Габриэль подождал, пока Фрэнки уйдет, а потом поднялся в свою комнату. Он испытал потрясение после услышанного о ее брате‑близнеце. И его глубоко опечалила ужасная трагедия, которую пережила Фрэнки и ее отец. Правда, его немного задевало то, что Марко ничего не сказал ему о своем мертворожденном сыне. Хотя у них складывались нетипичные отношения. Габриэлю нравилась компания Марко, он уважал его и восхищался им, но скоро понял, что похвастаться близкой дружбой с этим человеком могли очень и очень немногие. Хотя, с другой стороны, разве он сам был другим? Они с Марко оказались родственными душами, обособленными от остальных людей. Может, его старший товарищ слишком болезненно переживал потерю сына, чтобы обсуждать ее с другими?

Габриэль терпеть не мог говорить о собственной боли. А также стыде, который прилип к нему подобно толстому слою зловонной грязи. Он почти ничего не рассказывал Марко о своем детстве. Мало кто знал, что было до того, как богатство постучало в дверь семьи Салветти. Богатство, которое Габриэль приветствовал и никогда не ставил под вопрос. Он не рассказал Марко о голоде в раннем детстве, побоях и отчаянных попытках защитить своих братьев и сестру от мерзких хищников, шнырявших поблизости. О пиршествах и недоеданиях, которые, подобно американским горкам, сменяли друг друга, в зависимости от того, срабатывал план отца быстро разбогатеть или терпел крах. В те далекие времена Габриэль просил милостыню на улице, чтобы накормить своих младших братьев и сестру. Он воровал фрукты из чужих садов и подбирал объедки в уличных кафе.

А потом все изменилось. Словно произошло какое‑то чудо, и Габриэль никогда не ставил его под вопрос, потому что больше не нужно было бороться за выживание или испытывать обжигающее чувство голода и не менее обжигающее чувство стыда. Габриэль наслаждался свалившимся на них богатством и переездом в новый дом, который находился в элитном квартале, а не в трущобах. У их семьи появились помощники по дому: повара, горничные, садовники, лакеи и водители.

А также статус.

Стабильность.

Чувство безопасности.

Габриэль воспользовался преимуществами частного образования, которое предложил отец ему и его братьям и сестре. Он наслаждался всем этим, пока в день своего восемнадцатилетия не узнал правду о происхождении отцовского состояния. И Габриэль устыдился каждой копейки, потраченной на него. Каждой грязной, замаранной кровью, болью и наркотиками копейки.

Его обучали, одевали и кормили за счет прибыли от продажи наркотиков, отравлявших людей и разрушавших их жизнь. Тех же самых наркотиков, с помощью которых отец убил мать, чтобы помешать ей пойти в полицию и заявить на него. На протяжении долгого времени Габриэлю твердили, что она покончила с собой. Но в глубине души он знал, что мать ни за что бы не лишила себя жизни, бросив на произвол судьбы четверых маленьких детей. В тот день, когда Габриэль узнал эту отвратительную правду, он ушел от отца и умолял своих братьев и сестру уехать с ним, но братья отказались, потому что любили деньги и статус больше нравственных ценностей.

А Карли так отчаянно хотелось быть частью семьи, что она долго не желала признавать, что их отец — на самом деле преступник, который избавляется от людей, если они переходят ему дорогу. И даже теперь неохотно обращалась за помощью к Габриэлю.

Но отец Фрэнки, должно быть, каким‑то образом разглядел в нем товарища по несчастью и дал ему шанс пробиться в жизни. За что Габриэль всегда будет благодарен ему. Хотя он до сих пор сердился на себя за то, что не сразу понял, во что вляпался Марко. Но сейчас он все исправит, и через несколько дней Фрэнки станет его женой.

Габриэль виделся с ней мимоходом, когда она, будучи подростком, приезжала домой на каникулы из школы в Англии, где до этого учились ее мать и бабушка. Она делала вид, что не замечает его, но он не раз подмечал, как она краснеет в его присутствии и украдкой посматривает на него. Он до сих пор помнил тот момент, когда пожал Фрэнки руку, встретившись с ней, когда ей исполнилось семнадцать. Это рукопожатие не на шутку взволновало его. Габриэль не был озабоченным подростком и к своим двадцати трем годам успел заиметь несколько любовниц, поэтому его потрясло то, что эта худенькая девочка могла произвести на него такой эффект.

