоми­нать Донателло, когда все дружно уселись в капи­танской каюте,— если только это не была летучая тигрица, схватила меня когтями и подняла в воз­дух. Вот следы от ее когтей на плечах и спине... Да, черепахи, я испугался! Но недаром мой прадед, да и я сам когда-то был страстным охотником и охо­тился на диких зверей во всех частях света. В такие минуты нельзя теряться — это главное. «На лету она меня не съест. А пока летим, есть время обдумать положение». Я был все же тяжелой добычей, и пти­ца скоро начала снижаться, отделившись от стаи.

—     Мы видели это,— произнес Лео.

—    Черная лента птиц ушла за облака, спасаясь от непогоды, а птица с Донателло летела ущель­ем,— подтвердил Микки.

—     У меня был нож,— продолжал Донателло,— но вынуть его из ножен было нелегко: когти птицы сжимали плечи и руки.

Ценою нестерпимой боли — при каждом движе­нии когти все глубже вонзались в плечо и спину — я освободил правую руку, вынул нож и всадил его в брюхо птицы. Она неистово закричала, но не вы­пустила меня из когтей. И хорошо сделала, иначе я разбился бы. Я уже приготовился к тому, что, если птица начнет распускать когти, я сам схвачу ее за ногу.

Птица пыталась на лету клюнуть меня, но хотя у нее была длинная шея, она все же не могла достать меня клювом. А кровопускание делало свое дело. Я с ног до головы был облит кровью птицы. Глаза слипались, и это было хуже всего. Я закрыл их и вдруг почувствовал, как нога моя ударилась о ка­мень. Птица рухнула на каменистую площадку, на­крывая меня своим телом, забарахталась и отки­нула в сторону крыло, прикрывающее меня.

Проливной дождь тотчас смыл кровь с моего ли­ца. Я прозрел. Птица, теряя силы, распустила ког­ти. Я рванулся и, оставив в когтях порядочный кусок мяса с плеча, освободился. Один коготь при этом вонзился в губу и поранил язык. Я не пе­реставал наносить птице удары ножом. Она обе­зумела от боли, и, позабыв о добыче, то есть обо мне, взмахнула крыльями, тяжело перевалилась через скалу и там, вероятно, погибла.

—     И что же было дальше? — спросил Раф.

—     Я оказался лежащим в каменной ложбине,— продолжал Донателло, как в ванне, до краев пере­полненной горячей кровью. Я думал, что сварюсь живьем. Температура этой крови была, вероятно, градусов пятьдесят. Кругом валялись перья.

—     Я видел это место! — воскликнул Микки.— Мы искали, но не нашли тебя!

—     Я постарался скорее уползти в ближайшую пещеру,— ответил Дон.— Надо сказать, что крылья у этого летучего разбойника словно кожа­ные, а хвост с оперением. Я хранил несколько перьев и кусочков кожи с крыла, но потерял их в своих скитаниях.

Потом я отлежался под скалой. Я потерял много крови. Сознание мутилось, я соображал плохо. И вместо того, чтобы идти вверх по каньону, к ракете, я побрел вниз, дошел до залива, свернул на­право... Встретил нескольких пауков и заблудился в лесу.

Одежда моя была изорвана в клочья. Между тем, пробираться голым по лесу — не большое удоволь­ствие: иглы и колючки сухих деревьев вонзались в тело. Надо было защищаться и от возможных уку­сов ядовитых гадов, кишащих вокруг, и я соорудил себе подобие одежды из каких-то мочал, какие в изобилии росли на дереве. Ходить по лесу было опасно. И я взобрался на дерево. Питался кокосо­выми орехами, которые кое-где сохранились. Доро­гу к ракете я так и не смог найти. Кричал, но никто не отзывался.

—    Мы тоже кричали тебе, Дон, но ты не отзывал­ся! — сказал Лео.

—     Каких чудовищ я встретил во время своих скитаний по глухим лесам и отмелям, каких опас­ностей избежал!

Я видел леса, мертвые леса такой необычайной высоты, что принял их сначала за высокие горы, по­росшие лесом.

Каждое дерево было высотою в несколько сот метров. Внизу росли какие-то желтые травы высо­тою с наши деревья. Над травой — паутина сухих лиан толщиной в корабельную мачту. Над травой поднимались белые шляпки ядовитых грибов с ку­пол собора.

