Во время царствования Гаруна Эр-Рашида в Багдаде жил-был купец, сына которого звали Абу-Гасаном Мотом. Купец умер, оставив сыну своему очень большое состояниe, которое Абу-Гасан разделил на две равные части. Одну часть он отложил, а другую стал проживать. У него постоянно бывали в гостях купеческие сыновья и другие знакомые, и он угощал и поил их так обильно и так роскошно, что вскоре потратил деньги, назначенные на прожиток. Прожив все, он пошел по своим друзьям и знакомым, объясняя им, в чем дело, но на слова его никто не обратил внимания и словом не ответил ему. С тяжелым сердцем вернулся он к своей матери и рассказал ей, как обошлись с ним его друзья, не пожелавшие даже ответить ему.

– О Абу-Гасан, – отвечала ему мать, – нынешние люди все такие: пока у человека есть что-нибудь, они все льнут к нему, а как ничего не станет, все отвернутся.

Она очень огорчилась за него и даже заплакала.

Он же вскочил со своего места, пошел достать остальную часть спрятанного богатства и по-прежнему стал весело жить. Но с этого времени он дал клятву не водиться со своими прежними знакомыми, а приглашать на каждый вечер людей совершенно незнакомых, и на другой день даже не кланяться с ними и не узнавать их. Для этого он каждый вечер садился на мост и приглашал прохожего незнакомца попировать к себе. Утром он прощался со своим собутыльником и при встрече даже не кланялся.

Так жил он в продолжение целого года. Однажды, сидя на мосту и поджидая какого-нибудь собутыльника, он увидал проходившего переодетого Эр-Рашида и его прислугу. Халиф, почувствовав в этот день тоску, вышел, чтобы развлечься среди народа. Абу-Гасан остановил его и сказал ему:

– Слушай, господин мой, не хочешь ли ты поесть и выпить?

Эр-Рашид принял его приглашение и сказал:

– Ну, так веди к себе.

Абу-Гасан не подозревал, кого он привел в свой дом, и халиф, войдя к нему, увидал такую роскошно убранную приемную, с золотым бассейном посреди, какой никак не ожидал. Усадив гостя, Абу-Гасан позвал молоденькую рабыню, стройную, как восточная ива, и она, взяв лютню, спела следующее:

Эр-Рашид, услыхав эту песню, сказал:

– Ты спела хорошо, да хранит тебя Господь.

Ее пение понравилось ему, и он не мог надивиться гостеприимству, расточаемому Абу-Гасаном совершенно незнакомому человеку.

– Кто ты такой, молодой человек? – сказал он Гасану. – И расскажи мне свою историю, для того чтобы я мог поблагодарить тебя за твое гостеприимство.

– О господин мой, – улыбаясь, отвечал Абу-Гасан, – не думаю, чтобы случившееся могло повториться и чтобы мы еще когда-нибудь встретились с тобою!

– Это почему? – вскричал халиф. – И почему ты не хочешь рассказать свою историю?

Абу-Гасан рассказал ему, что с ним случилось, и халиф, выслушав его, сильно рассмеялся и сказал:

– О брат мой, ты совершенно прав.

Перед ними в это время поставили жареного гуся и булку, и Абу-Гасан стал резать жаркое и класть кусочки в рот халифа, и они ели, пока не насытились. После еды им принесли таз и рукомойники, и поташу, чтобы вымыть руки. Затем Абу-Гасан зажег для своего гостя три свечи и три лампы, постлал скатерть и принес чистого, старого душистого вина, как мускусом надушившего комнату. Наполнив первый кубок, он сказал:

– О собутыльник мой, откинем, с твоего позволенья, всякое стеснение. Раб твой с тобою, и да не обрушится на меня несчастье лишиться когда-нибудь тебя!

Он выпил вино и, налив второй кубок, подал его халифу, стоя в положении слуги. Халифу очень полюбилось его обхождение и вежливый разговор, и он подумал: «Клянусь Аллахом, я вознагражу его за это!»

