Мне рассказывали, о счастливый царь, что в былые времена в Каире жил купец по имени Шемс-Эд-Дин. Он был самым лучшим и красноречивым из всех купцов, и у него было много прислуги, служащих черных рабов, рабынь и мамелюков. Шемс-Эд-Дин, кроме того, был старшиной купечества и весьма богатым человеком. С ним жила жена, которую он очень любил и которая любила его; но он жил с ней сорок лет, и у него не было ни дочерей, ни сыновей. Сидя в своей лавке, он постоянно видел других купцов, у каждого из которых был сын или два, и сыновья эти сидели в лавках, подобно своим отцам.

Однажды в пятницу старшина пошел в баню, сделал общее омовение и, взяв зеркало, стал рассматривать свое лицо и проговорил:

– Я верую, что нет Бога, кроме Аллаха, и что Магомет – пророк Его.

Осмотрев свою бороду, он увидал просвечивавшуюся седину и подумал, что седина есть признак близости смерти.

Жена его, зная время его обычного прихода, вымылась и приготовилась принять его, и, встретив, сказала:

– Доброго вечера!

– Ничего доброго я сегодня не встретил, – отвечал он.

– Принеси ужинать, – приказала жена рабыне.

Рабыня подала ужин, а жена купца обратилась к нему со словами:

– Поужинай, господин мой!

– Я есть ничего не хочу, – отвечал он и отвернулся от стола.

– Это почему? И кто тебя так огорчил?

– Ты причина моего горя.

– Как так? – вскричала она.

– Когда я отворил сегодня свою лавку, я увидал, что у всех купцов есть по сыну или по два, и большая часть этих сыновей сидят, по примеру отцов своих, в лавках. Я же, увидав это, в душе проговорил: «Тот, Кто взял моего отца, не оставит и меня». Когда я в первый раз посетил тебя, – продолжал он, – ты взяла с меня клятву, что я не возьму себе другой жены, и не возьму в наложницы ни гречанки, ни абиссинки и никакой другой рабыни, а между тем ты оказалась бесплодной.

В ответ на это жена его высказала ему упрек в таких выражениях, что он, проснувшись утром, горько раскаивался в своих словах, как она раскаивалась в своем упреке. Вскоре после этого жена его сообщила ему, что желание его будет исполнено.

Сын действительно родился, повитуха для устранения бедствия прошептала ему на ухо имена Магомета и Али, прочла молитву и, завернув его, подала матери, которая накормила его грудью, и они заснули. Повитуха пробыла с родильницей три дня, после чего на седьмой день было изготовлено для угощенья сладкое блюдо и совершено обычное торжество посыпания соли. Купец пришел к жене, поздравил ее с выздоровлением и спросил:

– А где же благодать Господа?

Родильница в ответ на это представила ему поразительной красоты семидневного ребенка, которого можно было принять за годовалого. Купец, взглянув на него, увидал, что мальчик красив, как ясный месяц, с родинками на щеках.

– Как ты назвала его? – спросил он у жены.

– Если бы это была девочка, – отвечала она, – я сама могла бы дать ей имя, но ведь это мальчик, и имя должен выбрать ты.

В те времена имена для детей выбирались зачастую по какому-нибудь случайному указанию; так и тут: в то время как шел совет, какое бы дать мальчику имя, один из купцов, обращаясь к своему товарищу, сказал:

– О господин мой Аладин.

– Мы назовем его Аладином Абу-Шаматом, – сказал купец своей жене.

Он поручил ребенка нянькам, и мальчик два года сосал грудь, после чего его отняли, и он подрос и стал ходить. Когда ему минуло семь лет, его поместили в подземную комнату с подземной дверью. Родители его боялись для него дурного глаза, и отец его говорил:

– Этот мальчик не выйдет в эту дверь, пока у него не вырастет борода.

Старшина назначил для ухода за ним рабыню и черного раба. Рабыня подавала ему кушать, а черный раб приносил к нему стол. После обрезания отец задал великолепный пир и затем привел к нему законоучителя, и тот начал обучать его всему, чему нужно.

Но случилось, что однажды черный раб принес к нему стол и оставил по нечаянности подземную дверь отворенной, вследствие чего Аладин вышел и прошел к матери, где застал целое общество знатных дам, беседовавших в ней. Дамы, увидав его, предположили, что к ним ворвался пьяный мамелюк, и все, закрыв лица, закричали его матери:

– Аллах над тобою, как могла ты пустить к себе такого странного мамелюка? Разве ты не знаешь, что скромность есть один из догматов веры?

– Аллах с вами! – отвечала мать. – Ведь это сын мой, радость моей души, сын старшины купцов и зеница нашего ока!

– Никогда в жизни не видали мы такого сына, как твой, – отвечали они.

– Отец боялся для него дурного глаза, – продолжала мать, – и потому поместил его в подземную комнату под подземной дверью, а раб, вероятно, нечаянно оставил дверь незакрытой, и он вошел в нее; но мы не желали вообще, чтобы он выходил прежде, чем у него вырастет борода.

Женщины поздравили ее с таким сыном, а юноша прошел в беседку и сел там. В это время рабы вошли во двор с мулом его отца, и Аладин сказал им:

– Куда водили вы мула?

– Мы возили на нем твоего отца в лавку и привели его обратно.

– А чем торгует мой отец? – спросил он.

– Отец твой, – отвечали они ему, – старшина купечества в Египте.

Аладин пошел к своей матери и сказал ей:

– О мать моя, чем торгует мой отец?

– О сын мой, отец твой купец и старшина всего египетского купечества. Рабы его не продают без его спроса вещей ценою свыше тысячи червонцев. Что же касается до вещей в девятьсот червонцев или менее, они продают без его ведома. И нет таких товаров мелких или крупных, которые не проходили бы через его руки, и вся торговля находится под наблюдением твоего отца. Господь (да святится имя Его) дал твоему отцу такое богатство, какое и сосчитать нельзя.

– Ну так, о мать моя, – сказал он ей, – я благодарю Бога, что я сын старшины купечества. Но зачем заставляете вы меня жить в неволе в подземной комнате?

– О сын мой, – отвечала она, – мы поместили тебя в подземную комнату, боясь, чтобы тебя не сглазили, так как дурной глаз действительно опасен.

– О мать моя, – сказал он ей, – от судьбы разве уйти можно? Предосторожность не помешает провидению исполнить свое решение. Поверь, что Тот, Кто взял моего деда, не оставит моего отца; и если он жив сегодня, то может не быть живым завтра, а если бы отец мой умер, и я пошел бы и сказал: Аладин, сын купца Шемс-Эд-Дина, то никто не поверил бы мне, и старики сказали бы: во всю свою жизнь мы никогда не видывали ни сына, ни дочери Шемс-Эд-Дина, и правительственные чиновники явились бы и взяли состояние отца. Да помилует Аллах того, кто сказал: «После смерти легкомысленного человека состояние его пропадает, и самые низкие люди разбирают его жен». Поэтому-то, мать моя, поговори с отцом и попроси его взять меня с собой на рынок, открыть мне лавочку и выучить меня продавать и покупать, отдавать и получать.

– Когда отец твой, о сын мой, – отвечала мать, – вернется домой, то я передам ему о твоем желании.

Купец, вернувшись домой, нашел сына своего Аладина у матери.

– Зачем это, – сказал он ей, – вывела ты его из подземной комнаты?

– О сын моего дяди! – отвечала она ему. – Я вовсе не выводила его; но прислуга по неосторожности оставила подземную дверь незакрытой, и в то время как я сидела с несколькими гостями, он вдруг вошел к нам.

Тут она передала все, что сын ее говорил, вследствие чего отец обратился к нему с такими словами:

– О сын мой, завтра, если на то будет воля Аллаха, я возьму тебя с собой на рынок. Но, сын мой, занятия на рынке требуют во всяком случае вежливого и ловкого обхождения.

Аладин пошел спать в эту ночь совершенно довольный и осчастливленный словами отца, а утром отец взял его в баню и одел в богатое платье. Позавтракав и выпив шербета, купец сел на мула, сына посадил на другого, и они поехали на рынок. Купцы тотчас же увидали своего старшину в сопровождении юноши, красивого, как ясный месяц. По обычаю того времени, когда старшина садился перед своей лавкой, то один из служащих рынка подходил к купцам и читал молитвы, желая каждому доброго утра, после чего все расходились по своим лавкам. Но в этот день, несмотря на обычай, купцы к нему не собрались, хотя он уже сел перед своей лавкой. Он подозвал к себе служащего, обязанного читать молитвы, человека весьма бедного, по имени Магомета Симсон, и спросил у него:

– Почему купцы не собрались, как всегда, около меня?

А служащий отвечал ему, что купцы теперь спорят об юноше, что проехал с ним, не зная, мамелюк он или родственник его жены?

– Это мой сын, – сказал ему купеческий старшина.

– Но мы в жизни не видали твоего сына.

– Из боязни дурного глаза, – отвечал старшина, – я воспитывал его в подземелье и не хотел, чтобы он вышел оттуда прежде, чем обрастет бородой, но мать его на это не согласилась, и он просил меня открыть ему лавку, купить товаров и научить торговать.

Служащий пошел к купцам и сообщил им, в чем дело, после чего все они встали и пошли к старшине вслед за служащим, который прочел молитвы. Купцы поздравили старшину с сыном.

– Да сохранит Господь и ствол, и ветви! – сказали они. – А знаешь, – прибавили купцы, – если родится сын или дочь, то даже самые бедняки делают угощение и призывают своих знакомых и родных, а ты ведь этого не сделал до сих пор.

– Я угощу вас, – отвечал купец, – и приглашу в сад.

На следующее же утро он послал убрать беседку в саду и бывшую там же гостиную. Кроме того, он купил всякой провизии, и баранины, и очищенного масла, и всего, что нужно для угощения, и приготовил два стола: один в беседке, а другой в гостиной. Затем купец опоясался, как опоясался и Аладин.

– О сын мой, – сказал отец, – когда придут почтенные гости, то я встречу их и посажу в беседку, а когда придут безбородые юноши, то тебе надо встретить их, провести в гостиную и усадить за приготовленный там стол.

– Зачем же это, о отец мой? – спросил Аладин. – Зачем ты приготовил два стола: один для взрослых, а другой для безбородых юношей?

– Разве ты не знаешь, что юношам неприлично есть в присутствии зрелых людей?

Таким образом, когда пришли гости, то Шемс-Эд-Дин встретил почтенных людей и усадил их в беседку, а сын его провел юношей в гостиную и усадил их там. Слуги поставили кушанья, и гости принялись есть, пить, веселиться и прохлаждаться шербетом, а рабы постоянно курили духами, после чего люди почтенные стали говорить об искусствах и преданиях.

Юноши же уселись в конце комнаты вместе с Аладином, и один из них сказал своему товарищу:

– О господин Гасан, расскажи мне, как ты покупаешь и продаешь и каким образом этому выучился?

– Когда я вырос, – отвечал Гасан, – то сказал своему отцу: «Дай мне товару»; но он отвечал мне: «Товару у меня нет; сам научись приобретать на товар деньги и торгуй и учись продавать, покупать, отдавать и получать». После этого я отправился к одному из купцов и занял y него тысячу червонцев. Купив на них материи, я поехал в Сирию, где вернул деньги червонец на червонец. Купив товару в Сирии, я поехал с ним в Багдад, где его продал опять-таки вдвое дороже, и таким образом и продолжал торговать, пока не приобрел капитала в десять тысяч червонцев.

Другие юноши рассказывали про себя почти то же самое, пока не дошел черед до Аладина Абу-Шамата.

– Ну, рассказывай теперь ты, господин Аладин, – сказали ему гости.

– Я воспитывался, – отвечал он, – в подземной комнате и вышел оттуда только на этой неделе, и ездил в лавку, и вернулся домой.

– Ты привык, – сказали они ему, – сидеть дома и не знаешь прелести путешествия, доступного только мужчинам.

– Я не чувствую потребности к путешествию, – отвечал он, – и думаю, что лучше покоя ничего быть не может.

– Ты похож на рыбу, – заметил один из юношей: – выскочив из воды, она умирает.

– О Аладин! – сказали ему гости. – Доблесть купеческих сынов заключается в путешествии с целью приобретения.

