Говорят, что халиф Гарун-Эр-Рашид однажды вечером почувствовал такую тоску, что позвал к себе своего визиря Джафара Эль-Бармеки казал ему:

– У меня сжимается сердце от тоски, и мне хотелось бы развлечься по улицам Багдада и посмотреть, что делает народ; но только хорошенько переоденемся купцами, так чтобы никто нас не узнал.

– Слушаю и повинуюсь, – отвечал визирь.

Они поднялись и, сняв свое богатое платье, оделись купцами. Они пошли втроем: халиф, Джафар и Месрур-палач.

Шли они от одного места к другому, пока не дошли до Тигра, где увидали в лодке старичка и, подойдя к нему, поклонились и сказали ему:

– О, шейх, нам хотелось бы прокатиться в твоей лодке, и вот тебе за труды червонец.

– Да кому же может прийти на ум кататься теперь? – отвечал им старик. – Ведь халиф Гарун-Эр-Рашид ездит каждый вечер по Тигру на маленьком судке, с глашатаем, который кричит: «Всякого, молодого и старого, богатаго и бедного, кто вздумает переправляться через Тигр, я обезглавлю и повышу на мачту!» Теперь мы непременно встретим его лодку, так как он уже близко.

– О, шейх! – сказали халиф и визирь. – Возьми вот эти два червонца и свези нас куда-нибудь в укромное местечко, чтобы мы могли подождать, пока пройдет лодка халифа.

– Давайте деньги, – отвечал шейх, – и будем уповать на Бога.

Он взял золото и, отчалив от берега, поплыл по течению, и как раз навстречу им показалось судно, освещенное фонарями и душистыми факелами.

– Не говорил ли я вам, – сказал шейх, – что халиф проезжает тут каждый вечер? Покровитель небесный! – взмолился он. – Защити нас своим покровом!

Он поставил лодку в укромное местечко и прикрыл купцов своей одеждой, из-под которой они могли видеть то, что происходило перед их глазами. На носу судна они увидали человека, держащего в своих руках золотой факел, в который было вложено горевшее алойное дерево. Он был одет в красный атласный кафтан, с плащом из желтой парчи, наброшенным на одно плечо, и с белой кисейной чалмой на голове. На другом плече у него висели мешок из зеленой шелковой материи, наполненный деревом алоэ, которое он жег в факеле вместо простого дерева. На корме судна стоял другой человек, одетый точно так же, как и первый, и держал в руках такой же факел. По правому и левому бортам судна стояло двести мамелюков, а посреди, на троне из червоного золота, сидел красивый, как месяц, молодой человек, одетый в черное платье, вышитое чистым золотом. Перед ним сидел человек, похожий на визиря Джафара, а позади него стоял евнух, похожий на Месрура, с обнаженным мечом в руке. Кроме этого, тут же сидело двадцать собутыльников.

Увидав это, халиф сказал:

– Кто это, Джафар?

– Не знаю, – отвечал визирь.

– Должно быть, это кто-нибудь из моих сыновей, или ЭльМамун или ЭльЭмит.

Он посмотрел на молодого человека, сидевшего на троне, и увидал, что он поразительной красоты и полон изящества.

– Визирь! – сказал он.

– К твоим услугам, – отвечал Джафар.

– Клянусь Аллахом, – продолжал халиф, – что этот человек, сидящий на троне, обладает всеми качествами, нужными для халифа, а тот, что сидит перед ним, похож на тебя, о Джафар, а евнух – точно сам Месрур, а собутыльники ничем не отличаются от моих собутыльников! Я в этом деле ничего не понимаю и надивиться не могу, о Джафар!

– И я точно так же, клянусь Аллахом, о царь правоверных, – отвечал визирь.

Судно между тем прошло мимо и исчезло из их глаз, вследствие чего шейх вышел на середину реки и сказал:

– Слава Богу, что мы остались целы и что они прошли, не заметив нас!