Абу-Гасан, поцеловав кубок, подал его халифу, а халиф взял его из рук Абу, поцеловал, выпил и подал обратно. Абу-Гасан продолжал служить ему. Он наливал и подавал кубки халифу и, поцеловав кубок три раза, сказал следующие стихи:

– Выпей, – прибавил он, – и будь здоров и счастлив.

Они пили и пировали, таким образом, до самой полуночи. После этого халиф сказал своему хозяину:

– Скажи мне, Абу-Гасан, нет ли у тебя какого-нибудь желания, которое я мог бы исполнить?

– У нас по соседству есть мечеть, в которой служит один имам и четыре шейха; и всякий раз, как они слышат музыку или смех, они насылают на меня вали, и накладывают на меня штраф, и беспокоят меня, так что я страдаю из-за них. Если бы они попались мне в руки, то я дал бы каждому из них по тысяче ударов и избавился бы от их приставаний.

– Пошли тебе Аллах исполнение твоего желания! – отвечал ему халиф.

Незаметно от Абу халиф прибавил в вино бенджа и подал ему кубок. Лишь только вино с зельем попало к нему в желудок, как он тотчас же уснул. Эр-Гашид вышел в дверь, где его ждали слуги, и приказал им перевезти Абу-Гасана на муле во дворец. Абу-Гасан был все время совершенно без чувств.

Отдохнув немного, халиф призвал визиря Джафара и Абдула-Аллаха, сына Тагира, вали города Багдада и несколько человек из своих приближенных и всем им сказал:

– Когда вы увидите этого молодого человека (он указал на Абу-Гасана) сидящим на царском ложе, то повинуйтесь ему и кланяйтесь, как халифу, и исполняйте все его приказания.

Уйдя к своим рабыням, он послал их ухаживать за Абу-Гасаном и говорить с ним, как с царем правоверных. После этого он ушел в маленькую комнатку и, спустив занавески, лег спать.

Абу-Гасан проснулся на царском ложе, с царедворцами кругом, целующими прах у ног его.

– Государь, – сказала ему одна девушка, – теперь время молиться.

Он засмеялся и, осмотревшись кругом, увидал, что он в павильоне со стенами из золота и ультрамарина, с куполом из чистого червонного золота, окруженный комнатками с вышитыми шелковыми занавесками перед каждой дверью. Кроме того, он увидал золотую фарфоровую и хрустальную посуду и богатые ковры, зажженные лампы и рабынь, евнухов и всевозможную прислугу, что совсем поразило его, и он проговорил:

– Клянусь Аллахом, или я вижу это во сне, или попал в рай, в мирный приют.

Он закрыл глаза, и один из евнухов сказал ему:

– Государь! Мы такой привычки в тебе не замечали, о царь правоверных!

Эти слова его еще более удивили, и он понурил голову и начал понемногу открывать глаза и думать: «Что со мной делается?»

Укусив палец и почувствовав боль, он крикнул и рассердился. Затем, подняв голову, он подозвал одну из рабынь.

– К твоим услугам, о царь правоверных, – отвечала она.

– Как тебя зовут? – спросил он.

– Шеджет-Эд-Дури, – отвечала она.

– Знаешь ты, где я нахожусь и кто я такой?

– Ты царь правоверных и сидишь на царском ложе у себя во дворце.

– Я ничего не понимаю, у меня помутилось в голове, и мне думается: «не сплю ли я?» Что могу я предположить о своем вчерашнем госте? Надо думать, что он дьявол или волшебник, околдовавший меня.

А халиф все время смотрел на него, не замеченный Абу-Гасаном, который, взглянув на старшего евнуха, подозвал его. Евнух поцеловал прах у ног его и сказал:

– Что прикажешь, царь правоверных?

– Кто же царь правоверных? – спросил Абу-Гасап.

– Ты, – отвечал он.