Эти слова привели Аладина в ярость, и он ушел тотчас же от своих юных гостей и, сев на мула, поехал домой. Мать, увидав его в слезах и вне себя от досады, сказала ему:

– О чем это ты плачешь, сын мой?

– Все купеческие сынки, – отвечал он, – упрекали меня и говорили ммне, что доблесть купеческих сынов заключается в путешествиях с целью приобретения золотых и серебряных денег.

– О сын мой, – сказала ему мать, – так ты хочешь путешествовать?

– Хочу, – отвечал он.

– Куда же ты хочешь ехать?

– В Багдад, потому что там можно получить двойную цену на товар.

– О сын мой! – продолжала мать. – Отец твой очень богат, но если он не купит тебе товаров на свои деньги, то я куплю тебе на свои.

– Тот подарок хорош, который дарится немедленно, и если ты желаешь оказать мне внимание, то теперь оно будет как раз кстати.

Она позвала рабов и послала их к укладчикам товаров, и, открыв кладовые, достала оттуда тканей, которых навязали десять тюков.

Между тем отец его, осмотревшись и не видя сына в саду, спросил у присутствующих, где он, и узнал, что Аладин сел на мула и отправился домой; он тоже сел на мула и поехал за ним. Въехав во двор, он увидал уложенные вьюки и спросил, что это значит. Жена его рассказала ему о том, как купеческие сыновья отнеслись к их Аладину, на что купец сказал Аладину:

– О сын мой! Путешествие в чужие края достойно проклятия, так как апостол сказал: счастлив тот, кто не покидает своей родины, и старики говорят: воздержись от поездок хотя бы за милю от дому. Неужели ты твердо решился ехать и не откажешься от своего намерения?

– Я хочу ехать в Багдад с товарами, – отвечал он, – или же сниму свою одежду и оденусь дервишем, чтобы бродить из страны в страну.

– Я не нахожусь ни в нужде, ни в опале, – отвечал ему отец, – а напротив того, я человек очень богатый. – Он показал ему целые груды товаров и прибавил: – У меня имеются и ткани, и товары, годные для всякой страны. – Он показал ему сорок тюков, и на каждом тюке была обозначена цена в тысячу червонцев. – О сын мой, – продолжал он, – возьми эти сорок тюков и десять тюков, подаренных тебе твоей матерью, и отправляйся с Богом! Только я боюсь на твоем пути одного леса по названию Львиный лес, долины по названию Собачья, так как в этих двух местах людей убивают без сожаления.

– Кто же убивает, отец? – спросил Аладин.

– Бедуин, – отвечал отец, – грабитель больших дорог, которого зовут Эджланом.

– Спасти от всего может Господь, – отвечал сын, – если Он определил мне остаться живым, то со мной ничего не случится.

Они с отцом, сев на мулов, поехали на торг вьючного скота, где как раз слезал с мула укладчик, который, поцеловав руку купеческому старшине, сказал ему:

– Клянусь Аллахом, о господин мой, ты давно не доставлял мне работы по твоим торговым делам.

– Всему свое время, – отвечал ему старшина. – Вот, укладчик, мой сын, и он желает путешествовать.

– Господь сохранит его тебе, – отвечал укладчик.

Старшина условился с укладчиком в цене и просил его быть отцом его сына.

– Вот возьми себе сто червонцев, – прибавил он, вручая укладчику деньги.

После этого он купил шестьдесят мулов и покров святому, погребенному в Каире и считающемуся покровителем путешественников.

– О, сын мой, – сказал он Аладину, – в мое отсутствие укладчик этот будет занимать место отца твоего, и ты должен повиноваться ему.

Он пришел вместе с мулами и молодыми погонщиками, и на следующий вечер в доме у них было прочтение Корана, а утром старшина дал своему сыну тысячу червонцев, сказав:

– Когда ты будешь в Багдаде, то продавай ткани, если за них будут давать хорошую цену, а если требования большого на них не будет, то живи на эти червонцы.

Они нагрузили мулов, простились, и путешественники выехали из города. Ехали они по долам и пустыням, пока не подъехали к Дамаску, а из Дамаска стали пробираться в Алеппо, и не останавливались до тех пор, пока до Багдада не осталось всего одного дня пути. Но тем не менее они продолжали двигаться и спустились в долину, где Аладин пожелал остановиться, но укладчик сказал ему:

– Здесь не останавливайся, а продолжай двигаться, и торопись добраться до места: может быть, мы сможем въехать в Багдад, прежде чем запрут городские ворота. Горожане отворяют их не ранее солнечного восхода, боясь, чтобы еретики не взяли города и не побросали священные книги в Тигр.

– О отец мой, – отвечал Аладин, – я прибыл в этот город не с торговыми долями, а для того, чтобы повеселиться.

– О сын мой, – возразил ему укладчик, – я боюсь как за тебя, так и за твои товары.

– Скажи мне, ты слуга или господин? – крикнул ему Аладин. – Я хочу войти в Багдад утром, для того чтобы горожане могли видеть мои товары и меня.

– Делай, как знаешь, – отвечал ему укладчик, и Аладин приказал развьючить мулов, что и было исполнено. Им раскинули палатки, и они отдыхали до полуночи.

Аладин, выйдя из палатки, увидал, что вдали что-то сверкает.

– Скажи мне, укладчик, – спросил он, – что это там сверкает?

Укладчик, внимательно посмотрел и увидал, что на некотором расстоянии сверкали пики и мечи бедуинов. Это действительно оказались арабы под предводительством шейха Эджлана Абу-Наиба. Приблизившись и увидав груз, они сказали:

– Какая удачная ночь!

Услыхав этот возглас, укладчик крикнул:

– Убирайтесь, подлые арабы!

Но Абу-Наиб так ударил его пикой в грудь, что та вышла у него из спины, отчего он упал у дверей палатки.

– Убирайтесь, подлые арабы! – крикнул после этого водоносец.

Один из арабов ударил его мечом по плечу и так сильно, что он упал пораженный. Все это совершилось в глазах стоявшего тут Аладина. Арабы окружили караван, убили прислугу Аладина, не пощадив ни единого человека, после чего они навьючили мулов и уехали. Аладин же подумал, что его мул и одежда могут его выдать и дать повод убить его, поэтому он снял с себя все, оставив только рубашку и штаны, и положил одежду на мула. Затем, увидав в дверях палатки лужу крови, он обвалялся в ней и так выпачкался, что его можно было принять за убитого.

Между тем атаман арабов, Эджлан, говорил своим людям:

– Скажите мне, арабы, шел ли этот караван из Египта или из Багдада?

– Он шел из Египта в Багдад, – отвечали ему.

– Ну, так вернитесь на место побоища, – прибавил он, – потому что мне думается, что хозяина каравана мы не убили.

Они вернулись на место побоища и стали добивать раненых, пока не добрались до Аладина. Он лежал между убитыми, и арабы, подъехав к нему, сказали:

– Ты притворяешься убитым!

Один из бедуинов поднял свою пику и хотел проколоть его.

– Спаси меня, чудотворец! – и в ту же минуту увидел, как чья-то рука отвела пику от его груди на грудь лежавшего подле убитого укладчика, после чего арабы погнали навьюченных мулов и удалились.

Оглянувшись и увидав, что хищные птицы улетали со своей добычей, Аладин встал и побежал. Но вдруг бедуин Абу-Наиб говорит своим товарищам:

– Я видел там, вдали, точно что-то мелькнуло.

Один из арабов тотчас же вернулся и увидал бежавшего Аладина, которому он крикнул:

– Не беги, мы все равно догоним тебя.

Араб кулаком ударил по своей лошади, и та прибавила шагу. Аладин видел перед собою пруд и подле него цистерну, и потому он тотчас же опустился туда и лег у окна, как будто бы спящий.

– Покровитель, чудотворец, – прошептал он, – покрой меня своим неприкосновенным покровом.

Он слышал, как бедуин остановился у цистерны и протянул руку в окно, чтобы схватить его.

– Святая Пефизеха, спаси меня! – взмолился Аладин.

И вдруг выполз скорпион и ужалил бедуина в руку.

– Арабы, сюда! – закричал бедуин. – Меня ужалили!

Он упал с лошади, а поскакавшие товарищи снова подсадили его и спросили:

– Что с тобой случилось?

– Меня ужалил скорпион.

После этого арабы скрылись вместе с караваном.

А Аладин выспался в окне цистерны. Затем встал и пошел в Багдад. Когда он проходил по улицам, собаки лаяли на него, а вечером, проходя мимо мечети, он увидал отворенную дверь и, войдя в нее, спрятался. Вдруг он заметил приближавшуюся к нему свиту, внимательно посмотрев, ясно различил два фонаря в руках двух черных рабов, которые шли перед двумя купцами. Один из купцов был пожилой человек, весьма приятной наружности, а другой – молодой человек, говоривший своему спутнику:

– Аллахом умоляю тебя, отдай мне снова мою двоюродную сестру, твою дочь.

– Не предупреждал ли я тебя много раз, – отвечал старик, – чтобы ты не говорил беспрестанно о разводе?

В это время старик посмотрел направо и увидал Аладина, выглянувшего, как ясный месяц.

– Мир над тобою! – сказал ему купец.

Аладин ответил на его приветствие, а старик спросил у него, кто он такой.

– Я Аладин, сын Шемс-Эд-Дина, купеческого старшины города Каира, – отвечал он. – Я просил отца моего дать мне товаров, и он приготовил мне пятьдесят тюков и дал мне десять тысяч червонцев, и ехал, пока не добрался до Львиного леса, где арабы напали на меня и отобрали у меня деньги и товары, и я вошел в город, не зная, где мне провести ночь, и, увидав мечеть, вошел сюда.

– О сын мой, – сказал ему старик, – что скажешь ты, если я дам тебе тысячу червонцев и одежду, стоящую тоже тысячу червонцев?

– За что, – спросил Аладин, – хочешь ты мне дать все это, дядюшка?

– Вот этот молодой человек, – отвечал он, – что идет со мною, сын моего брата, и у отца его нет других сыновей, кроме него; а у меня вот никого, кроме дочери Зубейдех Эль-Однехи. Она очень хороша собою и миловидна, и я выдал ее за него. Он ее любит, но она ненавидит его, он же стал грозить разводом, и жена его, услыхав это, тотчас же развелась с ним. Зять засылал ко мне всех знакомых, прося меня вернуть ее к нему, но я сказал ему, что это возможно, только если она выйдет за второго мужа, с которым тоже разведется. Мы порешили подыскать ей второго мужа, чужестранца, для того чтобы никто не мог упрекнуть его в таком браке. Так как ты чужестранец, то идем с нами составить свадебный контракт, а завтра ты с ней разведешься, и мы дадим тебе обещанное.

Аладин, выслушав его, подумал: «Лучше сделать то, что он желает, чем проводить ночи в переулках и сенях».

Он дошел с обоими купцами к кади. Кади, увидав его, почувствовал к нему сострадание и сказал отцу молодой женщины:

– Вам что угодно?

– Мы хотим, – отвечал старики, – взять этого молодого человека в подставные мужья дочери; но напишем условие с указанием, что ему вперед отдано приданое в десять тысяч червонцев; и если завтра утром он разведется с ней, то мы дадим ему одежду в тысячу червонцев и мула в такую же цену и тысячу червонцев наличными, если же он не разведется, то заплатит мне десять тысяч червонцев.

Таким образом, они заключили условие, и отец молодой жены взял расписку. Он одел Аладина в хорошее платье и пошел с ним к дому дочери, где поставил его у дверей, а сам вошел в дом и сказал ей:

– Получи расписку в своем приданом, так как я выдал тебя замуж за красивого молодого человека по имени Аладин Абу-Шамат, сегодня считай себя его женой.

Он отдал ей расписку и ушел.

У прежнего мужа Зубейдех была няня, часто посещавшая ее. Няню эту он очень любил и обратился к ней со следующей просьбой:

– Матушка, если Зубейдех, дочь моего дяди, увидит этого красивого молодого человека, то потом она не допустит меня к себе, поэтому я прошу тебя употребить какое-нибудь средство и разлучить их.

– Юностью твоей клянусь, – отвечала она, – я не допущу его до нее.

Она подошла к Аладину и сказала ему:

– О сын мой, я хочу дать тебе совет ради самого Бога (да святится имя Его), послушайся меня, не ходи к своей молодой жене, а оставь ее в покое одну.