– Скажи мне, шейх, – спросил халиф, – неужели халиф проезжает тут каждый вечер?

– Да, господин, – отвечал лодочник, – он вот уж целый год, как проезжает тут ежедневно.

– Мы желали бы от тебя вот какой услуги, шейх, – сказал ему халиф. – Хорошо, если бы ты подождал нас завтрашний вечер, за это мы дадим тебе пять червонцев. Мы чужестранцы, и нам хотелось бы позабавиться, а живем мы в квартале ЭлеХандека.

– Я совершенно к вашим услугам, – отвечал шейх.

Халиф, Джафар и Месрур вернулись во дворец и, сняв с себя купеческое одеяние, оделись в свое обычное платье и отправились по своим местам. На совет собрались эмиры, визири и царедворцы, и заседание открылось, а вечером, когда все разошлись, халиф Гарун-Эр-Рашид сказал:

– О, Джафар, идем полюбоваться на нового халифа.

Джафар и Месрур засмеялись.

Они снова нарядились купцами и пришли в самом веселом расположении духа в город, выйдя из дворца в небольшую калитку. Придя к Тигру, они нашли дожидавшегося их лодочника. Только что они сели в лодку и отчалили, как появилось судно лже-халифа. Пристально посмотрев на него, они увидали двести мамелюков, но не тех, что были в предыдущий вечер, и двух глашатаев с факелами.

– Это такое дело, – сказал халиф, – что я не поверил бы ему, если бы не видал своими собственными глазами. Вот тебе, шейх, – прибавил он, обращаясь к лодочнику: – десять червонцев, подвези нас к ним; ведь они освещены, а мы в темноте, и потому ясно увидим их, а они нас не увидят.

Шейх взял деньги и, направив лодку по реке, подъехал к судну, но так, чтобы не быть замеченным, и плыл вслед за лже-халифом, пока все они не подошли к саду, окруженному высокой каменной стеной. Судно лже-халифа стало на якорь около людей, стоявших на берегу с оседланным мулом. Лже-халиф, выйдя на берег, сел на этого мула и поехал, окруженный своей свитой, хлопотавшей около него.

После этого и Гарун-Эр-Рашид тихо вышел на берег вместе с Джафаром и Месруром и, протискавшись сквозь толпу мамелюков, пошли перед ними. Но факельщики, увидав купцов, по-видимому, им вовсе незнакомых, остались этим очень недовольны и приказали привести незнакомцев к лже-халифу, который, увидав их, сказал:

– Как вы попали сюда и зачем пришли?

– Мы, государь, – отвечали они, – иностранные купцы, приехали только сегодня и, отправившись прогуляться, были схвачены твоими людьми и приведены сюда. Вот и все.

– Ничего дурного с вами не приключится, – отвечал им лже-халиф, – так как вы иностранцы, но будь вы из Багдада, я отрубил бы вам головы! – Затем, взглянув на своего визиря, он сказал ему:

– Возьми с собой этих людей, пусть они будут нашими гостями на сегодняшний вечер!..

– Слушаю и повинуюсь, – отвечал визирь.

После этого лже-халиф поехал далее, и все двинулись за ним, пока не прибыли в большой, высокий дворец, так крепко выстроенный, какого не бывало и у султана. Дверь в нем была из индейскего дерева с украшениями из чистого золота; в эту дверь все прошли в большую приемную с возвышением и с фонтаном посередине. Возвышение было покрыто коврами, подушками, обитыми штофной материей, и маленькими подушечками и длинными матрацами. Оно было убрано так, что поражало своей роскошью, а над дверями красовалась следующая надпись:

Лже-халиф пошел в приемную и сел на трон, отделанный золотом и устланный желтым шелковым ковром. Когда собутыльники заняли свои места и евнух стал позади трона, прислуга накрыла столы, и все принялись за еду. Затем блюда были сняты, руки вымыты, и слуги принесли вино. Бутылки и кубки были поставлены в ряд, и вино передавалось из рук в руки, пока не дошло до халифа Гарун-Эр-Рашида, который отказался от него, вследствие чего лже-халиф спросил у Джафара:

– Почему товарищ твой не пьет?

