-   Вот здесь, - продолжал профессор Брэдли, указывая пальцем на первый значок,- вы видите иероглиф из двух фигур: сверху горизонтальная черточка, а под ней прямоугольник. Что это за слово?

  Эйприл покачала головой, не зная ответа. Лео­нардо промолчал, не придав вопросу важного значения.

-   Сам иероглиф не дает ответа на этот вопрос, так как египтяне, как и некоторые другие народы древности, не писали гласных. Черточка передает звук «с», а прямо угольник – «ш». Надо еще знать, какой гласный звук следует поставить в середине. На это указывает так называемый определитель, который ставился после иероглифа. В данном случае в качестве определителя дан знак писцового прибора. Значит, слово в целом читается как «сеш», что значит «письмо, запись». Так обычно начинали текст папируса. И действительно, дальше идут знакомые мне знаки и иероглифы, обозначаю­щие отдельные звуки и слова, но, как я ни старал­ся, в каком бы порядке ни переставлял их, они не складываются в понятные фразы. Так оказалось, что папирус зашифрован, а самонадеянный иссле­дователь в моем лице потерпел полное фиаско.

-   Быть может, следует попробовать еще раз?­ - неуверенно произнесла Эйприл.

-   Нет, уже использованы все известные мне способы. И знаете, друзья мои, мне даже в голову пришло, что это вовсе и не текст.

-   Тогда что же? - поинтересовался Леонардо.

-   Вот здесь, у первого иероглифа, кроме определителя в виде писцового прибора, есть еще один знак - в виде лиры. Такое сочетание знаков я встречаю первый раз в своей практике. А все  остальные иероглифы - разных размеров. Но это не случайно, так как их можно по величине рассор­тировать в семь групп. Однако и такая расстановка иероглифов не дала осмысленного текста. Тогда я подумал: уж не ноты ли это? Ведь знак лиры в сочетании со знаком, означающим слово «запись», можно при некоторой фантазии прочесть как «му­зыкальная запись». Но и эта надежда рухнула, как только я вспомнил, что у древних египтян никогда не было нотной грамоты...

  Профессор Брэдли почему-то виновато улыб­нулся. А Эйприл все хотелось сказать ему что-нибудь утешительное, но она так ничего и не придумала.

  Черепашки вернулись, когда уже стемнело. При свете фонаря все дружно ужинали за столом. Гово­рить никому не хотелось. После еды каждый занял свой спальный мешок и вскоре уснул. Только про­фессор Брэдли, перевозбудившись за день от всех треволнений, долго крутился и никак не мог вы­брать нужное положение. Его одолевали тяжелые раздумья. Увы, он так и не смог разгадать тайну папируса. Ему стало грустно и досадно, а возмож­но, он просто устал от своей скучной профессии и теперь не мешало бы ему отдохнуть. Но сколько бы он ни думал, тайна папируса не давалась ему. Наутро Брэдли решительно вскочил с ненавистного ему спального мешка, обвиняя и его в своей бессоннице, вышел из палатки, прихватив с собой папирус. Профессор Брэдли спешил встретиться с профессором Арнольдом, надеясь, что, может, у то­го хватит изобретательности, чтобы найти ключ к шифру.

  Он вернулся через несколько часов уставший и обессилевший. Положив папирус на стол, он рух­нул на свой спальный мешок и захрапел.

  Проснувшись, Эйприл подошла к столу и еще раз внимательно посмотрела на текст. Она имела кое-какое музыкальное образование и предположение профессора, что эти знаки имели отношение к му­зыке, серьезно заинтересовало ее. «A ведь это уди­вительно, - подумала Эйприл, - что у древних египтян не было нот. В те времена музыка конечно не звучала: на различных празднествах и гуляньях, участвовала в торжественных шествиях, в дворцо­вых развлечениях. Она была связана со словом, пляской и жестом. Правда, до наших дней не дошло ни одного памятника древней музыки. Напевы передавались из уст в уста от посвященных к посвященным... Впрочем, можно ли говорить о пол­ном отсутствии в древнем Египте нотной грамоты? Она была, но выражалась не в нотных знаках, а языком жестов». Эйприл попыталась представить себе оркестр, сопровождающий религиозную цере­монию в каком-нибудь древнеегипетском храме. На возвышении стоит жрец в белом плаще, и точно рассчитанным движениям его рук повинуются разнообразные инструменты: дугообразные арфы, продольные флейты, двойные гобои, лютни, угло­вые арфы, инструменты типа двойного кларнета, семиструнные лиры, большие и маленькие бара­баны...

  Какая-то быстро возникшая мысль заставила Эйприл вздрогнуть. Мысль была очень важная, но она мелькнула и исчезла. Эйприл напрягла память, ее взгляд упал на листок с иероглифами, она встала и взяла его в руки.

  Она вспомнила, что важная мысль была связана именно с текстом папируса, точнее с нарисованной на листке семиструнной лирой.

-   Семиструнная... семиструнная, - прошептала Эйприл.

