-   Завтра мы опять пойдем в пустыню, чтобы проверить: исполнит ли свое обещание Бентреш, ­заявил Донателло, глядя на Рафаэля, который все еще лежал к ним спиной.

  Донателло дернул за руку Микеланджело, давая понять, что он должен что-то сказать.

-   Рафаэль, я это... был не прав.

  Рафаэль приподнялся, а затем повернулся ко всем лицом. На лице его сияла улыбка.

-   Сейчас он скажет, что разыграл нас, - шепо­том заметил Микеланджело.

-   Что ты там бубнишь себе под нос? - спросил Донателло.

-   Да вот, думаю, когда нам лучше отправиться в пустыню.

  Черепашки засмеялись, а потом к ним присоединились профессор Брэдли и Эйприл.

  Позже, поужинав, Эйприл не удержалась, что­бы не поинтересоваться, может ли профессор прочитать им текст, написанный на папирусе.

  Профессор обвел присутствующих загадочным взглядом. Похоже было, что он подбирал нужные слова. Легкое волнение скользнуло по его лицу. Он взял в руки свои записи, надел очки и стал читать:

-   «Велик и всесилен Амон-Ра - царь богов. Слава ему - мумии вечно нарождающейся и вечно юной.

  Волею неба и с ведома жрецов, сохранивших верность древним богам Египта, положил я тайно этот папирус в саркофаг, где лежит тот, кто носил опахало слева от фараона.

  Вот появился в Египте фараон Аменхотеп. Эхна­тон также имя его. И было царствие его. Против древних богов и служителей их взял он оружие и возложил на себя панцирь свой. Тогда сердца многих жрецов упали в телах их от страха. Руки их ослабели... и пошли они служить новому богу Ато­ну, которого мы не знаем.

  А те, чье сердце не упало, готовились ждать, когда отойдет Аменхотеп в царство Осириса.

  Но появился у фараона новый советник Mepecy».

-   Мересу! - воскликнул Донателло. - Значит, мы не напрасно притащили сюда этот саркофаг?!

-   Значит, - теряясь в догадках, произнесла Эйприл, - в этом саркофаге лежит тот самый Мересу?!

  Профессор Брэдли покачал головой, а затем про­должил:

-   «Был он из подлого рода, но стал глазами, ушами и разумом повелителя. И был он ожесточен, как сам Аменхотеп. Поднял он руку на древних богов, на храмы их, на жрецов их. И поняли все: еще много раз повернется круг времен года - и шему, и ахет, и перт, - пока получат жрецы долю свою».

-   Профессор, - прервал чтение Леонардо,­ - нам не понятны странные названия времен года.

-   Да-да, времена года в древнем Египте были связаны с периодическими разливами Нила. Ше­му - время засухи, ахет - время разлива, перт ­время выхода суши из воды. Еще вопросы есть?

-   Мы слушаем, что же было дальше, - сказала Эйприл.

-   «Будут пусты их житницы, голы поля, мало­численны рабы их.

  Но велик и всесилен Амон-Ра. Честь ему, идуще­му оживить Египет! Вложил он нож в руки девуш­ки, служительницы богов, и упал Мересу и не под­нялся больше.

  Тогда призвал фараон жрецов Амона, ибо были они сведущи в искусстве бальзамирования. И пове­лел им превратить тело Мересу в мумию - вечное вместилище души его.

  И мне, Яхмесу, было поручено это. И сказал мне тогда верховный жрец: «Да исполнится воля богов: друг врага нашего недостоин погребения, какое подобает фараону. Оставь тело Мересу так, как оно есть. Но делай это тайно».

  И я сделал так - в третий месяц времени ахет, в двенадцатый день».

  Профессор Брэдли отложил свои записи.

-   Ну, что скажете?

  Некоторое время в палатке царило молчание. Никто не ожидал такой развязки. Каждый из них связывал с именем Мересу лишь благородные дела.

  Профессор Брэдли поспешил с разъяснениями:

-   Я понимаю, что вас огорчило, - он покачал головой, - юный архитектор Мересу должен был быть по меньшей мере уважаемой личностью. Но в данном случае все наоборот.

-   Но почему? - с сожалением в голосе спроси­ла Эйприл.

-   Я говорил уже вам, что Аменхотеп отменил культ бога Амона, и верховным божеством был объявлен Атон, олицетворявший солнечный диск. Атон был искусственным божеством, плодом теоло­гических, - религиозных значит, - спекуляций фараона, его приближенных. До нас дошел гимн Атону. Это подлинный шедевр религиозной лири­ки. Атон озаряет и согревает землю и все на ней живущее, он воспевается как воплощение красоты природы, как источник жизни на земле, как создатель всех стран и разных народов, говорящих на разных языках, как творец всего живого. Согласно гимну, Атон - бог египтян и других народов, бог благодетельный, источник физического и духовно­го света.

-   А вы можете процитировать нам что-нибудь из этого гимна? - поинтересовалась Эйприл, слушая все с большим увлечением, поставив локти на стол, и руками подперев голову.