– Лжешь! – вскричал Абу и, обратившись к другому евнуху, сказал: – Если ты веришь в покровительство Аллаха, то скажи мне, точно ли я царь правоверных?

– Клянусь Аллахом, – отвечал евнух, – что в настоящее время ты царь правоверных и халиф создателя всего живущего.

Пораженный Абу-Гасан шептал:

– Каким образом в одну ночь мог я сделаться царем правоверных? Вчера я был Абу-Гасаном, а сегодня я царь правоверных?

Он сидел в полном недоумении, пока к нему не подошел евнух и не сказал ему:

– Да пошлет Аллах доброго утра царю правоверных!

Он подал ему пару туфлей из золотой парчи, украшенных бриллиантами и рубинами. Абу-Гасан, взяв их, долго рассматривал и затем засунул в рукав.

– Эти туфли носят на ногах, – сказал евнух.

– Ты прав, – отвечал ему Абу-Гасан. – Но я засунул их в рукав из страха, что они испортятся.

Он вынул их и надел на ноги. Вслед за тем рабыня принесла ему золотой таз и серебряный рукомойник и подала ему мыться. После того как он совершил омовение, ему постлали коврик для молитвы, и он стал молиться, но не знал как, и кланялся в двадцать раз более, чем следовало, постоянно говоря в душе:

– Неужели я в самом деле царь правоверных? Или я вижу все это во сне?

Он, наконец, твердо убедил себя, что он царь правоверных, и, прекратив поклоны, кончил молиться. После этого принесли великолепную одежду, и, глядя на себя, сидящего на ложе, он пришел к тому убеждению, что все это ему кажется и что это наваждение шайтана.

В это самое время к нему подошел мамелюк и сказал:

– О царь правоверных! Царедворец твой стоит у дверей и просит позволения войти.

– Пусть войдет, – отвечал Абу-Гасан.

Царедворец вошел, поцеловав прах у ног его, проговорясь:

– Мир над тобой, царь правоверных!

Абу-Гасан встал и сошел с ложа, вследствие чего царедворец вскричал:

– Аллах! Аллах! О царь правоверных! Разве ты не знаешь, что все люди – твои слуги и находятся у тебя в услужении и что царю правоверных не подобает вставать перед кем бы то ни было?

Тут Абу-Гасану доложили, что визирь Джафар Эль-Бармеки и Абдул-Аллах, сын Тагира и начальник мамелюков, просят позволения войти. Он дал позволение. Все они, войдя, поцеловали прах у ног его и приветствовали его как царя правоверных. Он был в восторге и ответил на поклоны, после чего подозвал к себе вали, сказавшего:

– К твоим услугам, царь правоверных!

– Тотчас же отправляйся в такую улицу, – приказал ему Абу-Гасан, – и отдай сто червонцев матери Абу-Гасана Мота и передай ей от моего имени приветствие, затем возьми имама мечети и четырех шейхов и дай им по тысяче розог каждому, и потом напиши бумагу, и заставь их обязаться под присягой не жить в этой улице. Проведи их по всему городу, сидя на мулах, обернувшись лицами к хвостам, и прикажи глашатаю кричать: «Вот как наказывают людей, надоедающих своим соседям!» Сохрани тебя Аллах не исполнить моего приказания.

Вали исполнил все, что ему было приказано. Абу-Гасан, просидев на царском ложе до вечера, посмотрел на своих приближенных и приказал им удалиться.

Он после этого подозвал к себе евнуха и сказал ему:

– Я голоден и хотел бы чего-нибудь поесть.

– Слушаюсь и повинуюсь, – отвечал он и повел его за руку в соседнюю комнату, где слуги поставили перед ними стол со множеством мясных блюд, а десять полногрудых девушек-рабынь стали позади него. Абу-Гасан, посмотрев на одну из них, сказал:

– Как тебя зовут?

– Кадиб-Эль-Бан, – отвечала она.

– Скажи мне, Кадиб-Эль-Бан, кто я такой?

– Ты царь правоверных.