– Это почему? – спросил он.

– А потому, что все тело ее покрыто язвами, и я боюсь, что такой красавец, как ты, может заразиться.

– Да мне она и не нужна, – сказал он.

Затем она пошла к молодой женщине и обратилась к ней с такими же предостережениями, с какими обращалась к Аладину, и Зубейдех отвечала ей:

– Мне он вовсе не нужен, и я не хочу с ним видеться, а утром он может идти своей дорогой.

Она позвала рабыню и приказала ей снести молодому человеку поужинать. Рабыня исполнила ее приказание и, поставив перед Аладином стол, подала ему ужин. Он поел и потом прочел приятным голосом молитвы, а молодая жена, послушав его, нашла, что таким голосом в семье Давида, вероятно, пелись псалмы.

– Да накажет Аллах, – проговорила она, – ту старуху, которая сказала мне, что тело его покрыто язвами. Человек больной не может так хорошо петь. Наверно, она наклеветала на него.

Взяв лютню индейской работы, она настроила ее и запела таким голосом, который мог устыдить птиц в поднебесье, следующие стихи:

Услыхав пение, он пропел в ответ следующее:

И после этого любовь Зубейдех усилилась, и она приподняла драпировку, а Аладин, увидав ее, сказал следующие стихи:

Она, грациозно раскачиваясь, подошла к нему, но он сказал ей:

– Отойди от меня, а то заразишь.

Она распахнула свою грудь и показала, что она бела, как серебро, но затем сказала:

– Ты отойди от меня, потому что ты в проказе и можешь заразить меня.

– Кто это тебе сказал, что у меня проказа? – спросил он.

– Мне сказала это старуха, – отвечала она.

– И мне тоже сказала старуха, что ты вся в язвах, – проговорил Аладин и, засучив рукава, показал, что тело его было как чистое серебро.

После этого она приняла его как мужа.

– Увы! – сказал он ей на следующее утро, – как счастье недолговечно! Налетят вороны и унесут его.

– Что слова эти означают? – спросила она.

– О госпожа моя, мне остается пробыть с тобою всего один час.

– Это почему?

– Отец твой, – продолжал он, – написал на меня обязательство, в силу которого я должен выдать твое приданое в десять тысяч червонцев, и если я не достану его сегодня, то меня посадят в дом кади. Теперь я не в состоянии отдать и полушки, а не только десять тысяч червонцев.

– О господин мой, – сказала ему жена, – разве брачные узы не у тебя в руках?

– У меня, – отвечал он, – но ведь у меня нет ничего за душой.

– Дело это уладить легко, и ничего не бойся, господин мой, а вот теперь возьми эти сто червонцев. Если бы у меня было больше, то я дала бы тебе сколько угодно. Но теперь я не могу дать ничего, потому что отец мой из любви к сыну своего брата, перевел на него все свое состояние, отданное мне, и взял даже все мои драгоценности. Когда же они пришлют к тебе служителя кади, и отец мой вместе с кади скажут тебе, чтобы ты развелся, то ты отвечай им: по каким это законам человек, женившийся вечером, должен разводиться утром? После этого ты поцелуй руку у кади и дай ему денег и точно так же поцелуй руку у каждого служителя и одари всех по десяти червонцев. И все они будут за тебя, и если они тебя спросят, почему ты не хочешь развестись с женою и получить тысячу червонцев и мула и одежду, согласно условию, то ты отвечай им: каждый волосок на голове ее дороже для меня тысячи червонцев, и я никогда не разведусь с ней, и не надо мне ни одежды и ничего другого. Если же кади скажет тебе, чтобы ты выплатил приданое, ты отвечай, что теперь выплатить ты не можешь. И поверь, что кади и служители его будут к тебе милостивы и дадут тебе отсрочку.

Как раз во время этого разговора служитель кади постучался к ним в дверь. Аладин тотчас же вышел к нему, и служитель сказал:

– Тесть твой требует тебя.

Аладин дали ему пять червонцев, сказав:

– О, служитель, скажи мне, по каким законами человек, женившийся вечером, должен разводиться утром?

– Мы ни в каком случае не одобряем этого, – отвечал ему служитель, – и если ты не сведущ в наших законах, то я готов быть твоим защитником.

Они пошли в суд, а кади сказал Аладину:

– Почему ты не хочешь разводиться и получить обещанного тебе?

Аладин подошел к кади, поцеловал ему руку и вложил в нее пятьдесят червонцев.

– Господин кади, – сказал он ему, – по какому закону человек, женившийся вечером, должен разводиться, против своей воли, утром?

– Развод против воли, – отвечал кади, – не допускается никаким мусульманским законом.

– Если ты не дашь развода, – заметил тесть его, – то отдай мне десять тысяч червонцев.

– Дай мне три дня сроку, – сказал ему Аладин.

– Трех дней тебе будет мало, – вмешался кади, – тебе дадут десять дней.

Они на этом порешили, обязав его или отдать через десять дней приданое, или развестись.

Выслушали это условие, он ушел от них и, купив мяса, рису, масла и другого съестного, вернулся домой, и, пройдя к жене, рассказал ей все, что с ним случилось.

– Ночью случаются чудеса, – отвечала она, – и божественно одарен был тот, кто сказал:

Она встала, приготовила кушанье, принесла стол, и они поели, выпили и развеселились, после чего Аладин просил ее сыграть ему что-нибудь. Она взяла лютню и заиграла так, что камень пошел бы танцевать.

В то время как они веселились таким образом, послышался стук в дверь.

– Встань, – сказала она ему, – и посмотри, кто там. Он сошел вниз и, отворив дверь, увидал четырех дервишей, стоявших перед дверью.

– Что вам надо? – спросил он.

– Господин мой, – отвечал один из незнакомых дервишей, – пища души нашей заключается в музыке и в поэтических наслаждениях, и мы желали бы провести здесь эту ночь до самого утра, а тебя наградит за это сам Господь (да святится имя Его!). Мы страстно любим музыку, и мы ведь знаем наизусть целые оды и лирические песни.

– Мне надо посоветоваться, – отвечал Аладин.

Он вошел в дом и сообщил все хозяйке.

– Отвори им дверь, – сказала она.

Он отворил им дверь, принял их, усадил и угостил. Но от угощения они отказались, и один из дервишей сказал ему:

– О господин наш, поистине мы не столько желаем насытить свою плоть, сколько усладить свой слух пением, и божественно одарен тот, кто сказал:

– Мы только что слышали у тебя в доме чудные звуки музыки, которые с приходом нашим прекратились, и нам хочется знать, играла ли это черная или белая рабыня, или сама госпожа?

– Это играла моя жена, – отвечал Аладин. Он рассказал им все, что с ним случилось, и прибавил: – Тесть мой обязал меня заплатить десять тысяч червонцев приданого, и сроку мне дано десять дней.

На это один из дервишей отвечал ему:

– Не печалься и надейся на судьбу, я шейх дервишей, и у меня под началом состоят сорок дервишей, и я соберу для тебя десять тысяч червонцев, и ты отдашь приданое своему тестю. Попроси жену сыграть нам какую-нибудь пьесу и повесели нас. Музыка заменяет некоторым людями пищу, а иных она излечивает, а иных охлаждает.

Под видом этих четырех дервишей по городу ходили халиф Гарун-Эр-Рашид, визирь Джафар-Эль-Бармеки, Абу-Иувас-Эль-Гасан и Месрур – палачи. Они вышли из дворца, потому что на халифа напала тоска, и он сказал визирю:

– О визирь, мне очень хочется пройтись по городу, так как меня одолевает тоска.

Они оделись дервишами и пошли в город, а проходя мимо дома Аладина, услыхали музыку и захотели войти. Ночь эту они провели весело и хорошо, рассказывая друг другу различные истории, а утром халиф положил под коврик для молитвы сто червонцев и, простившись с Аладином, ушел со своими товарищами во дворец.

Когда молодая приподняла коврик и увидела червонцы, она сказала мужу:

– Возьми эти деньги, найденные мною под ковриком. Их положили туда без нашего ведома дервиши.

Аладин взял деньги и, отправившись на рынок, купил мяса, рису, масла и всего, что нужно. Вечером он зажег свечи и сказал жене:

– А ведь дервиши не принесли обещанных десяти тысяч червонцев, но ведь они люди бедные.

Как раз во время этого разговора дервиши постучались в дверь, и жена сказала:

– Пойди и отвори им.

Он отворили дверь, и когда они вошли, то спросил у них, принесли ли они обещанные десять тысяч червонцев?

– Мы не могли достать такой суммы, – отвечали они, – но ты не бойся; если угодно будет Богу (да святится имя Его!), то завтра мы похлопочем о тебе, а теперь нам хотелось бы усладить свои сердца хорошей музыкой; музыку мы очень любим.

Зубейдех сыграла им на лютне так хорошо, что заставила бы запрыгать и камень. Они весело и хорошо провели эту ночь в приятных разговорах. Когда наступило утро, халиф снова положил сто червонцев под ковер и, простившись с Аладином, ушел со своими товарищами.

Таким образом прошло девять дней, и халиф каждую ночь клал под ковер по сто червонцев, пока не наступила десятая ночь, и в эту ночь они совсем не пришли, и вот по какой причине: халиф послал сказать одному богатому купцу:

– Приготовь для меня пятьдесят тюков тканей таких, какие приходят из Каира, каждый тюк в тысячу червонцев, и напиши на них цену, и достань мне раба абиссинца.

Купец приготовил для него все, что было им заказано, после чего халиф дали рабу золотой таз и рукомойник, и еще подарок, и пятидесяь тюков, и написал письмо как будто от имени Шемс-Эд-Дина, купеческого старшины города Каира, отца Аладина, и сказал рабу:

– Возьми эти тюки и вещи и отправляйся в квартал, где находится дом купеческого старшины, и спроси: где тут мой хозяин Аладин Абу-Шамат? Тогда тебе укажут его дом.

Раб взял тюки и вещи и пошел, как приказал ему халиф.

Между тем бывший муж Зубейдех пришел к ее отцу и сказал ему:

– Идем к Аладину и заставим его развестись с твоей дочерью.

Отец пошел с ним к Аладину, но, подойдя к дому, они увидели пятьдесят мулов, навьюченных пятьюдесятью тюками с тканями, под присмотром черного раба, приехавшего на муле.

– Чьи это тюки? – спросили они у него.

– Моего господина Аладина Абу-Шамата, – отвечал он. – Отец его приготовил ему товары и послал его в Багдад, но на него напали арабы и ограбили его совершенно. Весть об этом дошла до его отца, и поэтому он послал меня к нему с новыми товарами. Кроме того, он послал со мною мула, нагруженного пятьюдесятью тысячами червонцев, и мешок с одеждой, стоящей весьма дорого, и, кроме того, послал соболью шубу и золотой таз и рукомойник.

Услыхав это, тесть Аладина сказал ему:

– Этот человек мой зять, и я покажу вам к нему дорогу.

И в то время как Аладин сидел в страшном горе, он услыхали стук в двери и сказал:

– О Зубейдех, Аллах всеведущ! Но, кажется, отец твой послал ко мне служителя от кади или от вали.

– Спустись вниз, – отвечала она, – и посмотри, кто там.

Он спустился, и отворил дверь, и увидел своего тестя, купеческого старшину, отца своей жены, и тут же увидел черного раба верхом на муле. Раб, спрыгнув с мула, подошел и поцеловал ему руку.

– Что тебе надо? – спросил у него Аладин.

– Я раб моего господина Аладина Абу-Шамата, сына Шемс-Эд-Дина, купеческого старшины в Египте, – отвечал раб, – и отец его послал меня к нему с этими вещами и письмом.

Он передал письмо, и Аладин, развернув его, стал читать следующее.

После различных приветствий, почтительных поклонов от Шемс-Эд-Дина сыну его Аладину Абу-Шамату он писал: «Знай, о сын мой, что весть об избиении твоих людей и о похищении всего твоего достояния дошла до меня, и я посылаю тебе вместо похищенных вещей пятьдесят тюков египетских товаров, одежду, соболью шубу и золотой таз и рукомойник. Ничего не бойся, потому что в богатстве у тебя недостатка не будет, о сын мой, и горе не коснется тебя. И мать твоя, и все домашние здоровы и веселы и много тебе кланяются. Кроме того, до меня дошел слух, что тебя сделали подставными мужем госпожи Зубейдех Эль-Удаех и положили на тебя обязательство внести десять тысяч червонцев приданого. Вследствие этого я посылаю тебе пятьдесят тысяч червонцев через раба Селима».