И производила до сих пор.

Несмотря на усталость, Фрэнки не пошла спать, а занялась поисками подвенечного платья матери. Ей хотелось узнать, подойдет оно или придется покупать новое. Она нашла его в одном из сундуков на чердаке. Фрэнки достала его, развернула несколько слоев оберточной бумаги и приложила платье к себе. Наряд из эксклюзивного шантильского кружева и шелка мягкими складками ниспадал до пола, можно было подумать, что его сшили специально для нее.

Белоснежное платье выгодно оттеняло цвет ее лица, а его приталенный лиф и пышная юбка подчеркивали ее женственную фигуру. Наряд дополняла вышитая вручную фата, крепившаяся к диадеме. Фрэнки видела себя только в этом платье, но ее одолевали сомнения. Ее мать вышла замуж по любви. Вдруг Фрэнки осквернит этот чудесный наряд, надев его, чтобы стать женой человека, которого не любила и который не любил ее и настаивал на том, чтобы в их отношениях не было даже намека на чувства?

Фрэнки унесла платье в свою спальню и повесила его на атласные плечики в гардеробной. Она разглаживала кружевную юбку и думала о том, какие чувства испытывала ее мать в день своей свадьбы: радовалась или переживала?

Фрэнки вздохнула и отошла от платья и всего, что оно собой представляло. Ей придется придерживаться плана. Замужество с Габриэлем было единственным способом решить финансовые проблемы, оставшиеся после отца, и она выполнит свою часть сделки с такой же холодностью и отстраненностью, как и ее жених.

Никаких чувств. Никаких эмоций. Никаких сожалений.

— Надеюсь, тебе было не слишком неприятно? — спросил Габриэль, когда следующим утром они вышли из библиотеки после того, как в присутствии его адвоката подписали брачный контракт.

— С чего бы? Я не против того, что ты защищаешь свое состояние.

Фрэнки хотела развернуться и уйти, но он остановил ее, мягко взяв за руку. А потом быстро отпустил. Неужели он испытывал такое же волнение, которое переживала она каждый раз, когда они касались друг друга? Может, поэтому так потемнели его глаза, когда он посмотрел на нее?

— Что бы там ни думали окружающие, наш брак не продлится больше года. А я не готов рисковать своими деньгами ради столь недолговечных отношений.

— Ты всем своим отношениям устанавливаешь строго определенные сроки? — с вызовом взглянула на него Фрэнки.

— Только в случае необходимости.

Он и правда думал, что это она не захочет развода и будет умолять его остаться с ней?

— И ты считаешь необходимым постоянно напоминать мне, что у наших отношений тоже есть срок годности? — Фрэнки смерила его ледяным взглядом. — Габриэль, я запомнила. Тебе не обязательно продолжать вдалбливать это в мою голову.

— Кстати, — невозмутимо продолжил он. — Только ты, я и мой адвокат знаем правду о наших с тобой отношениях. Мой домашний персонал будет считать, что мы поженились по любви. Я ожидаю, что своим друзьям и знакомым ты скажешь то же самое. А я повторю это журналистам, когда сделаю заявление после нашей свадьбы.

Фрэнки старалась не думать о том, сколько людей увидят новости об их свадьбе. Сотни. Миллионы. Может, миллиарды. Ей придется жить во лжи, но у нее не было выбора.

— Тогда как ты объяснишь своему персоналу, что мы будем спать в разных комнатах? Ты ведь не забыл, что у нас фиктивный брак?

— Нам придется делить интимное жилое пространство — как и принято у женатых пар. В Милане у меня огромная квартира с гардеробной в главной спальне. Я могу спать там, если ты отказываешься делить со мной постель.

— Ты с ума сошел? Я ни за что не буду делить с тобой спальню, какой бы огромной она ни была. Ни за что.

— Франческа, я дал тебе слово. Не оскорбляй меня, не веря ему.

Выражение лица Габриэля оставалось непроницаемым, но она чувствовала, что его огорчает ее недоверие. Хотя на самом деле Фрэнки доверяла ему. Он мог заполучить любую женщину, так что какой смысл брать силой ту, которая не хотела его?