– Клянусь Аллахом, негодная, ты врешь! Вы, девчонки, смеетесь надо мною.

– Побойся Аллаха, царь правоверных, – отвечала она, – это твой дворец и все рабыни твои.

«Это наказание, ниспосланное на меня Господом», – подумал он.

Рабыни свели его еще в новую комнату, поразившую его своим великолепием, и он продолжал думать: «Несомненно, это наваждение шайтана, и гость, бывший вчера у меня, и есть главный шайтан, пожелавший отблагодарить меня за угощение и приказавший своим слугам называть меня царем правоверных. Тут все шайтаны. Аллах да избавит меня от них!»

И в то время как он размышлял таким образом, одна из рабынь налила ему кубок, и он, взяв его, выпил; после этого рабыни стали поить его, и одна из них прибавила бенджа, приняв который, он упал без чувств.

Эр-Рашид приказал свести его домой, и прислуга, препроводив его, уложила в постель, в совершенно бесчувственном состоянии. Пробудившись ото сна среди глубокой ночи в темноте, он крикнул:

– Кадиб-Эль-Бан! Шеджерет-Эд-Дур!..

Но никто не ответил ему. Мать же его, услыхав крики, встала и пришла к нему.

– Что с тобой, о сын мой, – сказала она, – и что тебе надо? Не с ума ли ты сошел?

Услыхав слова матери, он крикнул:

– Кто ты такая, старая вещунья? И как смеешь ты говорить таким образом с царем правоверных?

– Я мать твоя, – отвечала она.

– Ты лжешь! – вскричал он. – Я царь правоверных, халиф здешней страны и народа.

– Молчи! – крикнула она. – Смотри, чтобы за это тебе не поплатиться жизнью!

Старуха начала отчитывать его и сказала:

– Должно быть, о сын мой, все это ты видел во сне, и тебя обошел нечистый. А я скажу тебе добрые вести, которые обрадуют тебя.

– Что такое? – спросил он.

– Вчера, – отвечала она, – халиф приказал высечь имама и четырех шейхов и заставил их обязаться под присягой не вмешиваться в дела соседей, а мне велел поклониться и прислал сто червонцев.

Услыхав этот рассказ матери, Абу-Гасан так громко крикнул, точно душа его рассталась с телом, и проговорил:

– Да ведь это я отдал приказание высечь шейхов и послал тебе сто червонцев! Я – царь правоверных!

Сказав это, он бросился на мать и палкой избил ее, так что она стала звать мусульман к себе на помощь. А он не переставал наносить ей удары, пока соседи не услыхали ее криков и не прибежали к ней на выручку. Продолжая бить, он говорил ей:

– Старая вещунья! Разве я не царь правоверных? Ты околдовала меня!

Народ, услыхав его слова, заметил:

– Да этот человек сошел с ума.

И, не сомневаясь в его сумасшествии, они взяли его, связали ему назад руки и свели его в сумасшедший дом. Там его ежедневно били, поили отвратительными лекарством и истязали его до того, что он в самом деле стал сходить с ума. Таким образом стал он жить, прикованный за шею цепью к высокому окну, и прожил десять дней, после чего мать его пришла навестить его, и он стал жаловаться ей на свое положение.

– О сын мой! – сказала она. – Побойся Бога! Если бы ты был царем правоверных, то не сидел бы здесь.

– Клянусь Аллахом, ты говоришь истинную правду, – отвечал он ей. – По-видимому, я заснул и видел во сне, что я халиф, окруженный слугами и рабынями.

– О сын мой, – продолжала мать, – сатана может сделать еще и не то.

– Ты говоришь правду, и я прошу у Господа прощения за все, что мною сделано.

Его выпустили из дома умалишенных, свели в баню, и когда он немного пришел в себя, то приготовил себе поесть и попить и начал есть. Но есть один он не любил и сказал матери:

– О матушка, не люблю я ни жить, ни есть в одиночестве.

– Если хочешь поступать по-прежнему, то попадешь опять в сумасшедший дом.