Лишь только Аладин прочел письмо, он тотчас же взял тюки и, взглянув на тестя, сказал:

– Отец, получи десять тысяч червонцев, сумму приданого твоей дочери Зубейдех, возьми тоже тюки и продавай товары, а барыши бери себе, только верни мне их стоимость.

– Нет, клянусь Аллахом, я не возьму ничего, – отвечал он, – что же касается до приданого дочери, то ты можешь условиться относительно его со своей женой.

Аладин и тесть его вошли в дом вслед за внесенными товарами.

– О, отец мой, – вскричала Зубейдех, – кому же принадлежат эти товары?

– Аладину, твоему мужу, – отвечал он, – отец его послал их ему вместо тех, что у него отняли арабы; кроме того, он послал ему пятьдесят тысяч червонцев, мешок с платьем, соболью шубу, мула и золотой таз к рукомойнику. Относительно же своего приданого ты можешь распорядиться сама, как знаешь.

Аладин, открыв сундуки, вынул сумму ее приданого.

– Дядюшка, – вскричал бывший муж Зубейдех, – заставь Аладина развестись с женой.

– Нет, это теперь сделать нельзя, – отвечал старики, – так как брачное условие у него в руках.

Услыхав это, племянник его ушел в полном отчаянии и, придя домой, лег в постель и умер.

Аладин же, приняв товары, пошел на рынок и, купив все, что нужно для еды и питья, как покупал в предыдущее дни, вернулся и сказал жене:

– А эти-то лгуны-дервиши дали обещание и нарушили его.

– Ты сын купеческого старшины, – отвечала она, – да и то не мог дать и полушки. Так можно ли обвинять бедных дервишей?

– Господь (да святится имя Его!), – заметили Аладин, – дал нам возможность обойтись и без них, и если они еще раз придут к нам, то я не отворю им более дверей.

– Тем не менее счастье явилось к нам только потому, что они нас посетили. Разве они не оставляли нам каждую ночь по сто червонцев? Ты непременно должен отворить им дверь, лишь только они постучатся.

Когда день стал клониться к вечеру, уступая место сумеркам, они зажгли свечи, и Аладин сказал жене:

– Зубейдех, встань и сыграй мне что-нибудь.

Как раз в эту минуту послышался стук в дверь, и молодая женщина сказала мужу:

– Пойди, посмотри, кто там!

Он спустился с лестницы, отворил дверь и, увидав дервишей, сказал:

– А! милости просим, обманщики! Входите!

Они пошли вслед за ним, и он усадил их и поставил перед ними стол для еды. Все они поели и были довольны и веселы.

– О господин наш, – сказали ему дервиши, – поистине сердца наши болели о тебе. Ну, как ты сделался со своим тестем?

– Господь, – отвечал он, – вознаградил нас свыше наших ожиданий.

– Клянемся Аллахом, – продолжали они, – мы страшно за тебя опасались и если не приходили, то только потому, что не могли достать денег.

– Скорая помощь явилась от Господа, – отвечал Аладин, – и от отца моего, приславшего мне пятьдесят тысяч червонцев, пятьдесят тюков с товаром, мешок с одеждой, соболью шубу, мула, раба и золотой таз с рукомойником. Мы с тестем примирились, и жена моя сделалась моей законной женой, за что я благодарю Господа!

Халиф, выслушав его, встал и ушел, а визирь Джафар, наклонившись к Аладину, сказал ему:

– Веди себя как можно приличнее, так как ты находишься в присутствии царя правоверных.

– Что же сделал я неприличного в присутствии царя правоверных, и который из вас халиф?

– Тот, который говорил с тобою и который теперь вышел, и есть царь правоверных Гарун-Эр-Рашид, – отвечал визирь, – а я визирь его Джафар, а это Месрур, его палач, а это Абу-Нувас Эль-Гасан. А теперь, Аладин, подумай и сообрази, сколько нужно дней, чтобы проехать из Каира в Багдад?

– Сорок пять дней, – отвечал он.

– Ограблен ты был только десять дней тому назад, – продолжал Джафар, – так каким же образом известие об этом несчастии могло достигнуть твоего отца, и как мог он уложить новые тюки для тебя и переслать их сюда не в сорок пять дней, а в десять?

– О, господин мой, – вскричал Аладин, – кто же прислал мне все это?

– Халиф, царь правоверных, прислал все это тебе, потому что ты ему понравился, – отвечал визирь.

Во время этого разговора к ним подошел халиф.

Аладин тотчас же встал, поцеловал прах у ног его и сказал ему:

– Господь, храни и помилуй тебя и продли твою жизнь, о царь правоверных! И да не лишит Они человечество твоих милостей и благодеяний!

– Послушай, Аладин, – отвечал ему халиф, – скажи Зубейдех, чтобы она за твое спасение сыграла нам что-нибудь.

Зубейдех сыграла на лютне пьесу так хорошо, что даже камни могли закричать от восторга, и звуки лютни могли показаться приятнее голоса самого Давида.

Они провели эту ночь самым приятным образом, и когда наступило утро, то халиф сказал Аладину:

– Завтра приходи во дворец.

– Слушаю и повинуюсь, о царь правоверных, если на то будет воля Аллаха (да святится имя Его!), – отвечал Аладин.

Аладин взял десять подносов, и положил на них богатые подарки, и с этим подарками пошел на следующий день во дворец. Халиф сидел в зале суда на троне, когда Аладин вошел в дверь и прочел такие стихи:

– Добро пожаловать, о Аладин! – сказал халиф.

– О царь правоверных! – проговорил Аладин. – Поистине пророк (Господь да благословит его) принимал подарки, а эти десять подносов со всем, что на них, мой подарок тебе.

Царь правоверных принял от него подарки и, приказав дать ему почетную одежду, назначил его купеческим старшиной и посадил в совет. В то время как он заседал в совете, его тесть, отец Зубейдех, пришел туда же, и, увидав, что он занимает его место и облачен в почетную одежду, он обратился в халифу с такими словами:

– О царь правоверных, почему этот человек сидит на моем месте и облачен в почетную одежду?

– Я, – отвечал халиф, – назначил его купеческими старшиной; и должность эта не наследственная, и потому ты ее лишился.

– Он из нашей семьи и наш родственник, и лучшего выбора ты сделать не мог, о царь правоверных. И дай Аллах, чтобы нашими делами всегда руководил лучший из людей, а между тем сколько ничтожных людей сделались знатными!

Халиф написал Аладину жалованную грамоту и передал ее вали, а вали передал ее для исполнения, и глашатай заявил в совете: «Теперь купеческий старшина не кто иной, как Аладин Абу-Шаман, и слово его должно служить приказом, и все обязаны оказывать ему уважение!»

Когда совет был распущен, вали вышел вместе с глашатаем ранее Аладина, и глашатай провозгласил: «Теперь купеческий старшина не кто иной, как господин мой Аладин Абу-Шамат!»

Они пошли перед Аладином по всем улицам города, и глашатай все время провозглашал его.

На следующее утро Аладин открыл лавку для своего раба и посадил его, чтобы продавать и покупать, а сам отправился во дворец и занял место в совете халифа. Случилось так, что во время заседания один из приближенных сказал халифу:

– О царь правоверных! Твой любимый собутыльник приказал тебе долго жить.

– А где Аладин Абу-Шамат? – спросил халиф.

Аладин тотчас же явился к халифу, который подарил ему еще почетное платье, назначил своими собутыльником и дал ежемесячное жалованье в тысячу червонцев. Аладин сделался, таким образом, собутыльником халифа. И вот однажды случилось так, что во время заседания к халифу явился эмир с обнаженным мечом и сказал:

– О царь правоверных! Старший из султанов приказал тебе долго жить! Сегодня он скончался.

Халиф приказал принести почетную одежду Аладину Абу-Шамату и назначил его старшим султаном вместо умершего. У последнего не было ни сына, ни дочери, ни жены, и Аладин должен был отправиться к нему и получить все его состояние.

– Похорони его, – сказал ему халиф, – и возьми себе все, что осталось после него из имущества, возьми рабов, рабынь и евнухов.

Халиф махнул платком, и заседание кончилось. Аладин отправился с начальником гвардии халифа Мукадамом Ахмедом Эд-Денефом, и около правого стремени его шли сорок его служителей, а около левого – сорок человек телохранителей халифа. Аладин посмотрел на начальника телохранителей халифа Мукадама-Гассана-Шумана и просил его быть его ходатаем перед Мукадамом Ахмедом Эд-Денефом, и просил, чтобы тот усыновил его. Ахмед Эд-Денеф выразил согласие усыновить его и обещал ежедневно сопровождать его во дворец вместе со своими воинами.

После этого Аладин продолжал служить халифу. Однажды, выйдя из дворца, он пошел домой и, отпустив своих телохранителей, прошел к своей жене. Зубейдех, засветив свечи, вышла в другую комнату; вслед же затем он услыхал громкий крик. Аладин тотчас же бросился узнать, кто это крикнул, и увидал жену свою Зубейдех, навзничь лежащую на полу. Он приложил руку к ее груди и почувствовал, что она умерла. Дом ее отца стоял насупротив, и там крик тоже был слышен. Старик прибежал и спросил у Аладина:

– Что случилось, господин Аладин?

– Дочь твоя Зубейдех приказала тебе долго жить. Теперь нам с тобою надо похоронить ее.

На следующее утро они похоронили тело молодой женщины, и Аладин и тесть его стали утешать друг друга. Аладин надел траур, перестал являться ко двору и продолжал плакать и горевать.

– О визирь, – сказал халиф Джафару, – почему это Аладина не видно при дворе?

– О царь правоверных, – отвечал визирь, – он горюет по своей жене Зубейдех и принимает знакомых, являющихся к нему с соболезнованием.

– Нам тоже следует выразить свое соболезнование, – сказал халиф.

– Слушаю и повинуюсь, – отвечал визирь.

Халиф и визирь пошли в сопровождении своих приближенных вниз, сели на мулов и приехали в дом Аладина. Аладин встал, чтобы встретить их, и поцеловал прах у ног царя.

– Да пошлет тебе Господь счастье! – сказал ему халиф.

– Да продлит Господь дни твои, о царь правоверных! – отвечал ему Аладин.

– О Аладин, – продолжал халиф, – что за причина, что ты не являлся ко двору?

– Не являлся потому, что горевал о Зубейдех, моей жене, о царь правоверных, – отвечал Аладин.

– Перестань тосковать, Аладин, – продолжал халиф, – ее взял к Себе Господь, чтобы осыпать Своими милостями, и тоской ты ее не вернешь.

– Я не перестану горевать о ней до самой смерти, пока меня не похоронят рядом с ней.

– Все, что мы теряем, мы теряем по воле Аллаха, и ни власть, ни богатство не спасут человека от смерти. Справедливы следующие слова:

Халиф, употребив все свои старания, чтобы утешить его, взял в заключение слово, что он снова появится ко дворцу.

Аладин провел эту ночь дома, а утром сел на мула, поехал во дворец и, явившись к халифу, поцеловал прах у ног его. Халиф слегка приподнялся на троне, ласково поздоровался с ним и, указав ему на место подле себя, сказал:

– Сегодня ты мой гость, Аладин.

Халиф довел его к себе в покои и, подозвав рабыню по имени Кут Эль-Кулуб, сказал ей:

– У Аладина была жена Зубейдех, умевшая развлекать и забавлять его, но она взята от него Господом (да святится имя Его!), и теперь я желаю, чтобы ты усладила слух его музыкой и заставила бы его забыть всякое горе.

Рабыня сыграла чудную пьесу и спела.

– Ну, что скажешь ты, Аладин, насчет голоса этой рабыни? – спросил халиф.

– У Зубейдех, – отвечал он, – голос лучше, чем у нее, но играет на лютне она лучше и игрой своей может тронуть камень.

– Нравится она тебе?

– Да, она мне нравится, царь правоверных, – отвечал он.

– Клянусь своей головой, могилой моих отцов, – сказал халиф, – что я дарю ее тебе вместе с ее рабынями.