  Эйприл показалось, что она близка к разгадке. Она вспоминала все, что ей было известно о лире. «Лира имеет семь струн, настроенных диатони­чески - теноровые и басовые...» Она почувствова­ла, как учащенно забилось сердце, а мысль продол­жала лихорадочно работать: «На папирусе рядом с определителем первого иероглифа нарисована лира. У лиры семь струн, а на папирусе иероглифы семи размеров. Не значит ли это, что лира - ключ к шифру? Надо только группировать иероглифы не по сходству в размерах, а соответственно строю лиры: семь иероглифов - от самого маленького до самого большого, снова семь в том же порядке и так далее...

  У Эйприл от волнения даже пот выступил на переносице мелкими бусинками. Она сорвалась с места и подбежала к спящему профессору Брэдли:

-   Профессор, проснитесь! - крикнула Эйприл.

-   Что случилось? - еще не успев открыть гла­за, спрашивали, просыпаясь, черепашки.

-   Профессор!

-   Эйприл, да не тряси его так, - заметил Донателло.

-   Оставь, наконец, человека в покое! - зло бросил Микеланджело.

-   Я разгадала загадку!

-   Что? Где? - испуганное выражение лица профессора вызвало у Эйприл приступ смеха.

-   Не понимаю, - обиженно произнес профес­сор Брэдли, - так напугать, а потом еще смеяться над пожилым человеком.

-   Я радуюсь!

-   Поверьте, мне приятно слышать, что мой сонный вид может так обрадовать кого-то, - чуть не плача, выдавил из себя профессор.

-   Я радуюсь другому, я нашла то, что вы иска­ли, - торжественно заявила Эйприл, вставая перед всеми в полный рост.

-   Но я еще ничего не потерял, - недоумевал тот.

-   Профессор, - перебил Донателло, - просим прощения за Эйприл, она неудачно пошутила.

-   Я вовсе не шучу, - Эйприл свела брови и гневно глянула на Донателло.

-   Пока вы все спали она приятно побеседовала с мумией из саркофага, о чем ей не терпится поделиться с нами,­ - продолжил начатую Эйприл фразу Микеланджело.

  Все засмеялись.

-   А вот мне по-настоящему смешно. Я нашла ключ к шифру, но никому не скажу, - победным голосом произнесла Эйприл, направляясь к выходу из палатки.

-   Эйприл, постой, - бросился догонять ее До­нателло.

-   Не трудись, Донателло, все равно не скажу.

-   А я не знал раньше, что ты, Эйприл, бываешь такой вредной, - Рафаэль разочарованно посмо­трел в глаза девушки.

  Та остановилась.

-   Уж так и быть, скажу. Только за это профес­сор Брэдли окажет мне маленькую услугу.

-   Какую? - спросил профессор, боясь услы­шать что-нибудь, что не в силах будет исполнить.

-   Он поведает нам о проклятой земле.

  Профессор облегченно вздохнул.

-   Что именно вас интересует? По-моему вы са­ми все видели.

-   Мы-то видели, но не знаем: почему была про­клята эта земля и кем, - вмешался Микеланджело.

-   Договорились, - обреченно сказал профес­сор, глядя на стоящую перед ним Эйприл.

  Девушка в течение получаса рассказывала, как ей пришла идея с семиструнной лирой.

  Профессор сел за стол, на котором лежал папи­рус, а затем стал расшифровывать текст. Его ручка медленно записывала полученную информацию в блокнот.

-   Эйприл, вы даже не представляете, как много сделали для меня и всех нас! - профессор Брэдли в порыве радости схватил руку девушки и принял­ся трясти ее, слегка сжимая пальцы, на что Эйприл изредка отвечала недовольным визгом.

-   Так можно и без руки остаться, - освободив­шись, искоса глянула девушка на профессора.

-   Думаю, что к вечеру, если все будет нормаль­но, я смогу прочесть вам текст, - уверенно произнес тот.

  Теперь, казалось, присутствующие в палатке временно перестали для него существовать. Он снова был в приподнятом настроении, полон реши­мости посвятить всего себя работе.

  Черепашки заметили эту явную перемену и, не­сколько смутившись, собрались покинуть палатку, где днем остро ощущался дефицит свободного пространства, так как саркофаг занимал почти весь проход.

-   А про нас вы забыли? - обратилась Эйприл к профессору.

-   Да-да, - не отрывая глаз от папируса, отклик­нулся тот, - одну минуточку.