Только дело в том, что она не была такой равнодушной к Габриэлю, какой хотела казаться, и у нее создалось впечатление, что он знает об этом. Как она могла быть уверена в том, что не окажется на его половине кровати, предлагая ему себя? Умоляя его заняться с ней любовью?

— Зачем ты это делаешь? Почему? Потому что четыре года назад я отказалась идти с тобой на свидание? Ты решил мне отомстить?

— Дорогая, я действую из чисто практических соображений. Люди начнут распускать слухи, если мы будем спать в разных комнатах. Я не могу гарантировать, что кто‑то из персонала не проболтается. — Габриэль усмехнулся, но его взгляд оставался серьезным. — Поверь мне, потом ты скажешь мне спасибо за это.

«Делить спальню с Габриэлем Салветти».

Фрэнки стояла у подножия лестницы, держась за перила, чтобы не упасть. У нее подкашивались ноги, когда она представляла себя лежащей в постели рядом с Габриэлем.

А вдруг он спит голым?

Девушка судорожно сглотнула и густо покраснела.

— По‑твоему, тебе будет трудно притворяться перед своим персоналом, что ты влюблен в меня?

Фрэнки гордилась тем, как невозмутимо прозвучал ее голос, несмотря на ураган эмоций, бушевавший у нее внутри.

Габриэль пожал плечами, но его взгляд оставался непроницаемым.

— Не вижу никакой проблемы.

Она шагнула к нему и остановилась на расстоянии вытянутой руки.

— Может, тебе стоит попрактиковаться.

— Это не обязательно.

— Я так не думаю. Ты должен попрактиковаться, чтобы все выглядело правдоподобно. — Фрэнки понимала, что играет с огнем, но пока Габриэль оставался хозяином положения. Ей хотелось уравнять силы, чтобы чувствовать себя не такой уязвимой. — Окружающие посчитают естественным, если ты без конца будешь повторять эти три слова.

— Слова, не подкрепленные действием, ничего не значат. — Он скользнул взглядом по ее губам, а потом снова пристально посмотрел ей в глаза. — Предлагаешь, чтобы я попрактиковался и в этом тоже?

Он вдруг оказался очень близко, достаточно для того, чтобы ей захотелось ощутить его прикосновения. И у Фрэнки перехватило дыхание, когда взгляд Габриэля задержался на ее губах, подобно страстному поцелую.

— Ты не забыл, что можешь прикоснуться ко мне только с моего позволения? — взволнованно выдохнула она.

Его губы дрогнули в улыбке, а глаза потемнели, словно два мерцающих озера черных чернил.

— Дорогая, ты даешь мне разрешение каждый раз, когда смотришь на меня.

— Кажется, у кого‑то здесь чрезмерно раздутое самолюбие, — с легкой хрипотцой в голосе ответила она.

— Не о размере моего самолюбия тебе следует беспокоиться.

— Габриэль, ты флиртуешь со мной? — зардевшись, спросила Фрэнки.

Он прижал ладонь к стене рядом с ее головой и задержал взгляд на ее губах, лаская их своим теплым дыханием.

— Дорогая, а ты как думаешь?

Его близость лишала ее способности соображать. Фрэнки с ума сходила от желания прижаться к мускулистому телу Габриэля.

Она облизнула пересохшие губы, и он проследил взглядом за движением ее языка.

— Думаю, ты хочешь поцеловать меня. — Фрэнки удивилась собственной дерзости, но ничего не могла поделать с собой. Ощущение женской власти вскружило ей голову. — Ты так сильно хочешь этого.

— Попроси меня, и я поцелую тебя, но не раньше, — улыбнулся Габриэль.

Фрэнки судорожно вздохнула, пытаясь унять громкое биение сердца. Еще секунда — и она не устояла бы перед мольбами своего тела, взывавшего к ней уступить его желаниям.

— Думаешь, я не смогу устоять перед тобой? — собрав всю свою волю в кулак, заявила Фрэнки. — Но я смогу и сделаю это.

— С кем именно ты борешься? — пронизывая ее взглядом, спросил Габриэль. — Со мной или с собой?

Его рука находилась так близко от ее лица, что ей стоило чуть наклониться, и она уткнулась бы в его загорелую мускулистую плоть.