Аладин так и думал, что халиф шутит с ним, но халиф, встав утром, пошел к своей рабыне Кут Эль-Кулуб и сказал ей:

– Я подарил тебя Аладину.

Она этому очень обрадовалась, потому что она видела Аладина и влюбилась в него. Халиф вышел из своего дворца в залу совета и, подозвав носильщиков, приказал им перевезти имущество Кут Эль-Кулуб, а ее посадить в носилки и тоже переправить вместе с рабынями в дом Аладина. Они перевезли вещи и женщин в беседку, а халиф просидел в зале суда до вечера и, по закрытии заседания, ушел во дворец.

Кут Эль-Кулуб же, войдя в беседку Аладина вместе со своими рабынями, которых было сорок, обратилась к своим евнухам с такими словами:

– Один из вас сядет на стул по правую сторону двери, а другой, взяв стул, сядет по левую, и когда Аладин появится, то поцелуй у него руку и скажи ему: «Госпожа наша Кут Эль-Кулуб просить тебя к себе в беседку, потому что халиф подарил ее тебе вместе со всеми ее рабынями».

– Слушаем и повинуемся, – отвечали они и сели, как она приказала им, и когда Аладин пришел домой, он нашел евнухов, сидевших у дверей, и, немало удивившись, подумал: «Уж в свой ли дом я пришел? Или у меня что-нибудь случилось?»

А евнухи, увидав его, встали, поцеловали ему руки и сказали:

– Мы слуги халифа и рабы Кут Эль-Кулуб, которая кланяется тебе и велит сказать, что халиф подарил ее тебе вместе с ее рабынями, и она просит тебя к себе.

– Скажите ей, что Аладин приветствует ее, но пока она будет находиться под его кровом, он не войдет в занятую ей беседку; так как, по его мнению, то, что принадлежало господину, не должно принадлежать слуге, и спросите у нее, много ли получала она от халифа ежедневного содержания?

Евнухи дошли к ней и передали то, что им было сказано, а она отвечала, что получала ежедневно по сто червонцев.

«Мне вовсе не нужна эта подаренная мне Кут Эль-Кулуб, на которую приходится так тратиться, – подумал Аладин, – но избавиться от нее я не могу».

Она пробыла у него в доме много дней, и он постоянно выдавал ей по сто червонцев содержания, пока однажды не явился ко двору, вследствие чего халиф сказал:

– Визирь Джафар! Я подарил Кут Эль-Кулуб Аладину для того, чтобы она развлекала его и не давала бы грустить по жене, но почему же он не явился к нам?

– О царь правоверных, – отвечал визирь, – прав тот, кто сказал: «Человек, который нашел своих друзей, забывает своих знакомых».

– Но, может быть, – возразил халиф, – он не явился к нам по какой-нибудь очень уважительной причине? Впрочем, мы сходим к нему.

За несколько дней перед этим Аладин говорил визирю:

– Я жаловался халифу, что скучаю по покойной жене, и он подарил мне Кут Эль-Кулуб.

– Если бы он не любил тебя, – сказал визирь, – то не подарил бы ее тебе. А ты, Аладин, был ли у нее?

– Клянусь Аллахом, не был и не знаю, велика ли она и полна ли, – отвечал Аладин.

– Это почему?

– Что прилично господину, то не подобает слуге, – отвечал Аладин.

Халиф и Джафар переоделись и пошли посетить Аладина, и шли, не останавливаясь, пока не пришли в дом. Аладин, узнав их, тотчас же встал и поцеловал руки халифа. Царь правоверных, взглянув на него, заметил, какой он скучный, и сказал:

– О Аладин, почему ты такой скучный? Разве ты не посещаешь Кут Эль-Кулуб?

– О царь правоверных, – отвечал он, – то, что прилично господину, не подобает слуге; и, по правде говоря, я до сих пор не был у нее и не знаю, высока ли она или полна, и прошу тебя взять ее обратно.

– Я желал бы поговорить с ней, – сказал халиф, – и спросить у нее, как она поживает.

– Слушаю и повинуюсь, – отвечал Аладин.

Халиф пошел в беседку. Рабыня, увидав его, встала и поцеловала прах у ног его.

– Был ли у тебя Аладин? – спросил он.

– Нет, о царь правоверных, – отвечала она, – он не был у меня, хотя я и приглашала его.

Халиф отдал приказание перевести ее обратно во дворец, а Аладину сказал:

– Не отдаляйся от нас, – и отправился домой.

На следующее утро Аладин сел на мула и занял в зале суда свое место; халиф приказал в этот день выдать визирю Джафару десять тысяч червонцев, после чего халиф сказал ему:

– Я желаю, чтобы ты отправился на торги рабынь и купил для Аладина рабыню-девушку.

В силу повеления халифа визирь взял с собою Аладина и вместе с ним отправился на торги.

Случилось так, что в этот самый день багдадский вали, эмир Калид, тоже отправился на торги с целью приобрести для своего сына рабыню, и вот вследствие чего: у него была жена Катун, от которой родился сын самого дурковатого вида, по имени Габазлам-Базазах. Этот сын дожил до двадцати лет и не выучился даже ездить верхом, хотя отец у него был славный наездник. Однажды мать Базазаха сказала отцу:

– Хотелось бы мне женить сына, так как ему уже двадцать лет.

– Но у него такой дурацкий вид и от него так скверно пахнет, что вряд ли какая-нибудь женщина пойдет за него, – отвечал эмир.

Случилось так, что эмир пошел на торги купить для сына рабыню в тот же самый день, в который пришли и визирь с Аладином. На торги в этот день была приведена и передана маклеру девочка, удивительно красивая, миловидная и статная.

– Спроси, маклер, – обратился к нему визирь, – не возьмут ли за нее тысячи червонцев?

Но маклер подвел ее к вали, и сын его Габазлам-Базазах при виде ее стал вздыхать и по уши влюбился в нее, и потому сказал отцу:

– О отец! Купи мне эту рабыню.

Вали подозвал к себе маклера и спросил у девушки, как ее зовут.

– Меня зовут Жасминой, – отвечала она.

– Ну, сын мой, – продолжал вали, – если она тебе нравится, то прибавляй за нее цену.

– Сколько дают тебе за нее? – спросил сын у маклера.

– Тысячу червонцев.

– Я прибавлю червонец, и оставь ее за мною, – сказал Габазлам-Базазах. Маклер подошел к Аладину, и тот дал за нее две тысячи червонцев, и всякий раз, как сын вали прибавлял по червонцу, Аладин прибавляли по тысяче. Сын вали выходил из себя и говорил:

– Зачем, маклер, набиваешь ты так цену?

– Визирь Джафар, – отвечал маклер, – желает купить ее для Аладина Абу-Шамата.

Наконец, Аладин предложил за нее десять тысяч червонцев, после чего владелец рабыни дал свое согласие, получил деньги и вручил ее Аладину, сказавшему ей:

– Я освобождаю тебя ради Господа (да святится имя Его!).

Он заключил с ней брачный контракт и увел ее к себе домой.

После торга сын вали позвал к себе маклера.

– Где рабыня? – спросил он у него.

– Аладин купил ее за десять тысяч червонцев, – отвечал маклер, – освободил ее от рабства и заключил с ней брачный контракт.

Молодой человек пришел в совершенную ярость и вернулся домой, совершенно расстроенный любовью, и лег в постель. Он потерял аппетит и пришел в такое состояние, что мать его спросила:

– Да что с тобой, сын мой? О чем ты так тоскуешь?

– Купи мне, матушка, Жасмину, – отвечал он.

– Когда цветочник будет проходить с цветами, то я куплю тебе целую корзину жасмину, – отвечала мать.

– Я говорю не про душистые цветы, – продолжал сын, – а про рабыню по имени Жасмина, которую отец не захотел купить мне.

– Зачем ты не купил ему этой рабыни? – спросила мать у мужа.

– Что прилично господину, то не подобает слуге, – отвечал он, – да и мог ли я купить ее, раз ее покупал Аладин Абу-Шамат?

Вследствие этого болезненное состояние молодого человека так усилилось, что он перестал и есть, и спать, и мать его в знак горя обвязала себе голову платком. В то время как она сидела однажды и горевала о своем сыне, к ней пришла одна старуха, мать Ахмеда-Камакима, самого первого вора, умевшего пробираться сквозь стены и воровать чуть ли не краску с глаз. Он отличался с самой ранней молодости мошенническими способностями, был пойман в краже денег, и вали, схватив его, привел к халифу, а халиф приказал его казнить на лобном месте. Но он обратился за помилованием к визирю, в заступничестве которого халиф никогда не отказывал.

– Как можешь ты заступаться, – сказал халиф визирю, – за такую гадину?

– О царь правоверных, – отвечал ему визирь, – посади его в темницу. Человек, выстроивший первую темницу, наверное, был мудрец, раз в нее можно погребать заживо и уничтожать врагов человечества.

Халиф приказал заковать его и на кандалах вырезать такую надпись: «Закованный до самой смерти в кандалы, которые могут быть сняты только перед обмыванием трупа». Таким образом, его посадили в темницу.

Мать его была вхожа в дом эмира Калида, вали, и также посещала своего сына, которому говорила:

– Не советовала ли я тебе раскаяться в своих грехах?

– Господь определил, – отвечал он, – чтобы грехи остались при мне, но ведь ты ходишь к жене вали, и потому проси ее вступиться за меня.

Старуха, придя к жене вали и видя, что она в знак горя сидит с повязанной головой, спросила:

– О чем это ты горюешь?

– О своем сыне Габазламе-Базазахе, – отвечала она.

– Аллах да помилует его, что с ним случилось?

Жена вали рассказала ей все, что произошло, а старуха спросила ее:

– А что скажешь ты о таком человеке, который измыслит средство спасти твоего сына?

– Что ты хочешь сказать? – спросила жена вали.

– У меня есть сын, – отвечала старуха, – по имени Ахмед-Камакин, главный вор, и он сидит закованный в темнице, и на цепях у него вырезано, что он должен сидеть до самой смерти в этих цепях. Оденься хорошенько, надень на себя все украшения и, веселая и радостная, отправляйся к своему мужу, и скажи ему: «Когда мужчина добивается чего-нибудь от женщины, то он не успокоится до тех пор, пока не добьется своего». На это он спросит у тебя: «Чего тебе надо». А ты отвечай ему, что скажешь, когда муж поклянется тебе, что исполнит твое желание. Если же он поклянется тебе своей головой или Аллахом, то заставь поклясться разводом с тобой. Когда же он поклянется и разводом, то ты скажи ему: «В тюрьме у тебя сидит человек по имени Ахмед-Камаким, у которого есть мать-старуха, обратившаяся ко мне за помощью и обещавшая мне разные милости для тебя. Она сказала мне: «Попроси мужа похлопотать за сына перед халифом, так как сын мой раскаялся, и муж твой будет вознагражден».

– Слушаю и повинуюсь, – отвечала жена вали.

Когда вали пришел к своей жене, она обратилась к нему с теми словами, которым научила ее старуха, и он поклялся ей разводом, что исполнить ее желание. На следующий день после утренней молитвы он отправился в тюрьму и сказал:

– О Ахмед-Камаким, вор, не желаешь ли ты раскаяться в своих преступлениях?

– Я готов с раскаянием обратиться к Господу, – отвечал он, – чтобы Он простил мои прегрешения, о чем я и прошу Его.

Вали освободил его из тюрьмы и закованным свел во дворец. Подойдя к халифу, он поцеловал прах у ног его, и халиф спросил у него:

– Что тебе надо, о эмир Калид?

Вали подвел к нему Ахмеда-Камакима, потрясавшего цепями. Халиф же, взглянув на вора, сказал:

– Как, Камаким, ты разве жив?

– О, царь правоверных, – отвечал вор, – несчастные долго влачат свою жизнь.

– Зачем, эмир Калид, – продолжал царь, – привел ты его сюда?

– Затем, – отвечал вали, – что у него бедная, несчастная мать, у которой он единственный сын, и она обратилась к твоему рабу, прося его исходатайствовать у тебя, о царь правоверных, позволения снять цепи, для того чтобы он мог сделаться хорошим человеком и занять свое прежнее место смотрителя часов.

– Раскаиваешься ли ты в своих прежних грехах, Ахмед-Камаким? – спросил его халиф.

– Я раскаиваюсь перед Богом, о царь правоверных, – отвечал Ахмед.