Но, не обращая внимания на ее слова, он пошел опять на мост, чтобы пригласить кого-нибудь к себе в гости. В это время случилось проходить Эр-Рашиду в одежде купца. Халиф ежедневно приходил на мост, но не находил Абу. Абу-Гасан, увидав Эр-Рашида, обратился к нему с такими словами:

– Здравствуй, царь шайтанов!

– Что я тебе сделал? – спросил халиф.

– Да что же можно было сделать хуже того, что ты сделал со мною, лукавый шайтан? Сколько вынес я побоев, сидя в сумасшедшем доме, где меня принимали за сумасшедшего. И все это сделал ты. Я привел тебя к себе в дом, накормил тебя, и после этого ты отдал меня в руки своим шайтанам, чтобы они забавлялись надо мною. Уходи от меня и иди своей дорогой.

Халиф улыбнулся и, заняв подле него место, стал ласково говорить с ним.

– О брат мой, – сказал он, – когда я в тот вечер ушел от тебя, то нечаянно оставил дверь незакрытой, и шайтан, вероятно, забрался к тебе.

– Не спрашивай лучше, что со мною случилось, – продолжал Абу-Гасан. – И зачем ты оставил дверь отворенной, так что дьявол мог ко мне забраться и сыграть со мною такую штуку?

Он подробно рассказал Эр-Рашиду, что с ним случилось, и халиф с трудом мог удержаться от смеха, после чего сказал ему:

– Ну, слава Богу, что все бедствия твои кончились и что я вижу тебя прежним.

– Я не хочу более приглашать тебя к себе, – отвечал ему Абу-Гасан, – потому что пословица говорит справедливо: «Кто обжегся на молоке, тот дует и на воду». Теперь я не хочу более пировать с тобой, так как посещение твое, кроме несчастья, мне ничего не принесло.

– Но ведь через меня же исполнилось твое желание, – сказал ему халиф, – и имам и шейхи наказаны.

– Это правда, – отвечал Абу-Гасан.

– Может быть, с тобой случится что-нибудь еще более приятное.

– Но тебе-то что от меня надо?

– Мне хочется быть сегодня вечером твоим гостем.

– Я соглашусь на это, – сказал, наконец, Абу-Гасан, – только под тем условием, чтобы ты поклялся мне печатью Сулеймана, сына Давида, что ты не позволишь шайтану шутить со мной.

– Слушаю и повинуюсь, – отвечал Эр-Рашид.

Абу-Гасан повел его к себе домой и поставил перед ним и его спутниками угощение. Когда все они насытились, слуги поставили перед гостями вина и другие напитки, и они продолжали пить и угощаться, пока хмель не бросился им в голову. Тогда Абу-Гасан сказал халифу:

– О собутыльник мой, говоря по правде, я вовсе не понимаю, что в тот раз случилось со мной. Мне казалось, что я был царем правоверных и отдавал приказания, а на самом-то деле оказалось, что это было во сне.

– Это был тяжелый сон, – отвечал халиф и, незаметно положив в кубок кусочек бенджа, прибавил: – Выпей-ка этот кубок!

– Охотно выпью его из твоих рук, – отвечали Абу-Гасан.

Он взял кубок и как только осушил его, сразу упал вниз лицом. Халиф тотчас же встал и приказал своим людям свести Абу-Гасана во дворец и положить его на царское ложе, а рабыням встать кругом. Сам халиф спрятался так, что его Абу-Гасан не мог видеть, а одной из рабынь он приказал взять лютню и ударить по струнам.

Это было глубокой ночью, и Абу-Гасан, проснувшись и услыхав звуки лютни и пение, закричал:

– Матушка! Матушка!

– К твоим услугам, о царь правоверных! – отвечали ему рабыни.

Услыхав это, он вскричал:

– Сила и власть в руках Господа Всевышнего, Всемогущего! Приди ко мне на помощь, так как сегодняшняя ночь еще несчастнее прошлой!