-   Попробую, - голос профессора был торжест­венен. – «Ты установил ход времени, чтобы вновь и вновь рождалось сотворенное тобою, - устано­вил зиму, чтобы охладить пашни свои... Ты создал далекое небо, чтобы восходить на нем, чтобы ви­деть все, сотворенное тобой. Ты единственный, ты восходишь в образе своем, Атон живой, сияющий и блестящий, далекий и близкий! Из тебя, единого, творишь ты миллионы образов своих. Города и се­ления, поля и дороги и река созерцают тебя, каж­дое око устремлено к тебе...»

-   Ваши подозрения, профессор, что мумия, ко­торая находится в этом саркофаге, не подвергалась бальзамированию, подтвердились, - сказал Дона­телло с грустью во взгляде.

-   Я вижу, - улыбнулся профессор Брэдли, - я не очень-то развеселил вас. А что, если мы возьмем саркофаг с собой, ведь если доктору Адамсу удастся оживить мумию, то, кто знает, что она смо­жет нам рассказать еще!

-   А все же, кто убил Мересу? - спросил Лео­нардо.

-   В тексте говорится, что нож вложил в руки девушки бог Амон, - с подозрением произнесла Эйприл.

-   Похоже, что этот Яхмесу был не совсем искре­нен в своем признании. Что-то он скрыл, - вслух соображал Донателло.

-   Кто же убил тебя, Мересу? - обратился Ра­фаэль к стоящему рядом с ним саркофагу.

-   Жди, он сейчас назовет имя убийцы, - за­смеялся Микеланджело, но, увидев, как на него посмотрел Донателло, добавил: - Молчу.

-   Тогда зачем нужно было писать два тек­ста? - недоумевал Леонардо.

-   Это очень просто объясняется, - отозвалась Эйприл, - один для фараона, а другой для его вра­гов. Если помните, фараон велел похоронить его любимого друга, как фараона в специально постро­енной для него гробнице.

-   Это значит, что саркофаг наполнили драго­ценностями, сверху положили фуляр с папирусом, закрыли и замуровали в гробнице, чтобы Эхнатон ничего не заподозрил, - рассуждал Донателло,­ - а саркофаг с телом Мересу...

-   ...мы отвоевали у призраков и принесли сю­да, - продолжил Микеланджело. - Невероятное совпадение!

-   Невероятное совпадение, - тихо повторила Эйприл, задумавшись.

-   Как видите, в жизни все случается, - подытожил профессор Брэдли. - И я не удивлюсь, если завтра в пустыне вы не увидите странных при­зраков.

  Рафаэль вздрогнул. Он вспомнил Бентреш, его сердце сильно застучало. Сжимая в кулаке ее брас­лет, он решил никому не говорить о нем. «Пусть это останется тайной», - подумал Рафаэль, обводя всех недоверчивым взглядом.

-   Профессор, кажется, мы забыли про сокрови­ща, которые у вас похитили, - подхватился Лео­нардо, - ведь мы должны выяснить где они.

-   Я об этом уже думал, - спокойно ответил про­фессор.

-   И что же, - не унимался Леонардо, стоя возле стола.

-   Мы должны найти Гуссейна, думаю, он нам поможет. Но прошло столько лет, мы не переписы­вались, поэтому я даже не представляю: где его можно найти, - на лице профессора отразилось сомнение.

-   Главное, не отчаиваться, - подмигнула ему Эйприл, - ведь нам удавалось и не такое! А теперь настала пора видеть сны.

  Черепашки быстро уснули, разлегшись на своих спальных мешках. Эйприл лежала с закрытыми глазами, надеясь, что тоже сможет хорошенько выспаться.

  Профессор Брэдли вышел из палатки прогулять­ся. Он был рад тому, что многолетние его исследования успешно продвигаются, и даже близятся к своему завершению, был рад что жизнь прожита не зря, если это смогло всерьез кого-то заинтересо­вать. Чувство удовлетворенности придавало сил, и профессор считал себя в эти минуты счастливым человеком.

Глава 22. Второй сон Рафаэля

  Открылась дверь, и Рафаэль вошел в большую светлую комнату с высоким потолком. Мебель по­разила его внешним великолепием и изыскан­ностью форм. «Очевидно, - подумалось ему, - я нахожусь в музее».

  Он увидел возле узкого длинного окна с округ­лым завершением очень приятного человека, кото­рый сидел на диванчике с высокими резными нож­ками, сделанными в виде дуг. Лицо человека было утонченным, словно выточенным искусным масте­ром. Рафаэлю оно показалось спокойным и привет­ливым, а взгляд умным и одухотворенным.

  На голове человека был легкий берет, из-под ко­торого почти до плеч спадали прядями темные волосы.

  На нем был свободный темный блузон, перехва­ченный на талии поясом. Ноги облегали мужские рейтузы.

  Легкий ветерок из приоткрытого окна подхватил его волосы, точно играя, и бросил, а свободную материю блузона собрал в мягкие складки.