Глава 20. Месть девушки Бентреш

  Наконец профессор Брэдли сел лицом к чере­пашкам-ниндзя и Эйприл. Ему не хотелось отвле­каться от расшифровки текста папируса, но, вспом­нив, свое обещание Эйприл рассказать все, что он знал о призраках в пустыне, нехотя начал:

-   Эта история очень древняя и дошла до нас в легендах, многие из которых, сами понимаете, со временем дополнялись, переписывались. В деталях ее так никто и не знает, но во всех вариантах гово­рится о девушке Бентреш, дочери одного жреца. Красота ее многим не давала покоя, о ней писали в стихах, ходили даже легенды. Но самой Бентреш от этого жилось непросто: на улице возле ее дома всегда было полно тех, кто приходил поглазеть на окна ее комнат, в надежде увидеть редкую кра­соту. Однажды дошли слухи о Бентреш до фарао­на. Приказал он своему доверенному лицу выма­нить ее из дома и привезти во дворец. Это посланцу удалось, потому что девушка оказалась очень доверчивой. Фараон имел жену и поэтому сделал Бентреш своей наложницей, обесчестив ее и отца. Каждое утро просыпалась Бентреш в слезах и обращала к богам свои молитвы. И вот однажды, не в силах больше терпеть позор, проткнула она свое сердце острым кинжалом. Когда прибежал фараон, она лежала в крови и, умирая, бросила проклятье ему, его земле и тому жрецу, который обманом похитил ее. С тем и умерла.

-   Жаль, что нас там не было, - вслух произнес Донателло первую мысль, которая пришла ему в голову после услышанной истории.

-   А почему отец не отправился на поиски до­чери? - возмущенно спросила Эйприл.

-   Неужели не нашлось того, кто бы мог пере­дать ему весть от Бентреш? - в глазах у Рафаэля загорелась искра сострадания.

-   Все ваши вопросы я оставлю, к сожалению, без ответов, - разведя руками, сказал профессор Брэдли, - сам не знаю.

-   А что же дальше? - поинтересовался Леонардо.

-   Бентреш встретилась с богом умерших Осирисом и тот, выслушав ее историю, простил ей то, что она сама убила себя, ибо самоубийство счи­талось большим грехом, и принял ее в свое царство.

-   А как же можно снять проклятье Бентреш с земли фараона? Ведь рабы, которые там умирают каждый день, не виновны в злодеяниях, а души их так и не нашли покоя до сих пор, - обеспокоилась Эйприл.

-   Могу лишь сказать, что в одной легенде говорится: дух Бентреш можно встретить в одной из гробниц, возле которой была погребена ее безжиз­ненная плоть. Вероятно, от духа можно будет узнать все, что вас интересует.

-   Как же нам узнать, где обитает ее дух! - воскликнул Микеланджело.

-   Вот тут я вам ничем не могу помочь. Знаю, что никто никогда не видел ее духа, - профессор Брэд­ли вздохнул.

-   Надо попытаться отыскать его, - решительно заявила Эйприл, выходя из палатки.

  Черепашки вышли за ней, а затем все вместе направились к пирамидам.

-   Оказывается, это не так все просто, - неуверенным тоном произнес Леонардо, очевидно, опа­саясь спускаться в гробницу.

  Эйприл взяла Лео за руку, чувствуя его упавшее настроение. Ей хотелось как-то взбодрить его, что­бы он снова оказался в прежней форме.

-   Ты знаешь, Леонардо, - обратилась она к не­му, - о ком я хочу рассказать?

  Леонардо отрицательно покачал головой.

-   Эйприл, хочешь я отгадаю? - предложил, улыбаясь, Микеланджело.

-   Нет, не хочу, - она сделала паузу, а потом снова заговорила, - я вспомнила один эпизод из жизни великого художника Леонардо да Винчи.

-   А почему не Микеланджело? - изображая из себя огорченного, Микеланджело искоса посмо­трел на девушку.

-   Как-то отец принес домой круглый щит, пере­данный ему приятелем, и попросил сына украсить его каким-нибудь изображением по своему вкусу, чтобы доставить этому приятелю удовольствие. Леонардо нашел щит кривым и шероховатым, тща­тельно выправил его, отполировал и залил гипсом. Затем он натаскал в свою уединенную комнату великое множество хамелеонов, ящериц, сверчков, змей, бабочек, омаров, летучих мышей и еще дру­гих причудливых животных. Вдохновившись зре­лищем этих тварей и воспользовавшись обликом каждой из них для самых фантастических сочета­ний, он создал некое страшное чудище...

-   Эйприл, только не надо нам сейчас рассказы­вать про чудищ, - вставил, шутя, Донателло.

-   ...которое заставил выползать из темной рас­щелины скалы, причем из пасти этого чудовища разливался яд, из глаз вылетал огонь, а из ноздрей дым.

  Слушая Эйприл, Леонардо понял, почему она го­ворила об этом. Где-то в душе он был благодарен ей за заботу и внимание. Он улыбнулся, когда Эйприл посмотрела на него в следующий раз, про­должая свой рассказ:

-   Работа над щитом так увлекла Леонардо, что «по великой своей любви к искусству» он даже не замечал жуткого смрада от подыхавших животных.

-   Ой, гадость какая, - с брезгливостью произ­нес Микеланджело, - представить и то противно.

-   Запах в канализации не лучше, - заметил Донателло.

-   Когда почтенный нотариус увидел этот щит, он отшатнулся в ужасе, не веря, что перед ним всего лишь создание искусного художника. Но Леонардо успокоил его и назидательно пояснил, что эта вещь как раз отвечает своему назначению.