Халиф послал за кузнецом, который снял цепи, а преступник был снова назначен смотрителем часов, и ему приказано было вести себя хорошо. Он поцеловал руки халифу, и о назначении его было объявлено всему городу.

Вскоре после этого мать Ахмеда пошла к жене вали, которая сказала ей:

– Слава Богу, освободившему твоего сына из тюрьмы. Но спрашивала ли ты его, каким образом он думает похитить Жасмину для моего сына?

– А вот я поговорю с ним, – отвечала старуха.

Она ушла из дома вали и пошла к сыну, которого нашла пьяным, и сказала ему:

– О, сын мой! Если ты избавился от тюрьмы, то только благодаря жене вали, и она желает, чтобы ты как-нибудь убил Аладина Абу-Шамата и, похитив от него Жасмину, доставил бы ее сыну Гамазламу-Базазаху.

– Ничего не может быть легче этого, – отвечал он. – Сегодня же ночью я подумаю об этом.

Наступающая ночь была как раз первой ночью нового месяца, и халиф проводил ее, по обыкновению, у Зубейдех, с целью освободить рабыню, или мамелюка, или для чего-нибудь подобного. В этих случаях он всегда снимал царское облачение и оставлял четки, кинжал и печать на стуле в приемной комнате. У халифа, кроме того, была золотая лампа, обвитая проволокой, продетой через три драгоценных камня. Лампочкой этой халиф очень дорожил и поручил своим евнухам беречь свое платье, и вещи, и лампочку и ушел сам к султанше Зубейдех. Ахмед-Камаким подождал до полуночи, когда Канопус загорелся, человечество заснуло и Создатель закрыл всех Своим покровом, и затем, обнажив свой меч, он взял веревочную лестницу и направился к приемной комнате халифа. Закинув лестницу, он уцепился крючками за крышу и поднялся на чердак, откуда отворил подземную дверь и спустился в приемную халифа, где нашел евнухов спящими, и, сунув им по куску усыпительного бенджа, он взял все вещи халифа, и четки, и кинжал, и платок, и печать, и лампочку, и ушел тем же путем, каким пришел. После этого он явился в дом Аладина, праздновавшего в эту ночь свою свадьбу и находившегося в покоях Жасмины. Ахмед-Камаким спустился в приемную комнату Аладина и, подняв мраморную половицу, вырыл яму и зарыл туда некоторые из украденных им вещей, оставив остальные у себя. После этого он гипсом замазал пол и ушел тем же путем, каким пришел, думая сам про себя: «Я сяду и, поставив перед собою лампу, буду пить при ее свете». С этими словами он ушел домой.

С наступлением утра халиф вернулся к себе в приемную комнату и нашел евнухов, усыпленных бенджем. Он разбудил их и, пошарив по стулу, не нашел ни своей одежды, ни печати, ни четок, ни кинжала, ни платка, ни лампочки. Это его до такой степени рассердило, что он надел платье негодования красного цвета и пошел в залу суда. Пришедший визирь, поцеловав прах у ноги его, сказал:

– Да отвратит Господь всякую беду от царя правоверных!

– О, визирь, – отвечал халиф, – беда приключилась ужасная.

– Что случилось? – спросил визирь.

Халиф рассказал ему, что случилось, и как раз в это время приехал вали с Ахмедом-Камакином, шедшим около его стремян, и нашел халифа в страшном негодовании. Увидав вали, халиф сказал ему:

– О эмир Калид! Что делается в Багдаде?

– В Багдаде все благополучно, – отвечал он.

– Ты врешь! – вскричал халиф.

– Как так, о царь правоверных? – сказал вали, и халиф объяснил ему все, что с ним случилось.

– Я требую, – прибавил он, – чтобы ты нашел мне все вещи.

– О царь правоверных! – сказал вали. – Чужестранцев никогда не следует допускать во дворец.

– Если ты не принесешь мне вещей, то я казню тебя.

– Прежде чем казнить меня, – отвечал вали, – ты казни Ахмеда-Камакима, так как никто не знает лучше его всех воров и мошенников.

– Позволь мне принять на себя заступничество за вали, – сказал Ахмед, – и я выищу тебе воров непременно и не успокоюсь до тех пор, пока не выслежу их. Но только дай мне двух служителей от кади и двух от вали, потому что лицо, совершившее эту кражу, не боится даже тебя, а не только что вали.

– Ты получишь то, что требуешь, – отвечал халиф, – но мы сначала обыщем мой дворец, потом дворец визиря, а потом дворец Аладина.

– Ты совершенно прав, о царь правоверных, – сказал Ахмед-Камаким, – очень может быть, что человек, сделавший это дело, воспитывался во дворце царя правоверных или во дворце какого-нибудь высокопоставленного лица.

– Клянусь Аллахом, – сказал халиф, – что я казню совершившего это воровство, хотя бы они был мой родной сын.

Ахмед-Камаким взял кого ему было нужно и получил написанное предписание, дающее ему право делать обыски в каких ему угодно домах. Он пошел, держа в руках прут, треть которого была бронзовая, другая треть – медная и третья – чугунная, и обыскал дворец халифа, и дворец визиря Джафара, и дома других царедворцев и, наконец, прошел в дом Аладина Абу-Шамата. Аладин, услыхав шум перед своим домом, вышел от своей жены Жасмины, и открыл дверь, и увидел перед нею целую толпу с вали посреди нее.

– Что это значит, о эмир Калид?

Вали рассказал ему, в чем дело, и Аладин отвечал на это:

– Входи в мой дом и обыскивай.

– Прости, господин мой, – отвечал вали, – но ведь ты носишь название верного, и Господь, конечно, не допустит, чтобы верный сделался изменником.

– Дом мой должен быть обыскан, – настаивал Аладин.

Вали, кади и свидетели вошли в дом, а Ахмед-Камаким, подойдя к половице, под которою он зарыл платье, уронил свою палку так сильно и так ловко, что мрамор треснул и оттуда стали выглядывать вещи, вследствие чего Ахмед вскричал:

– Аллах! чудны дела твои, о Аллах! Приход наш послужили на твою полезу, и у тебя открылся клад. Позволь мне совсем поднять кусок пола и посмотреть, что там такое?

Кади и свидетели посмотрели под мрамор и нашли там украденные вещи. Они написали протокол, что нашли вещи в доме Аладина, и, приложив к бумаге печати, приказали схватить Аладина, а он снял со своей головы чалму и распорядился своим достоянием и богатством.

После этого Ахмед-Камаким взял Жасмину и передал ее своей матери, сказав ей:

– Сведи ее к Катуне, жене вали.

Старуха взяла Жасмину и пошла с нею к жене вали. При виде красавицы Габазлам-Базазах почувствовал в себе прилив силы, и, быстро вскочив на ноги, обрадовался и подошел к ней. Но она выхватила кинжал и крикнула:

– Прочь! Или я убью тебя, а потом себя!

– Ах ты, наглая дрянь! – крикнула в ответ жена вали. – Как ты смеешь отказываться от чести сделаться его женой!

– По каким это законам, грубая женщина, – сказала Жасмина, – допускается иметь двух мужей; да и кто же пустит псов в логовище льва?

Таким образом, страсть юноши усилилась, любовное томление лишило его силы, и он снова потерял аппетит и слег в постель.

– Ах ты, наглая дрянь! – закричала мать его на Жасмину. – Из-за тебя мне приходится горевать о сыне? Ты будешь непременно наказана, а Аладин повешен.

– Я лучше умру, любя его, – отвечала Жасмина.

Услыхав это, жена вали встала и, сбросив с красавицы все ее наряды и украшения, одела ее в грубые шаровары и в рубашку из волосяной материи и послала как самую последнюю рабыню на кухню, сказав:

– В наказание ты будешь рубить дрова, чистить лук и растоплять кухонную печь.

– Я предпочту какое угодно наказание, – отвечала Жасмина, – несчастью быть с твоим сыном.

Но Господь вселил в сердца рабынь сострадание, и они исполняли за Жасмину все работы. Такова была судьба молодой женщины.

Аладина же взяли со всеми вещами, принадлежавшими халифу, и провели прямо в залу суда. Халиф, увидав вошедших, спросил:

– Где вы нашли вещи?

– В доме Аладина Абу-Шамата, – отвечали ему.

Халиф страшно рассердился и взял вещи, но не нашел между ними лампы.

– А где же лампа, Аладин? – сказал он.

– Я ничего не брал, ничего не видал и ничего не знаю, – отвечал Аладин.

– Изменник! – крикнул халиф. – Я приблизил тебя к себе, а ты оттолкнул меня, я доверился тебе, а ты изменил мне.

Халиф отдал приказ повесить его. Вследствие этого вали сошел с ним вниз, и глашатай кричал, идя перед ними: «Вот как награжден… достойно награжден человек, изменивший правоверному халифу». И народ сбегался к виселицам.

Между тем начальник гвардии Ахмед Эд-Денеф, усыновивший Аладина, сидел с гостями в саду. Они сидели, весело болтая, как вдруг к ним прибежал водоносец и, поцеловав руку Ахмеда Эд-Денефа, вскричал:

– О Ахмед Эд-Денеф, ты сидишь тут около ручья и веселишься, и не знаешь, что там делается!

– А что же случилось? – спросил Ахмед Эд-Денеф.

– Да знаешь ли ты, что твой Богом данный сын сведен на виселицу?

– Что нам делать, скажи, Гасан-Шуман? – вскричал Ахмед Эд-Денеф.

– Я уверен, – отвечал Гасан, – что Аладин не повинен и что это устроены против него козни его врагами.

– Что же посоветуешь ты нам делать? – спросил Ахмед Эд-Денеф.

– Мы освободим его, если на то будет воля Аллаха, – отвечал он.

После этого Гасан-Шуман отправился в тюрьму и сказал тюремщику:

– Дай-ка нам человека, достойного смертной казни.

Он дал им одного из преступников, станом немного похожего на Аладина. Преступнику прикрыли голову, и Ахмед Эд-Денеф повел его на лобное место, где должен был быть повешен Аладин. Ахмед Эд-Денеф вышел вперед и наступил на ногу палачу.

– Пропусти меня, – сказал ему палач, – мне надо делать свое дело.

– Несчастный, – отвечал ему Ахмед Эд-Денеф, – возьми этого человека и повесь его вместо Аладина Абу-Шамата, так как он обвинен несправедливо, и ты получишь за это хорошее вознаграждение.

Палач взял приведенного человека и повесил его вместо Аладина.

Ахмед Эд-Денеф увел Аладина, сказавшего ему:

– Да наградит тебя Господь, господин мой!

– Скажи мне, Аладин, – спросил Ахмед Эдь-Денеф, – что такое ты наделал? Господь помилует того, кто сказал: кто тебе доверяется, тот не изменит тебе, хотя бы он и был изменником. Халиф взял тебя к себе во двор и прозвал тебя «верным». Как же мог ты поступить с ним таким образом и украсть у него вещи?

– Клянусь тебе Высочайшим именем, о господин мой, – отвечал Аладин, – что сделал это не я. Я не виновен и не знаю, кто это сделал.

– Только заклятый враг мог это сделать, – сказал Ахмед Эд-Денеф, – и ему придется когда-нибудь ответить за это, но тем не менее, Аладин, оставаться тебе в Багдаде более нельзя, так как цари изменять своих решений не любят, и человек, идущий против царской воли, подвергается большой опасности.

– Да куда же мне отправиться, о господин мой?

– Я провожу тебя в Александров, потому что это благословенное место, чудный, вечно зеленый сад, и жить там так приятно.

– Слушаю и повинуюсь, – отвечал Аладин.

– Будь так добр, – сказал Ахмед Эд-Денеф Гасан-Шуману, – и скажи халифу, если они спросит обо мне, что я уехал в провинцию.