– О, государь, – отвечал визирь, – он давно уже не пьет вина.

– У нас есть и другие напитки, – сказал лже-халиф, – есть нечто, похожее на квас.

Он приказал подать питье, которое тотчас же и принесли, и лже-халиф, подойдя к Гарун-Эр-Рашиду и стоя перед ним, сказал:

Когда черед выпить дойдет до тебя, то пей этот напиток.

Они пили до того, что хмель ударил ими в голову.

– О, Джафар, – сказал Гаруи-Эр-Рашид своему визирю, – у нас нет такой посуды, как здесь. Как бы мне хотелось узнать историю этого молодого человека.

В то время как они потихоньку говорили друг с другом, молодой человек взглянул на них и, увидав, что визирь что-то шепчет халифу, сказал:

– Шептаться невежливо.

– Мы невежливости не хотим себе позволять, – отвечал визирь, – а товарищ мой говорил, что он объездил много стран и пировал со многими царями и великими полководцами, но таких пиров не видывал и такого веселого вечера, как сегодня, не проводил, за исключением только того, как говорят в Багдаде: от вина без музыки голова болит.

Услыхав эти слова, лже-халиф улыбнулся и рассмеялся. Он держал в руках палку, которой и хлопнул по круглой подушке; вслед за тем отворилась дверь, и из нее вышел сначала евнух с троном из слоновой кости и золота в руках; за ним вышла девица удивительной красоты и изящества. Евнух поставил трон, на который села девица, напоминающая красное солнышко на ясном небе. В руках у нее была лютня индейской работы, и, положив ее к себе на колени и наклонившись к ней, как кормящая мать к своему ребенку, она начала петь. Но сначала она просто сыграла двадцать четыре песни так хорошо, что поразила своих слушателей. Затем, заиграв снова первую песню, она пропела следующие стихи:

И когда лже-халиф услыхал эту песню, то он громко крикнул и разорвал на себе одежду; после чего перед ним тотчас же спустили занавеску, и приближенные принесли ему другое платье, более красивое, чем прежнее, и он надел его.

Все было по-прежнему, и когда кубок дошел до него, то он снова ударил палкой по круглой подушке, и вслед за тем отворилась дверь, и из нее евнух вынес золотой трон, а вслед за ним вышла девица еще более красивая, чем прежняя. Она села на трон, держа в руках такую лютню, которая могла смягчить сердца завистников, и пропела следующие стихи:

Молодой человек, услыхав эти стихи, снова громко крикнул и разорвал на себе одежду, бывшую поверх рубашки; занавес опять спустили, и ему принесли другую одежду, которую он и надел.

Затем, заняв свое прежнее место, он по-прежнему вступил в оживленную беседу; и когда кубок дошел до него, он палкой ударил по круглой подушке, и евнух вошел в сопровождении девицы, более красивой, чем та, что выходила перед нею. Евнух принес с собою трон, на который девица села, с лютней в руках, и пропела следующие стихи:

И снова, услыхав эту песню, молодой человек громко крикнул, разорвал на себе одежду, и опять его прикрыли опущенной занавеской и принесли ему другое платье.

После этого он занял прежнее место среди собутыльников, и кубок снова начал ходить кругом. Когда же он дошел до него, то он по-прежнему ударил по круглой подушке, после чего дверь отворилась, и из нее вышел сначала паж с троном, а за ним девица. Он поставил для нее трон, и она, опустившись на него и взяв лютню, настроила ее и пропела следующее:

Услыхав эту историю, лже-халиф снова громко крикнул, разорвал надетую на себе одежду и упал в обморок, после чего прислуга по-прежнему хотела прикрыть его, опустив занавес, но шнурки запутались, и Гарун-Эр-Рашид, взглянув на молодого человека, увидал на теле его знаки от палочных ударов. Внимательно вглядевшись и убедившись в справедливости своих предположений, он сказал визирю:

– О, Джафар, клянусь Аллахом, – он очень красивый молодой человек, но, должно быть, преступник.