— Габриэль, ты не купил меня, — вскинула подбородок Фрэнки. — Никогда, никогда не забывай об этом.

— Рад слышать, дорогая, — блеснул глазами Габриэль и сделал шаг назад. А потом молча развернулся и ушел.

Интересно, она когда‑нибудь победит в споре с ним? Пока такая возможность казалась маловероятной. Этот человек был почти неуязвимым.

И менее чем через сутки он станет ее мужем.

Фрэнки почти не видела Габриэля во второй половине дня. Она написала заявление об отпуске, удивляясь тому, с какой легкостью ложь слетала с ее губ. Но разве у нее был выбор? Она не могла рисковать сделкой с Габриэлем, потому что слишком многое было поставлено на карту. Деньги, которые задолжал ее отец, были возвращены в тот же день, когда Фрэнки подписала брачный контракт. И ей не оставалось ничего другого, как принять сложившуюся ситуацию, как она есть — в качестве спасительного плана, ради которого на целый год придется пожертвовать своей свободой.

Но что еще ей предстоит принести в жертву?

Фрэнки почти не знала Габриэля. И насколько хорошо его знали другие? В прессе сложился определенный его образ, но сколько в этом образе было вымысла журналистов, а сколько правды? Габриэль славился репутацией плейбоя, предпочитающего ни к чему не обязывающие отношения. Поверит ли публика, что он влюбился в нее, ведь она не принадлежала к тому типу женщин, которых он выбирал себе в любовницы. И почему она использует это слово? Фрэнки не собиралась становиться его любовницей. Она решительно настроилась на то, чтобы их брак оставался фиктивным. Конечно, Габриэль считал, что она передумает. Возможно, воображал, что она уже почти влюбилась в него. Только Фрэнки ни за что не будет настолько глупой.

Ни. За. Что.

Вечером, спустившись вниз, она обнаружила Габриэля за приготовлением ужина.

— Что ты делаешь? Я думала, ты собирался нанять новую экономку.

— Она выйдет на работу не раньше понедельника. — Он порылся в ящиках стола и, достав разделочную доску, ополоснул ее под краном. — Я подумал, что сегодня мы поужинаем дома. У нас завтра важный день.

— Бог мой. Какая удача, мне попался муж, который умеет готовить, — насмешливо бросила Фрэнки.

— Разве не об этом мечтает большинство женщин? — блеснул глазами Габриэль. — Чтобы рядом оказался мужчина — мастер на все руки?

— Я думала, что мужчина с таким огромным состоянием, как у тебя, не станет утруждать себя домашними делами, — язвительно ответила она. — Что у тебя есть слуги, которые обхаживают тебя с утра до ночи.

— Ты ведь знаешь, что говорят о том, кто родился с серебряной ложкой во рту, — заявил Габриэль и принялся нарезать лук.

Фрэнки села напротив него. Так вот кем он ее считает, богатенькой девочкой, которая не умеет готовить.

— Нет. Не знаю. И что же говорят?

Он нарезал лук, как заправский шеф‑повар, и, к ее большому удивлению, на его глазах не заблестело ни одной слезинки.

— Глупо позволять обхаживать себя настолько, чтобы потом стать абсолютно бесполезным.

— Так вот что ты думаешь обо мне? Что я избалованная девица, которая не может отличить один конец кухонного полотенца от другого?

Габриэль нахмурился, услышав обиду в ее голосе.

— Нет. Твой отец говорил, что ты превосходно готовишь.

— Меня научила одна из наших экономок, когда мне было лет десять или около того. Я очень скучала по ней, когда она ушла от нас. — Фрэнки отвела взгляд и потеребила зеленую верхушку пучка морковки, лежавшего на столе. — А кто научил тебя готовить? Мама? Или кто‑то из домашнего персонала?

Габриэль взял головку чеснока и, измельчив ее, высыпал с доски в одну из маленьких кастрюлек.

— Прислуга появилась в нашем доме после того, как мне исполнилось двенадцать, — спокойно ответил он, но Фрэнки почувствовала, как он напрягся при упоминании о его семье.

— Значит, мама научила тебя готовить?

— Забыла мое правило? — ополоснув нож, спросил Габриэль. — Никаких вопросов о моих родственниках.