Они вышли с Аладином из Багдада и шли, не останавливаясь, до садов и виноградников, где встретили двух евреев, собирателей податей, Кхавтних на мулах. Ахмед Эд-Денеф убил их и, взяв деньги и мулов, сел на них с Аладином, и он поехал в город Айяс. Там он поставил мулов в хан, где и сам переночевал, а утром Аладин продал своего мула, а мула Ахмед Эд-Денефа отдал на хранение привратнику. Затем они сели на судно и отплыли в Александрию. Только что они причалили к берегу и пошли по улицам, как услыхали маклера, кричавшего о продаже лавки за девятьсот пятьдесят червонцев, на что Аладин сказал ему: «Уступай мне за тысячу». Маклер согласился, так как лавка эта продавалась от казны, и передал ключи Аладину. Новый хозяин, отворив лавку, нашел позади же целый ряд комнат, убранных коврами и подушками. Kpoме того, он нашел склад всевозможных товаров для мелочной торговли. Аладин сел в лавку, а Ахмед Эд-Денеф сказал ему:

– О, сын мой! И лавка, и комнаты, и товары принадлежат теперь тебе, покупай, продавай и живи спокойно, так как Господь благословил торговлю.

Он пробыл с Аладином три дня, а на четвертый простился с ним, сказав:

– Живи здесь до тех пор, пока я не вернусь, узнав, кто устроил эти козни против тебя.

Он поехал в Айяс, где взял в хранение мула, и, прибыв в Багдад, спросил у Гасана-Шумана, спрашивал ли о нем халиф.

– И не поминал о тебе, – отвечал ему Гасан.

Ахмед Эд-Денеф продолжал служить халифу и старался разузнать, в чем заключалось дело Аладина. Халиф однажды сказал визирю Джафару:

– Как это Аладин поступил против меня?!

– О царь правоверных! – отвечал визире. – Ведь ты и наказал его тем, что повесил.

– О визирь, – продолжал халиф, – мне хочется пойти и посмотреть его на виселице.

Они пошли с визирем на лобное место, и халиф, подняв глаза, увидал, что висит вовсе не тело Аладина.

– Это ведь не Аладин, – сказал он визирю.

– Отчего ты думаешь, что это не он? – спросил Джафар.

– Потому что Аладин был небольшого роста, а этот висельник длинный.

– Покойники всегда вытягиваются.

– Аладин был белый, а этот черный.

– Смерть изменяет цвет кожи, о царь правоверных.

Халиф приказал снять тело с виселицы и увидал на пятках выжженные имена двух шейхов, вследствие чего он убедился, что повешенный – сектант, каким Аладин не был. После этого, по распоряжению халифа, тело было погребено.

Что же касается до Габазлама-Базазаха, сына вали, то страсть и любовь так подействовали на него, что он умер. А Жасмина через девять месяцев после своего брака с Аладином родила мальчика, красивого, как месяц.

– Как же ты назовешь его? – спрашивали у нее.

– Если бы отец его был жив, то сам дал бы ему имя, а я назову его Азланом (Львом).

Она кормила его целых два года и вынянчила. Однажды, занявшись стряпней, она потеряла мальчика из виду, и он, увидав лестницу, поднялся по ней. Эмир Калид, вали, сидел наверху, и, увидав мальчика, взял его и посадил к себе на колени, дивясь красоте ребенка. Вглядевшись попристальнее, он увидал, как ребенок поразительно походил на Аладина Абу-Шамата. Между тем мать его Жасмина хватилась его и не могла найти. Наконец, вбежав наверх, она увидала, что он на руках вали и что эмир полюбил его. Ребенок, увидав мать, хотел броситься к ней, но эмир Калид удержал его и спросил, чей это сын.

– Отец его был Аладин Абу-Шамат, – отвечала Жасмина, – а теперь он твой сын.

– Аладин был изменник, – заметил вали.

– «Верный» не может быть изменником, – сказала Жасмина.

– Когда мальчик твой вырастет и спросит, чей он сын, – сказал вали, – то ты отвечай ему, что он сын эмира Калида, начальника полиции.

– Слушаю и повинуюсь, – отвечала она.

Эмир тщательно воспитал мальчика и обучал его, а он называл его отцом. Вали обучал его также верховой езде, и когда ему минуло четырнадцать лет, то он был сделан эмиром.

Случилось однажды, что Азлан встретился с Ахмедом Камакимом, главным вором, и подружился с ним, и пришел к нему в гости. Дома Ахмед-Камаким взял украденную им у халифа лампу с драгоценными камнями и при свете ее стал угощать Азлана вином.

– О Ахмед, подари мне эту лампу, – сказал ему Азлан.

– Не могу ее тебе дать, – отвечал опьянивший Ахмед.

– Почему?

– Потому что из-за этой лампы человек был лишен жизни.

– Кто такой?

– Аладин Абу-Шамат умер из-за этой лампы. У тебя был брат Габазлам-Базазах, – продолжал Ахмед, – которого отец хотел женить и потому отправился купить ему рабыню…

Ахмед-Камаким подробно рассказал ему все, как было и как Аладин безвинно умер.

«Надо полагать, – подумал Азлан, – что Жасмина и есть моя мать, а Аладин – мой отец».

Азлан ушел от него опечаленный и встретился с начальником гвардии Ахмедом Эд-Денефом, который, увидав его, вскричал:

– Да святится имя создавшего этого юношу!

– Чему это ты удивляешься? – спросил его Гасан-Шуман.

– Я удивляюсь сходству этого юноши с Аладином Абу-Шаматом. Азлан! – крикнул он. – Как зовут твою мать?

– Жасминой, – отвечал Азлан.

– О Азлан, – сказал ему Ахмед Эд-Денеф, – возрадуйся, потому что отец твой был не кто иной, как Аладин Абу-Шамат, но все-таки сходи к своей матери и спроси у нее, кто твой отец.

Он пошел к матери и спросил ее, кто был его отцом, и она отвечала, что отец его эмир Калид.

– Нет, отец мой Аладин Абу-Шамат, – твердо сказал он.

– Кто это сказал тебе?

– Мне сказал об этом Ахмед Эд-Денеф, – отвечал он.

Мать рассказала ему всю правду и прибавила:

– А когда ты встретишься с Ахмедом Эд-Денефом, то проси его отомстить за тебя тому, кто убил твоего отца Аладина Абу-Шамата.

После этого он тотчас же пошел к начальнику гвардии и, поцеловав ему руку, рассказал, что отец его действительно Аладин Абу-Шамат, и просил отомстить человеку, убившему его.

– Кто же убил твоего отца? – спросил Ахмед Эд-Денеф.

– Его убил вор Ахмед-Камаким, – отвечал Азлан.

– Кто тебе это сказал?

– Я видел у него лампу, украшенную бриллиантами, я просил ее подарить мне, но он не согласился и сказал, что из-за этой лампы один человек был лишен жизни, а затем прибавил, как он пробрался к халифу, украл вещи и подсунул в дом моего отца.

– Когда эмир Калид, – сказал ему на это Ахмед Эд-Денеф, – начнет собираться на военные игры, проси, чтобы он взял тебя с собой, и отличись на играх так, чтобы халиф спросил тебя, какую награду хочешь ты получить. «Я прошу, – отвечай ты ему, – отомстить за моего отца человеку, убившему его». – «Да ведь отец твой эмир Калид жив?» – «Нет, – скажи, – отец мой не вали, а Аладин Абу-Шамат, а эмир Калид только воспитал меня». И затем расскажи халифу все, что ты слышал от Камакима, и проси сделать распоряжение обыскать его, и обещай найти лампу.

– Слушаю и повинуюсь, – отвечал Азлан.

Он тотчас же пошел домой и просил своего приемного отца свести его на военные игры. Халиф выехал за город, где раскинули палатки, и началась игра в мяч между всадниками. Между играющими был шпион, который замышлял убить халифа, и пустил мячом ему прямо в лицо, но Азлан ловко подскакал и отстранил мяч, а сам ударил мячом шпиона в спину так сильно, что тот свалился с лошади.

– Да наградит тебя Господь, о Азлан! – вскричал халиф.

Все соскочили с лошадей и сели около халифа, который приказал привести к себе злоумышленника, сознавшегося ему в намерении убить его, вследствие чего халиф отдал приказание казнить его.

– А ты требуй от меня, что хочешь, – сказал халиф Азлану.

– Я прошу, – отвечал он, – чтобы ты отомстил за смерть моего отца тому, кто убил его.

– Да ведь отец твой на ногах, – отвечал ему халиф.

– Кто мой отец?

– Отец твой эмир Калид, вали.

– Нет, царь правоверных, – сказал Азлан, – он только воспитывал меня, а отец мой Аладин Абу-Шамае.

– Отец твой был изменником, – сказал халиф.

– Боже сохрани называть «верного» изменником, – возразил ему Азлан. – И в чем же он проявил свою измену?

– Он украл мое платье, – отвечал халиф, – и все вещи, которые там лежали.

– Нет, царь правоверных, – отвечал Азлан, – не называй отца моего изменником! Платье тебе было возвращено, но была ли с ним лампа?

– Нет, лампы мы не нашли, – отвечал халиф.

– Я видел эту лампу, – сказал Азлан, – в руках Ахмеда-Камакима и просил ее у него; но он не дал ее мне, сказав, что из-за этой лампы человек был лишен жизни. Он тут рассказал мне о болезни Габазлама-Базазаха, сына эмира Калида, и о его страсти к Жасмине, и о том, как он украл вещи во дворце и вместе с ними взял лампу. Отомсти, о царь правоверных, тому, кто убил моего отца.

– Схватите Ахмеда-Камакима! – приказал халиф.

Когда Ахмед-Камаким был приведеи к халифу, он приказал Ахмеду Эд-Денефу обыскать Камакима, и тот прежде всего вытащил у него из кармана золотую лампу.

– Подойди сюда, изменник! – крикнул ему халиф. – Откуда ты взял эту лампу?

– Я купил ее, – отвечал вор, но когда его начали бить, то он признался во всем.

Халиф приказал схватить его и вали, но так как вали не знал ничего об этих кознях, то просил Азлана заступиться за него, и Азлан упросил халифа не наказывать невинного человека.

– А где же мать этого юноши? – спросил царь правоверных и, получив ответ, приказал вернуть все ее вещи и водворить ее в доме Аладина, состояние которого передать сыну.

– Слушаю и повинуюсь, – отвечал вали.

– А ты, Азлан, требуй от меня, что хочешь, – сказал ему халиф.

– Я прошу тебя, о царь правоверных, – сказал Азлан, – соединить меня с моим отцом.

– Отец твой, – заплакав, сказал халиф, – был повешен и умер; но клянусь моими предками, что тому, кто принесет мне весть о том, что он жив, я дам все, что он потребует.

Тут подошел Ахмед Эд-Денеф и, поцеловав прах у ног халифа, сказал:

– Освободи меня от ответственности, о царь правоверных!

– Освобождаю тебя от ответственности, – отвечал халиф.

– Я могу сообщить тебе, что Аладин Абу-Шамат Берды жив и здоров. Я привел на лобное место подставного преступника, а Аладина переправили в Александрию, где открыл ему лавку с мелочным товаром.

– Я требую, чтобы ты привез его сюда, – сказал халиф.

– Слушаю и повинуюсь, – отвечал он.

Халиф приказал дать ему десять тысяч червонцев, и он отправился в Александрию.

Что же касается до Аладина Абу-Шамата, то он продал все, что у него было в лавке, за исключением каких-то мелочей и кожаного мешка. Когда он стал вытряхивать мешок, то из него выпал шарик с ладонь величиною, приделанный к золотой цепочке. Шарик этот был пятигранный, с вырезанными на каждой стороне именами и талисманами. Он потер все пять сторон, но ни одна из них не ответила ему.

«Этот шарик, вероятно, из оникса», – подумал он и повесил его у себя в лавке. В это время по улице проходил какой-то богатый иностранец и, подняв глаза, увидал висевший шарик, вследствие чего сел рядом с Аладином, которому сказал:

– Что, это продажный шарик?

– Все, что у меня есть, я могу продать, – отвечал Аладин.

– Я дам тебе за него восемьдесят тысяч червонцев, – сказал иностранец.

– Господь над тобою, – отвечал ему Аладин.

– Ну, так я дам тебе сто тысяч, – продолжал иностранец.

– За сто тысяч я отдам, – сказал Аладин, – только не иначе, как на наличные деньги.

– Мне таких денег не принести, тем более что здесь, в Александрии, и воры, и разбойники: поэтому пойдем со мною на мое судно, и там я отдам тебе деньги и подарю тюк ангорской шерсти, тюк атласу, тюк бархату и тюк сукна.

Аладин запер лавку, предварительно вручив шарик, а ключи передал соседу, прося его поберечь их, пока он не сходит на судно за деньгами.