– Откуда ты это узнал, царь правоверных? – спросил визирь.

– Да разве ты не заметил следы от палочных ударов у него на боках? – сказал халиф.

Прислуге удалось все-таки спустить занавеску, они принесли ему новую одежду, и когда он надел ее и пришел в себя, то сел по-прежнему со своими собутыльниками, но взглянув на халифа и Джафара и, увидав, что они говорят между собою, сказал им:

– О чем вы говорите?

– Надо тебе сказать, – отвечал Джафар, – что товарищ мой, купец, побывал во всех больших городах и странах света и водил знакомство с царями и другими высокопоставленными людьми; он говорит мне, что находит весьма странным сегодняшнее поведение нашего государя халифа и что ничего подобного он нигде не видал; он удивляется, что ты в один вечер разорвал столько одежд, стоящих по тысяче червонцев.

– Ну, что за важность! – отвечал лже-халиф. – И деньги мои собственные, и ткани тоже мои. Это лучший способ дарить приближенным одежду; ведь каждую разорванную одежду я даю кому-нибудь из своих собеседников, и с каждой разорванной одеждой я даю ему по пятьсот червонцев.

– Ты поступаешь отлично, государь, – сказал ему визирь и прочел следующее стихотворение:

Молодой человек, услыхав эти стихи, приказал выдать визирю Джафару тысячу червонцев и богатую одежду.

Кубки снова стали переходить из рук в руки, и вино всем казалось вкусным.

– О, Джафар, – сказал халиф своему визирю, – спроси у него, почему у него знаки на боках, и мы послушаем, что он нам ответит.

– Не торопись, государь, – отвечал Джафар, – терпением всегда больше возьмешь.

– Клянусь своей головой и могилой моих предков, – сказал ему халиф, – что если ты его не спросишь, то я задушу тебя.

В это время молодой человек посмотрел на них и сказал:

– О чем это вы говорите и шепчетесь? Расскажите мне, в чем дело?

– Хорошо, – отвечал Джафар.

– Я умоляю вас, – продолжал лже-халиф, – расскажите мне, о чем вы шептались, ничего от меня не скрывая.

– Дело в том, – отвечал визирь, – что товарищ мой, увидав на твоих боках следы от палочных ударов, что его до крайности удивило, сказал: каким это образом халиф мог подвергаться побоям? Ему очень хочется знать причину побоев.

Услыхав этот вопрос, молодой человек улыбнулся и сказал:

– История моя удивительна и может служить для всякого поучением.

Он вздохнул со стоном и продекламировал следующие стихи:

Услыхав эти стихи, Джафар сказал ему, что это неправда, что они вовсе не то, за что он их принимает. Молодой человек засмеялся и сказал:

– Знайте, господа, что я вовсе не царь правоверных, и назвал себя таким образом для того, чтобы добиться от жителей Багдада того, что мне нужно. Меня в сущности зовут Магометом-Али, сыном Али-ювелира. Отец мой был человеком высшего света и оставил мне большое состояние золотом и серебром, жемчугом и кораллами, рубинами и бриллиантами, землями, садами, лавками, заводами, черными рабами, рабынями и пажами. Однажды, когда я сидел у себя в лавке, окруженный приказчиками и слугами, к нам подъехала на коне девица, красивая, как полная луна. Подъехав ко мне, она сошла с коня и, сев в лавке, спросила:

– Ты Магомет-ювелир?

– Я, – отвечал я, – твой мамелюк и раб.