Весь лес напоминал сухое спутанное мочало — до того он был густ. Этот лес был многоэтажен. В каждом ярусе свой мир, своя история. В средние ярусы не проникало ничего, ни единой серой по­лоски света. Здесь было сумрачно и тихо, как на глубине морской. Только изредка слышался гро­хот, словно горный обвал, от падения старых, под­гнивших исполинских деревьев. Даже птицы «сред­них этажей» молчаливы. А в «верхних этажах» было светлее, там еще сохранились капли жизни и шума. В чашечках цветов было бы очень удобно спать, если бы не ядовитый, одуряющий запах! Сухие листья на самых высоких деревьях были так велики, что я нередко выходил на крышу-площадку этого небоскреба и разгуливал по листу, един­ственно боясь проломить его сухую кожу.

—     А животные, птицы, растения, насекомые? — спросил любопытный Микки.

—     Этот лес был полон ими сверх всякой меры. Если бы я сам не видел их, трудно было бы пове­рить, что сила жизни на этой пустынной земле мо­жет быть так велика. Да, все же эта планета — неистощимо благодатная! — воскликнул Донател­ло, выглянув в окно каюты.

Небо было ясным и безоблачным.

—     Она так полна скрытыми жизненными сила­ми,— улыбаясь, добавил он,— что растения выби­вались из почвы, как нефтяные фонтаны из сква­жин. Рождение и смерть сменяли друг друга с необычайной быстротой. Я сам до сих пор удив­ляюсь тому, что остался жив среди всех этих опас­ностей.

Почва, травы этого леса буквально кишели в со­крытой глубине живыми существами. В полутьме среди вечного тумана копошились гигантские насе­комые, гады, беспрерывно пожирающие друг друга. Челюсти работали без отдыха. Это была какая-то мясорубка, конвейер жизни и смерти.

В этом лесу приходилось забыть о земных мас­штабах. Наши удавы — пифоны — не больше здешних ужей. Наши насекомые — поистине мик­роскопические существа. Однажды мне пришлось спасаться от муравьев, каждый из которых был больше меня.

В другой раз я выдержал настоящий бой с му­хой! И право же, мне легче было бы справиться с самым крупным земным орлом. На таракане я мог бы ездить верхом, как на гигантской земной... черепахе. А птицы! Если бы вы видели бой птиц! Это похоже на борьбу двух истребителей.

Встретил я и своих старых знакомых — летучих мышей. Они живут на вершинах сухих деревьев.

Невозможно рассказать обо всем, что я видел, и все же я видел только уголок этой земли,— ска­зал Дон.

—    А каких зверей ты считаешь самыми опасны­ми? — поинтересовался Лео.

—     Пауков! — засмеялся Раф.

—     Да, именно пауков! — воскликнул Дон.— Я наблюдал за ними, и мне пришло в голову, что это уже не животные, это «люди» Мертвой Земли, кро­ме того, я теперь доподлинно знаю, что это — кос­мические вампиры... Слава Богу, слава Великому Будде, что мы победили их с помощью его волшеб­ного кристалла. А теперь послушайте эту магни­тофонную запись! — и Донателло включил ящик с магнитофоном, откуда снова зазвучал голос капи­тана, Эрнста, Эппи и убитой паучихи-вампира Айхивори.

Черепахи слушали затаив дыхание.

Когда же последние фразы потухли, Лео про­тянул:

—     Да-да, ну и силен же ты, Дон!

—    Это не я, а Будда! Великий Будда, дарующий жизнь всему человечеству!

И Донателло рассказал друзьям о своих приклю­чениях и о волшебном кристалле, и об освобож­денной им Душе, и о черепах кающихся грешников и о суде бодхисатв...

Когда он кончил, солнце клонилось к горизонту, и залив окрасился в ярко-алый цвет, схожий с тем, который излучал волшебный кристалл Будды.

Лео сказал, глубоко вздохнув:

—     По-моему, в этой коробочке,— он кивнул на магнитофон,— содержится еще кое-какая ценная информация для потомков, по крайней мере, если моя черепашья голова еще что-то соображает... Эту планету посетила не одна экспедиция...— И он на­жал кнопку.

Из магнитофона донесся хриплый, местами вовсе пропадающий во времени голос старика:

—     На высоте четверти мили огромный звездолет повис над одним из городов. Внизу все носило сле­ды космического опустошения. Медленно опус­каясь в энергетической гондолосфере, я заметил, что здания уже начинали разваливаться от вре­мени.