– Но если, – прибавил он, – я долго не вернусь и в мое отсутствие придет Ахмед Эд-Денеф, то отдай ему ключи и расскажи, куда я пошел.

Он отправился с иноземцем на судно и, войдя на палубу, сел на предложенный ему стул и просил принести ему деньги. Иностранец уплатил ему деньги и дал четыре обещанных тюка, после чего сказал:

– О, господина мой, не покушаешь ли и не выпьешь ли у нас чего-нибудь?

– Если у вас есть вода, то дайте напиться, – отвечал Аладин.

Иностранец приказал подать шербет, в который было прибавлено бенджа. Аладин, выпив, тотчас же упал. Его положили в каюту, и матросы, распустив паруса, вышли в море с попутным ветром. Капитан затем приказали принести его на палубу и дал понюхать противоядия.

– Где это я? – сказал Аладин, открыв глаза.

– Ты у меня на судне, – отвечал капитан.

– А ты кто такой и чем занимаешься?

– Я капитан и везу тебя к возлюбленной моего сердца.

Во время этого разговора на горизонте показался корабль с сорока мусульманами на нем. Капитан тотчас же напал на них, ограбил корабль и повел его за собою в город Геную. В городе капитан, выйдя на берег, прошел ко дворцу, в двери которого он постучался. К нему тотчас же вышла девушка с закрытым лицом.

– Привез ты мне, – спросила она, – шарик и хозяина его?

– Привез, – отвечал он

– Ну, так давай этот шарик.

Шарик был ей передан, после чего капитан вернулся на судно и выстрелом дал знать о своем благополучном прибытии, и царь, узнав о его появлении, пришел к нему поздороваться и спросил:

– Благополучно ли прокатился?

– Совершенно благополучно, – отвечал капитан, – и я захватил дорогое судно, на котором было сорок один челoвек мусульманских купцов.

– Приведи их в город, – сказал царь.

Капитан привели их всех и Аладина вместе с ними, закованных в кандалы. В зал совета были приведены все наместники, и царь спросил у первого из них:

– Откуда ты, мусульманин?

– Из Александрии, – отвечал он.

– Палач, казни его! – крикнул царь.

Палач поднял секиру и отсек ему голову. С остальными мусульманами повторилось то же самое. Аладин остался последним и, вздыхая, шептал:

– О, Господи, помилуй раба твоего Аладина.

– А ты из какой страны? – спросил царь Аладина.

– Из Александрии, – ответил они.

– Палач! – крикнул царь. – Отсеки ему голову.

Палач занеси секиру и хотел уже снести голову, как вдруг прибежала старуха, перед которой встал даже царь, и сказала:

– О, царь, я забыла сказать тебе, чтобы ты отдал одного или двух человек из привезенных на корабле на службу в церковь.

– Жаль, матушка, – отвечал царь, – что ты не пришла раньше. Бери одного оставшегося.

Аладин был передан старухе, которая свела его в церковь и надавала столько работы, что никакой в мере человек не мог ее исполнить. Когда Аладин сказал ей, что у него только две руки, то старуха вскричала:

– Ах, ты, глупый! глупый! Да кто же тебе велит работать. Возьми медный посох с крестом наверху и выходи на большую дорогу. Если встретишь вали или кого-нибудь другого, подойди к нему и скажи: «Я призываю тебя на служение церкви», и никто не посмеет отказаться и будет исполнять твою работу.

Аладин так и стал поступать и прожил много лет. Однажды в церкви к нему подошла старуха и приказала ему выйти и ночь провести или в харчевне, или у кого-нибудь из знакомых, так как Гозн-Мариама, царская дочь, хочет прийти в церковь.

Аладин пошел, как будто намереваясь исполнить этот приказ, а сам думал: «Хотелось бы мне знать, красивее ли царская дочь наших женщин или нет? Я не уйду ни за что, а посмотрю на нее».

Он спрятался в чуланчик, окно из которого выходило в церковь. Вскоре в церковь вошла дочь царя, и, взглянув на нее, он вздохнул несколько раз, так как она была удивительно хороша собой. С царской дочерью вошла тоже молодая женщина, которой она говорила:

– Ты развлекала меня разговором, о Зубейдех.

Аладин пристально посмотрел на другую молодую женщину и увидел, что это его жена, Зубейдех Эль-Удеех, которая, как ему казалось, умерла.

– Сыграй-ка мне что-нибудь на лютне, – сказала ей царская дочь.

– Я ничего не сыграю, – отвечала Зубейдех, – пока ты не исполнишь моего желания и твоего обещанья.

– Что я тебе обещала?

– Ты обещала доставить мне возможность соединиться с моим мужем, Аладином Абу-Шаматом, добродетельным и верным.

– О, Зубейдех, – отвечала ей царская дочь, – будь так добра и сыграй нам что-нибудь на лютне, в честь соединения твоего с мужем Аладином.

– А где же он? – спросила Зубейдех.

– Он в этом чуланчике слушает, что мы говорим, – отвечала царская дочь.

Зубейдех начала играть на лютне так, что Аладин не мог вытерпеть и, выбежав из чуланчика, бросился к своей жене и заключил ее в свои объятия.

Они обнялись и оба без чувств упали на пол. Султанша Гозн-Мариам спрыснула их розовой водой и привела в чувство.

– Наконец-то Господь соединил вас, – сказала она.

– Твоей милостью, госпожа наша, – отвечал ей Аладин. – Ведь ты скончалась, Зубейдех, – продолжал он, обращаясь к жене, – и мы похоронили тебя. Каким образом ты ожила и очутилась в этом дворце?

– О, господин мой, я вовсе не умирала, но один из шайтанов перенес меня сюда, а похоронили вы ведьму, принявшую мой образ и притворившуюся мертвой. Когда вы ее похоронили, она вышла и явилась сюда, чтобы служить царевне Гозн-Мариам. Я же, очнувшись, увидела, что я здесь около царевны, и спросила ее, зачем меня перенесли к ней, а она мне отвечала, что ей предопределено выйти замуж за моего мужа Аладина Абу-Шамата. «Согласишься ли ты, Зубейдех, – продолжала она, – иметь меня второй женой твоего мужа?» – «Слушаю и повинуюсь», – отвечала я, и затем спросила: где же муж? На это она сказала, что ему суждено, после различных странствий, приехать сюда, и он непременно придет. И вот в самом деле Господь-таки соединил нас.

– О господин мой, – сказала царевна, – согласен ли ты взять меня в жены и сделаться моим мужем?

– О госпожа моя, – отвечал ей Аладин, – как же я могу жениться на тебе, ведь я мусульманин, а ты христианка?

– Нет, я не неверная, – отвечала царевна, – я твердо держалась Эль-Ислама.

– О госпожа моя, – продолжал Аладин, – как хотелось бы мне вернуться на родину.

– Твоему желанию суждено исполниться, – сказала царевна, – да и, кроме того, я могу сообщить тебе радостную весть, что у тебя есть сын Азлан, живущий при дворе халифа. Царь правоверных узнал, кто истинный вор его вещей, и заключил вора Камакима в тюрьму. Я послала к тебе этот шарик и послала капитана, чтобы привести тебя сюда. Капитан этот был в меня влюблен, но я отвергла его любовь, и я же послала старуху, чтобы спасти тебя.

– В чем же заключается достоинство этого шарика? – спросил у нее Аладин.

– В нем заключается пять достоинств, которые со временем нам придется узнать, – отвечала царевна. – Мать моего отца была волшебницей и достала этот шарик. Я же многому училась и в четырнадцать лет сделалась мусульманкой, и бабушка, заболев, подарила мне этот шарик и сообщила мне, какой он обладает силой. Перед смертью бабушки отец мой поручил ей сделать вычисление и узнать, чем кончится его жизнь и какая будет моя судьба. Она предсказала, что он будет убит мусульманином, который прибудет из Александрии. Вследствие этого отец мой поручает капитану захватывать всех мусульман, которые плывут из Александрии, и всех их убивает. После смерти бабушки я сама сделала вычисление о своей будущности и узнала, что мне суждено выйти замуж за Аладина Абу-Шамата.

Аладин женился на ней и сказал ей:

– Я желал бы вернуться к себе на родину.

– Если ты непременно этого хочешь, то идем ко мне, – отвечала она.

Она повела его во дворец и там спрятала в чулан, а сама прошла к отцу.

– О дочь моя, – сказал ей отец, – сегодня мне страшно скучно, и потому мне хотелось бы выпить с тобою, чтобы опьяниться.

Она села с ним за стол и наливала ему вина до тех пор, пока он не опьянился; она же подбавила в вино бенджа, и он без чувств упал на пол. Царевна тотчас же вывела Аладина из чулана и сказала:

– Иди, враг твой лежит без чувств, можешь делать с ним, что хочешь, так как я дала ему вина с бенджем.

Аладин связал царю назад руки и надел на него кандалы, после чего дал ему противоядия, и когда он очнулся, то увидал, что на груди у него сидят дочь и Аладин.

– Так это ты, дочь моя, – сказал он, – поступила так со мной?

– Если ты хочешь, чтобы я была твоею дочерью, – отвечала она, – то прими мусульманство, как приняла его я. Если ты сделаешься мусульманином, то я буду относиться к тебе с уважением и почтением, а иначе ты будешь убит.

Аладин тоже стал убеждать его, но он стоял на своем, и потому Аладин обнажил кинжал и перерезал ему горло, и, написав, каким образом это происходило, он положил эту записку ему на лоб и затем, взяв драгоценности, ушел с ними в церковь. Царевна достала шарик и потерла ту сторону, на которой было вырезано изображение ложа, и действительно, перед ними появилось ложе. Она села на это ложе с Аладином и женой его Зубейдех и проговорила:

– В силу знаков, начерченных на этом шарике, неси нас, ложе!

Ложе поднялось с ними в поднебесье и перенесло их в голую долину. Царевна взяла шарик, потерла его, и в долине появились чудные деревья. Всякий раз, как царевна терла какую-нибудь сторону шарика, перед ними являлось все, что им было нужно.

Между тем сын царя пошел разбудить отца и нашел его убитым, и с чела его взял бумажку, написанную Аладином. Прочитав ее, он бросился искать сестру, но старуха сказала ему, что со вчерашнего дня не видела ее.

Царевич обратился к войску, сообщив ему о случившемся. Воины сели на коней и отправились вдогонку, и очень скоро подъехали к беседке, в которой в то время сидел Аладин с своими женами. Гозн-Мариам, увидев приближавшиеся войска, потерла шарик, и с неба спустился всадник, который убивал направо и налево, а Аладин со своими женами поднялся наверх и понесся вдаль.

– Куда хочешь ты отправляться, в Каир или в Александрию? – спросила его царевна.

– В Александрию, – отвечал Аладин.

В Александрии Аладин оставил своих жен в пещере, а сам пошел в город и принес им одежду, после чего он свел к себе в дом и, водворив их там, пошел на рынок за провизией. Дорогой он встретил Ахмеда Эд-Денефа, только что прибывшего из Багдада. Они крепко обнялись, и Ахмед рассказал ему о его сыне Азлане, а Аладин рассказал все, что случилось с ним в последние годы. Эту ночь Ахмед провел у Аладина, а на следующее утро Аладин продал свою лавку и отвечал Эд-Денефу, передавшему ему о желании халифа видеть его в Багдаде, что он хочет побывать на своей родине в Каире.

Они все уселись на ложе и перелетели в Каир.

Повидавшись с отцом, с матерью и родными, Аладин выразил желание поехать в Багдад.

– Сын мой, останься с нами, – сказал ему отец.

– Нет, – отвечал ему Аладин, – я хочу посмотреть на своего сына Азлана.

Он взял своего отца и мать и со своей семьей отправился в Багдад.

Ахмед-Эд-Денеф пошел к халифу и сообщил ему о счастливом прибытии Аладина. Халиф тотчас же вышел к нему навстречу, взяв с собой Азлана. Он приказал позвать Ахмеда Камакима, и когда того привели, то обратился к Аладину со словами:

– Можешь отомстить своему врагу.

Аладин обнажил меч и снес злодею голову.

Халиф задал пир по случаю прибытия Аладина Абу-Шамата и отпраздновал его свадьбу с Гозн-Мариам. Он осыпал и отца, и сына своими милостями, и они счастливо прожили, пока к ним не явилась разлучница со счастьем жизни и друзьями.