– Нет ли у тебя ожерелья, – спросила она, – годного для меня?

– Госпожа моя, – отвечал я, – я покажу тебе все, что у меня имеется, и если тебе что-нибудь понравится, то мамелюк твой будет очень доволен, а если ничего не понравится, то будет огорчен.

У меня было до ста ожерелий, которые я все показал ей, но ни одно из них ей не понравилось, и она сказала, что желала бы получить что-нибудь получше. У меня было маленькое ожерелье, купленное моим отцом за сто тысяч червонцев, подобного которому не было и у султанов, и потому я сказал ей, что у меня есть ожерелье из бриллиантов и драгоценных камней, какого нет ни у кого в мире. Она велела мне показать его и, увидав ожерелье, сказала, что именно такое ожерелье она и желала иметь.

– А какая ему цена? – спросила она.

– Отец мой, – отвечал я, – дал за него сто тысяч червонцев.

– И, кроме того, ты получишь пять тысяч червонцев барыша, – сказала она.

– О, госпожа моя, – отвечал я, – и ожерелье, и хозяин его к твоим услугам, и возражать я не буду.

Барыш тебе получить следует, – сказала она, – и, кроме того, ты получишь благодарность.

Она тотчас же встала, быстро села на коня и прибавила:

– Ради Аллаха, прошу тебя, о господин мой, пойдем с нами, чтобы получить плату за ожерелье.

Я встал и, заперев лавку, пошел с покупательницей до самого дома, оказавшегося весьма богатым, с дверями, украшенными золотом, серебром и ультрамарином, со следующей над ними надписью:

Девица сошла с коня и вошла в дом, приказав мне подождать у дверей, пока не придет меняла. Таким образом я сел у дверей, но вскоре ко мне вышла прислужница и сказала: «Войди, господин, в сени, так как сидеть тебе у дверей не пристало». Я встал и вошел в сени, где сел на деревянную скамью, и в то время как я сидел там, ко мне вышла еще прислужница и сказала: «Госпожа моя приказала тебе сказать, чтобы ты сел у дверей, чтобы получить деньги». Я встал и вошел в дом, и не пробыл на месте и минуты, как увидал золотой трон с шелковой перед ним занавеской. Занавеска поднялась, и за нею я увидал ту самую девицу, которая купила у меня ожерелье. Она сидела, красивая, как луна, и на шее у нее было одето ожерелье. У меня закружилась голова и помутилось в глазах при виде ее красоты и миловидности. А она, увидав меня, поднялась со своего трона и подошла ко мне, сказав:

– О, свет очей моих, неужели люди такие красивые, как ты, могут не сочувствовать влюбленным?

– О госпожа моя, – отвечала, я, – ты заключаешь в себе все, что есть прекрасного.

– О, ювелир, – продолжала она, – знай, что я люблю тебя и едва верю, что мне удалось привести тебя к себе в дом.

Она наклонилась ко мне, и я поцеловал ее, а она поцеловала меня; после чего она сказала мне:

– Я девушка, еще не знавшая ни одного мужчины, и в городе я лицо небезызвестное. Знаешь, кто я такая?

– Нет, отвечал я, – клянусь Аллахом, что я не знаю.

– Я Дуния, – сказала она, – дочь Иaxим сына Калида-Эле Бармеки; брат мой Джафар – визирь халифа.

Услыхав это, я отшатнулся от нее, сказав ей:

– О, госпожа моя, не я первый подошел к тебе. Ты вызвала мою любовь.

– Ничего дурного с тобою не случится, – отвечала она, – и желанья своего ты достигнешь законным путем, так как я властна распоряжаться собою, и кади заключит условия нашего брака. Я желаю быть твоей женой и взять тебя в мужья.

Она позвала кади и свидетелей и стала готовиться к браку. Когда они пришли, она сказала им:

– Магомет-Али, сын Али-ювелира, просит моей руки и дал мне в приданое вот это ожерелье; я согласилась на его просьбу и готова идти за него.