—     Никаких следов военных действий. Никаких следов...— ежеминутно повторял бесплотный ме­ханический голос.

Перевел настройку:

Достигнув поверхности, я отключил поле своей гондолы и оказался на окруженном стенами зарос­шем участке. Несколько скелетов лежало в высо­кой траве перед зданием с обтекаемыми стреми­тельными линиями. Это были скелеты длинных двуруких и двуногих созданий; череп каждого держался на верхнем конце тонкого спинного хреб­та. Все костяки явно принадлежали взрослым особям и казались прекрасно сохранившимся, но, когда я нагнулся и тронул один из них, целый су­став рассыпался в прах. Выпрямившись, я увидел, что Йоал приземляется поблизости. Подождав, пока историк выберется из своей энергетической сферы, я спросил:

—     Как по-вашему, стоит попробовать наш метод оживления?

Йоал казался озабоченным:

—     Я расспрашивал всех, кто уже спускался сю­да в звездолете,— ответил он.— Что-то здесь не так. На этой планете не осталось живых существ, не осталось даже насекомых. Прежде чем начинать какую-либо колонизацию, мы должны выяснить, что здесь произошло.

Я помолчал. Подул слабый ветерок, зашелестел листвой в кронах рощицы неподалеку от них. Я взглянул на деревья. Йоал кивнул.

Да, растительность не пострадала, однако расте­ния, как правило, реагируют совсем иначе, чем активные формы жизни.

Нас прервали. Из приемника Йоала прозвучал голос:

—     Примерно в центре города обнаружен музей. На его крыше — красный мая.

—     Я пойду с вами, Йоал,— сказал я.— Там, воз­можно, сохранились скелеты животных и разумных существ на различных стадиях эволюции. Кстати, вы не ответили мне. Собираетесь ли вы оживлять эти существа?

—     Я представлю вопрос на обсуждение сове­та,— медленно проговорил Йоал,— но, мне кажет­ся, ответ не вызывает сомнений. Мы обязаны знать причину этой катастрофы.— Он описал неопреде­ленный полукруг одним из своих щупалец и как бы про себя добавил: — Разумеется, действовать надо осторожно, начиная с самых ранних ступеней эво­люции. Отсутствие детских скелетов указывает, что эти существа, по-видимому, достигли индиви­дуального бессмертия.

Совет собрался для осмотра экспонатов. Я знал — это пустая формальность. Решение при­нято — мы будем оживлять. Помимо всего прочего, мы были заинтригованы. Вселенная безгранична, полеты сквозь космос долги и тоскливы, поэтому, спускаясь на неведомые планеты, мы всегда с вол­нением ожидали встречи с новыми формами жизни, которые можно увидеть своими глазами, изучить.

Музей походил на все музеи. Высокие сводчатые потолки, обширные залы. Пластмассовые фигуры странных зверей, множество предметов — их было слишком много, чтобы все осмотреть и понять за столь короткое время. Эволюция неведомой расы была представлена последовательными группами реликвий. Я вместе со всеми прошел по залам. Я облегченно вздохнул, когда они наконец добра­лись до ряда скелетов и мумий. Укрывшись за си­ловым экраном, наблюдал, как специалисты-био­логи извлекают мумию из каменного саркофага. Тело мумии было перебинтовано полосами материи в несколько слоев, но биологи не стали разворачи­вать истлевшую ткань. Раздвинув пелены, они, как обычно делалось в таких случаях, взяли пинцетом только обломок черепной коробки. Для оживления годится любая часть скелета, однако лучшие ре­зультаты, наиболее совершенную реконструкцию дают некоторые участки черепа.

Главный биолог Хамар объяснил, почему они вы­брали именно эту мумию:

—     Для сохранения тела они применили хими­ческие вещества, которые свидетельствуют о зача­точном состоянии химии. Резьба же на саркофаге говорит о примитивной цивилизации, незнакомой с машинами. На этой стадии потенциальные возмож­ности нервной системы вряд ли были особенно раз­витыми. Наши специалисты по языкам проанали­зировали записи говорящих машин, установленных во всех разделах музея, и, хотя языков оказалось очень много — здесь есть запись разговорной речи даже той эпохи, когда это существо жило,— они без труда расшифровали все понятия. Сейчас универ­сальный переводчик настроен ими так, что переве­дет любой наш вопрос на язык оживленного существа. То же самое, разумеется, и с обратным переводом. Но, простите, я вижу, первое тело уже подготовлено!