Он вспомнил о том, что было между ним и матерью, и как он побил ее, и как его посадили в сумасшедший дом, и посмотрел на знаки, оставшиеся от побоев у него на теле. Посмотрев на лица окружавших его, он проговорил:

– Все это шайтаны, принявшие образ человеческий! Аллах, заступись за меня!

Он подозвал к себе одного из мамелюков и приказал укусить его за ухо, чтобы он знал, спит он или нет.

– Как же я могу трогать твои уши, – возразил ему мамелюк, – ведь ты царь правоверных?

– Делай то, что тебе приказывают, или я снесу тебе голову! – крикнул Абу-Гасан.

Мамелюк прокусил ему ухо насквозь, так что Абу-Гасан громко закричал. Эр-Рашид, сидевший неподалеку, и все присутствующие попадали от смеха, он крикнул мамелюку:

– Не с ума ли ты сошел, можно ли кусать так халифа?

– Разве, несчастные шайтаны, – крикнул ими Гасан, – мало вам того, что со мною случилось? Но вы-то не виноваты, а виноват ваш старший шайтан, превративший вас в людей. Я прошу у Господа защиты против вас!

Услыхав это, халиф крикнул из-за занавеси:

– Ты убил нас, Абу-Гасан!

Абу-Гасан узнал его и, поцеловав прах у ног его, обратился к Господу с просьбой усилить славу его и послать ему благоденствие.

Эр-Рашид одел его в богатое платье, дал ему тысячу червонцев и назначил его своим главным собутыльником.

Абу-Гасан сделался любимцем халифа, так что обедал всегда с ним и женою его, султаншей Зубейдех, дочерью Эль-Казима, и женился на ее казначейше Нушет Эль-Фуад. Он зажил со своей женой и ел, пил и веселился до тех пор, пока не промотал всех денег, после чего он сказал жене:

– О Нушет Эль-Фуад!

– К твоим услугам, – отвечала она.

– Mне хотелось бы подшутить над халифом, а ты подшути над султаншей, и мы сейчас же получим двести червонцев и два куска шелковой материи.

– Поступай, как знаешь, – отвечала она, – и что же надо делать?

– Надо нами притвориться мертвыми. Я умру раньше тебя и лягу, а ты покрой меня шелковой салфеткой и разверни на мне чалму, и завяжи ноги, а на живот положи ножик и соль. После этого распусти волосы и иди к султанше, и рви на себе платье, и бей себя по лицу, и кричи. Она спросит тебя: «Что с тобой?», а ты отвечай: «Абу-Гасан Мота приказал недолго жить – скончался!» Она пожалеет меня и заплачет, и прикажет казначейше выдать тебе сто червонцев и кусок шелковой материи, и скажет тебе: «Иди, приготовь тело к погребению и похоронам». Ты получишь от нее сто червонцев и кусок шелковой материи, и приходи домой. Когда ты придешь, я встану, а ты ляжешь на мое место, и я пойду к халифу и скажу ему: «Нушет Эль-Фуад приказала тебе долго жить!» Я разорву на себе платье и дерну за бороду, и ему станет жаль тебя, и он прикажет казначею дать мне сто червонцев и кусок шелковой материи и скажет мне: «Иди, приготовь тело к погребению и похорони его», и я вернусь домой.

Нушет Эль-Фуад была очень довольна этой выдумкой и вскричала:

– Право, это отличная шутка!

Завязала ему глаза, связала ноги, покрыла салфеткой, сделала все, что он велел ей; после этого она разорвала платье, распустила волосы и пошла с плачем к султанше Зубейдех. Султанша, увидав ее, сказала:

– Что с тобой? Что случилось? О чем ты плачешь?

Эль-Фуад продолжала плакать и восклицать:

– Голубка моя, Абу-Гасан Мот приказал тебе долго жить. Он умер!

Султанша Зубейдех пожалела его, проговорив:

– Бедный Абу-Гасан Мот!