Брак наш был заключен, она стала моей женой и после этого приказала принести вина, и кубки стали ходить по рукам. Когда вино бросилось в голову, она приказала девице с лютней в руках пропеть. Она спела, как спели и другие девять певиц одна после другой. Затем Дуния взяла лютню и чудным голосом пропела следующее:

Когда же она окончила, я взял от нее лютню и пропел следующее:

Услыхав эту песню, она осталась очень довольна.

Таким образом, я прожил с нею целый месяц, забросив свою лавку, дом и семью.

– О, свет моих очей, – сказала она мне однажды, – о господин мой, Магомет, я хочу сходить сегодня в баню, а ты посиди здесь на ложе и не трогайся с места, пока я не вернусь.

Она умоляла меня исполнить ее желание, и я сказал ей:

– Слушаю и повинуюсь.

Она заставила меня дать клятву, что я не тронусь с места, и, взяв с собою рабынь, пошла в баню, и, клянусь Аллахом, о братья мои, не успела она дойти до конца улицы, как дверь отворилась, и в нее вошла старуха, сказавшая мне:

– Господин Магомет! Султанша Зубейдех требует тебя, так как она слышала о твоих совершенствах и о твоем чудном пении.

– Клянусь Аллахом, – отвечал я, – что я с места не тронусь, пока не вернется Дуния.

– О, господин мой, – продолжала старуха, – зачем хочешь ты рассердить султаншу Зубейдех и сделать ее врагом твоим? Вставай, исполни ее желание и возвращайся на свое место.

Я встал и вслед за старухой пошел к султанше Зубейдех, которая обратилась ко мне так:

– О свет очей моих, так это ты возлюбленный Души?

– Я твой мамелюк и раб твой, – отвечал я.

– Правы, описывавшие твою удивительную красоту, благовоспитанность и очаровательность. Теперь спой мне и дай послушать тебя.

– Слушаюсь и повинуюсь, – отвечал я и, взяв от нее лютню, спел ей следующие стихи:

По окончании песни она сказала мне:

– Да ниспошлет Аллах здоровье телу твоему и сладость твоему голосу! Ты совершенство по красоте, благовоспитанности и пению. А теперь вставай и иди домой, пока жена твоя не вернулась, а то, не найдя тебя, она разгневается.

Я поцеловал прах у ног ее и ушел вслед за старухой, которая вывела меня на улицу. Придя домой и подойдя к ложу, я нашел Дунию вернувшейся из бани и заснувшей на нем. Я сел у ног ее и сжал их в своих руках, отчего она проснулась, открыла глаза и, увидав меня, протянула ноги и пнула меня.

– Обманщик! – закричала она. – Ты нарушил свое обещание и свою клятву. Ты обещал мне не трогаться с этого места, а сам пошел к султанше Зубейдех. Клянусь Аллахом, если бы я не боялась опозориться, я обрушила бы на ее голову ее дворец! Саваб! – крикнула она рабу своему, – иди сюда! Сруби голову этому лгуну и изменнику, так как он более нам не нужен.

Раб подошел и, вынув платок, завязал мне глаза и хотел срубить мне голову, но все рабыни, и молодые, и старые, подошли к ней и сказали:

– О, госпожа наша, не он первый, не он последний грешен, да и характер твой ему был не знаком. Разве за такую вину можно убивать человека?

– Ну, все равно, – сказала она, – клянусь Аллахом, я оставлю ему жизнь, но хочу оставить на нем следы моего гнева.

Она отдала приказание бить меня, вследствие чего на боках моих и остались следы. После этого она приказала выгнать меня, и меня выбросили на порядочно далекое расстояние от дома.