— А ты не думал, что это вполне логично для меня — задать несколько вопросов мужчине, который завтра станет моим мужем? Я почти ничего не знаю о тебе, только то, что рассказывал мне отец, и то, что я прочитала в прессе.

Он положил ладони на стол по обеим сторонам от разделочной доски и мрачно взглянул на Фрэнки.

— Моя мать умерла, когда мне было девять лет. Вот она есть, а в следующий момент ее уже нет. Конец истории.

— А как она умерла?

Фрэнки видела, как Габриэль весь напрягся, а в его глазах промелькнула боль, словно где‑то глубоко внутри его до сих пор прятался ребенок, каким он когда‑то был. Убитый горем. Неисцеленный.

Габриэль оттолкнулся от стола и взял стоявшую на нем бутылку красного вина.

— Выпьем? Или ты предпочитаешь белое? — Он говорил слишком невозмутимым тоном, маскируя затаенное чувство невысказанной скорби.

— Красное подойдет.

Габриэль разлил вино и протянул бокал Фрэнки:

— Твое здоровье.

Он сделал один глоток, и его горло конвульсивно сжалось, словно он проглатывал не только вино, а что‑то менее удобоваримое. Что‑то жесткое и удушающее.

— Все в порядке, Габриэль, — нарушила тишину Фрэнки. — Если не хочешь говорить об этом, не говори. Я пойму. Правда. Я терпеть не могу говорить о своей матери, думать обо всем, чего я лишилась без ее присутствия в моей жизни. И мне становится невыносимо при мысли о том, что я родилась на свет ценой ее жизни и жизни моего брата.

Габриэль поставил свой бокал обратно на стол.

— Нет, дорогая, — взволнованно возразил он. — Ты не должна винить себя.

Фрэнки тоже отодвинула свое вино и вздохнула.

— Тяжело не винить, когда каждый раз при взгляде на отца я видела, насколько его опустошила ее смерть. Иногда я думаю, может, в том, что он заболел раком, тоже есть моя вина. Ведь подобный стресс не проходит бесследно для здоровья человека, разве не так?

Габриэль обогнул стол и, подойдя к Фрэнки, взял ее руки в свои.

— Здесь нет твоей вины, — поглаживая пальцами тыльную сторону ее ладоней, возразил он. — Вообще. Твой отец очень огорчился бы, узнай он, что ты занимаешься самобичеванием.

Она опустила глаза и посмотрела на их соединенные руки, стараясь не обращать внимания на то, как отреагировало ее тело на его прикосновение. Фрэнки вдруг охватило сильное возбуждение, волной прокатившееся по ее груди, животу, между ее бедер. Она подняла голову, и ее сердце замерло, когда она посмотрела на Габриэля.

В комнате воцарилась напряженная тишина, которую пронизывали вспышки кипевшей в них обоих неутоленной страсти.

Габриэль задержался взглядом на губах Фрэнки, а потом снова посмотрел ей в глаза. Он еще раз легонько сжал ее руки, а потом отпустил, и его лицо снова стало непроницаемым.

— Мне лучше вернуться к готовке. А ты можешь взять свое вино и идти на террасу. Я включил наружные обогреватели. Я присоединюсь к тебе чуточку позже.

Его деловой тон резанул ее по ушам, ведь всего секунду назад, в чем она ничуть не сомневалась, он собирался поцеловать ее. Но еще хуже было то, что Фрэнки жаждала этого поцелуя.

— Тебе разве не нужна помощь? Я могла бы порезать грибы и…

— Лучше не мешай мне, — улыбнулся Габриэль, чтобы смягчить резкость своих слов. — Если я буду отвлекаться, у меня ничего не получится.

Фрэнки побрела на террасу, над которой, подобно яичному желтку, поднималась луна, отражаясь в воде мерцающей золотистой дорожкой. На другом берегу реки виднелись смутные очертания гор насыщенного цвета индиго.

Сколько поколений ее семьи любовалось этим потрясающим видом? Может, здесь сидела и ее мама и мечтала о своем будущем, о детях?

Фрэнки не могла не испытывать чувство благодарности по отношению к Габриэлю за то, что спас дом ее семьи. И ее саму от публичного унижения.

Но в то же время она переживала, что, став его женой на год, она окажется на территории, далекой от безопасности.

Слишком далекой.