  Рафаэль подходил к нему медленно, боясь нару­шить какую-то особенную ауру, которая от него исходила. Человек был гармоничен и исполнен грации.

-   Кто вы? - спросил Рафаэль.

-   Ты не узнал меня? - человек несколько удивленно приподнял брови и в ожидании ответа по­смотрел на черепашку.

-   Не-ет.

-   Художник эпохи Возрождения - Рафаэль Санти. Что же ты не спросишь меня: почему я явился к тебе во сне?

-   Да, почему? - Рафаэлю-черепашке показа­лось, что голос его дрожит, а оттого холодноват в своем эмоциональном выражении.

-   Не вижу, чтобы ты был как-то удивлен, - ска­зал художник.

-   Разве во сне стоит чему-нибудь удивляться?

-   Может, и так. Я подумал, что тебе было бы полезно узнать кое-что обо мне.

-   А я и так кое-что знаю, - похвалился Ра­фаэль-черепашка.

-   Что, например?

-   Мы с друзьями-черепашками ходили в музей...

-   Понятно-понятно, ты видел мои картины,­ - перебил его Рафаэль-художник. - Любопытно, что ты о них думаешь?

-   Они великолепны.

-   И все?

-   На них изображены такие красивые женщины...

-   В каких, например?

-   Ну, - черепашка задумался, - «Мадонна среди зелени», «Мадонна Конестабиле», «Прекрас­ная садовница» и, конечно же, «Сикстинская мадонна».

-   Мне приятно, признаюсь, слышать это. Зна­чит, мои картины живут после меня своей жизнью,­ - с гордостью произнес художник. - Мне тридцать семь лет, а моим картинам - столетия.

  Рафаэль Санти посмотрел за окно, где покачи­вались, шелестя листвой, ветви деревьев.

  Какой-то голос невидимого третьего лица услышал Рафаэль-черепашка:

-   Он красив. Не правда ли? - и, не дожидаясь ответа, продолжил: - Он обладает грацией, кото­рая сразу же делает его обаятельным. Эта грация, эта благородная красота важнее знатности. Она проявляется естественно, без всякого усилия, во всяком слове, во всяком действии. В разговоре с людьми всех рангов, в играх, смехе и шутках он проявлял чарующую мягкость, так что каждый, кто хоть раз поговорил с ним, оставался к нему навек привязан.

  Рафаэль-черепашка понимал, что перед ним со­вершенный человек, о чем он прежде и не подозре­вал. Слова проникали в его сознание, и он заранее верил всему, что слышал от него:

-   Между художниками, работавшими под руко­водством Рафаэля, царило такое согласие, что каж­дый злой помысел исчезал при одном виде Рафаэ­ля, и такое согласие существовало только при нем, потому что все чувствовали превосходство его лас­кового характера и таланта, - и благодаря его прекрасной натуре, всегда столь внимательной и столь бесконечно щедрой на милости, что люди и животные чувствовали к нему привязанность. От­правляясь ко двору, он всегда был окружен полсот­ней художников, людей добрых и смелых, состав­ляющих его свиту, чтобы воздать ему честь.

  Голос замолчал, а Рафаэль-художник обратился к черепашке:

-   Надеюсь, люди сейчас живут на земле гармо­нично и счастливо?

-   Да, как сказать!

-   Как есть, так и говори, - лицо художника стало настороженным, словно он знал заранее ответ, но боялся его услышать, хотел оттянуть миг разочарования.

-   Наш учитель Сплинтер учит бороться со злом, но зло неистребимо, потому что вечно, - обреченно произнес Рафаэль-черепашка.

  Художник минуту помолчал, его миндалевидные глаза наполнились сожалением.

-   Мне думалось, что со временем люди достиг­нут совершенства в отношениях, отчего жизнь их превратится в райское бытие, и будут царить любовь, благодать и красота.

-   Красота - это прекрасно! - воскликнул Ра­фаэль-черепашка, вспоминая Бентреш. - А что для вас красота?

-   Красота... это как бы круг, середина которо­го - добро. Как не может быть круга без середины, так не может быть красоты без добра. И если хоро­шо всмотреться во все, нас окружающее, можно увидеть, что доброе и полезное обладает красо­той... Взгляни на огромную машину мира, нала­женную для сохранения и процветания всех сотво­ренных вещей... Круглое небо, украшенное столь­кими звездами, а посередине земля, держащаяся собственным весом, солнце, которое, кружась, освещает все, луна, получающая от него свет... и остальные пять звезд, которые следуют по тому же пути. Эти тела имеют между собой большую зави­симость, определенную столь необходимым поряд­ком, и при малейшем изменении в порядке, они не могли бы пребывать вместе и мир бы погиб; и они тоже обладают такой красотой, что человеческий ум не был бы в состоянии придумать ничего более прекрасного.

-   Похоже, вы знали толк в красоте, раз так неповторимы мадонны на ваших картинах, - заме­тил Рафаэль-черепашка, которому нетерпелось рассказать художнику о девушке Бентреш и о ее красоте.

-   Похоже, - художник смущенно улыбнулся.