Я поднялся и, еле передвигая ноги, добрался до дому и позвал врача, которому показал раны, нанесенные мне рабами Дунии. Он внимательно осмотрел меня и стал лечить; а когда я поправился, сходил в баню и совсем отдохнул, то пошел к себе в лавку, продал товары и купил себе четыреста таких мамелюков, каких не бывало и у царей, и ежедневно брал двести из них на прогулку. Я выстроил это судно, употребив на него пять тысяч червонцев, и назвал себя халифом, дав каждому из своих приближенных место, соответствующее местам при дворе халифа, одел их в такое платье, в какое одеваются во дворце, и приказал глашатаям кричать, что срублю голову тем, кого встречу на Тигре. Так прожил я целый год, но не получал никаких известий о своей жене.

Молодой человек громко зарыдал и продекламировал следующие стихи:

Гарун-Эр-Рашид, выслушав его и увидав, как он несчастлив в любви, очень пожалел его и сказал:

– Да, славен Господь, ничего не делающий без причины.

После этого они попросили у молодого человека позволенья откланяться и ушли. Гарун-Эр-Рашид твердо решился оказать ему справедливость и поступить с ним великодушно.

Они прошли во дворец и, посидев немного и отдохнув, переоделись в придворное платье, и халиф сказал Джафару:

– Приведи ко мне, визирь, того молодого человека, у которого мы были вчера вечером.

– Слушаю и повинуюсь, – отвечал визирь, и, отправившись к молодому человеку, он поклонился ему и сказал:

– Тебя зовет к себе царь правоверных, Гарун-Эр-Рашид.

Молодой человек отправился с ним во дворец, с сильно бьющимся от тревоги сердцем; войдя к халифу, он поцеловал прах у ног его, помолился за его блогоденствие и за исполнение его желаей, и устранение от него всякого зла, и, вежливо поклонившись, сказал:

– Мир над тобою, о царь правоверных и покровитель верующих!

И затем он сказал следующие стихи:

Халиф улыбнулся ему, ответил на поклон и, ласково посмотрев на него, приказал подойти и сесть перед ним.

– О Магомет-Али! – сказал он. – Я желаю, чтобы ты рассказал мне о том, что случилось с тобой вчера вечером, так как с тобой случилось нечто удивительное.

– Прости, о царь правоверных! – отвечал молодой человек. – Будь ко мне милостив и успокой страх, щемящий душу мою.

– Бояться и огорчаться тебе нечего, – сказал халиф.

Молодой человек в подробностях стал рассказывать ему, что с ним случилось. А халиф, зная, что молодой человек был влюблен и разлучен с предметом своей страсти, сказал ему:

– Хочешь, чтобы я вернул ее тебе?

– Это будет верх милости царя правоверных, – отвечал молодой человек.

Халиф посмотрел на Джафара и сказал ему:

– Послушай, Джафар, приведи ко мне твою сестру Дунию, дочь визиря Иахима, сына Калида.

– Слушаю и повинуюсь, – отвечал визирь.

Он тотчас же привел сестру, и когда она подошла к халифу, то Гарун-Эр-Рашид спросил ее:

– Знаешь ты этого человека?

– О, царь правоверных! – отвечала она, – откуда же женщине знать мужчин?

Халиф улыбнулся и сказал:

– О, Дуния, ведь это твой возлюбленный Магомет-Али, сын ювелира; мы знаем всю твою историю от начала до конца и поняли то, что открыто, и то, что скрыто.

– О царь правоверных, – сказала она, – все это было написано в книге судеб (по воле Аллаха), и я прошу у Господа прощения в том, что я сделала, и прошу, чтобы и ты по милости своей простил меня.

Халиф засмеялся и, призвав кади и свидетелей, возобновил брачное условие Дунии и Магомета-Али, и вернул им счастье, досадившее завистникам. Халиф назначил молодого человека своим собутыльником, и он жил со своей женой счастливо и благополучно, пока их не посетила прекратительница счастья и разлучница с жизнью. Вставай, исполни ее желание и возвращайся на свое место.