Затем, поплакав немного, она приказала казначейше выдать Нушет Эль-Фуаде сто червонцев и кусок шелковой материи и послала Нушет Эль-Фуаду приготовить тело к погребению и похоронить его. Взяв сто червонцев и кусок шелковой материи, она вернулась домой очень довольная и, придя к Абу-Гасану, рассказала ему все, что случилось. Он встал и, опоясавшись на радостях, заплясал и, взяв деньги и материю, спрятал их.

После этого он положил Нушет Эль-Фуад и сделал с нею то же самое, что она сделала с ним; затем разорвал на себе рубашку, растрепал бороду, распустил чалму и побежал к халифу, заседавшему в зале суда, куда прибежал, ударяя себя в грудь.

– Что с тобой, Абу-Гасан? – сказал ему халиф.

– Лучше бы твоему собутыльнику не родиться на свет Божий, – рыдая, проговорил он.

– Говори же, что случилось?

– О государь! Нушет Эль-Фуад приказала тебе долго жить! – вскричал Абу-Гасан.

– Нет Бога, кроме Аллаха! – проговорил халиф, всплеснув руками.

Он стали утешать Абу-Гасана и говорит ему:

– Не горюй, я дам тебе вместо нее наложницу.

Халиф приказал казначею своему дать ему сто червонцев и кусок шелковой материи. Казначей немедленно исполнил приказание, а халиф отпустил Абу-Гасана, сказав ему, чтобы он приготовил тело к погребению и похоронил его. Абу-Гасан, взяв деньги и материю, пошел домой и, подойдя к мнимой покойнице, сказал ей:

– Вставай, желание твое исполнилось.

Она встала, а он положил перед нею деньги и материю. Они их спрятали и стали смеяться и весело болтать.

После ухода Абу-Гасана, отправившегося приготовлять тело к погребению, халиф очень пожалел его и, распустив совет, встал и, опираясь на Месрура-палача, пошел утешить Зубейдех в потере ее рабыни. Он застал ее в слезах и готовую утешать его в потере Абу-Гасана.

– А твоя рабыня Нушет Эль-Фуад, – сказал халиф, – приказала тебе долго жить.

– О государь мой, – отвечала Зубейдех, – рабыня-то моя жива, а Абу-Гасан приказал тебе долго жить; ведь это он умер!

Халиф улыбнулся и сказал своему евнуху:

– О Месрур, как женщины бестолковы. Разве Абу-Гасан не был сейчас у меня?

Султанша Зубейдех сердито засмеялась и проговорила:

– Что теперь за шутки? Разве тебе мало еще смерти Абу-Гасана, ты еще хочешь меня уверить, что умерла и моя рабыня, и обвиняешь меня в бестолковости?

– Да в самом же деле Нушет Эль-Фуад умерла, – сказал халиф.

– Ты не мог видеть теперь Абу-Гасана, и он быть у тебя не мог, потому что сейчас у меня была Нушет Эль-Фуад. Она плакала и горевала, и раздирала на себе одежду, а я утешала ее и дала ей сотню червонцев и кусок шелковой материи, а теперь я сидела и ждала тебя, желая тебя утешить в потере твоего любимого собутыльника Абу-Гасана Мота, я даже хотела посылать за тобою.

Услыхав это, халиф засмеялся и сказал:

– Умерла Нушет Эль-Фуад.

– Нет, нет, государь, – возразила Зубейдех, – умер Абу-Гасан.

Эти слова вывели халифа из себя, жила на лбу у него надулась, и он подозвал Месрура и сказал ему:

– Иди сейчас в дом Абу-Гасана Мота и узнай, кто из них умер.

Месрур пустился бежать бегом, а халиф сказал султанше:

– Хочешь побиться об заклад?

– Хочу, – отвечала она, – и стою на том, что умер Абу-Гасан.

– А я, – сказал халиф, – предлагаю заклад и говорю, что умерла Нушет Эль-Фуад, и побьемся мы вот на что: я ставлю «сад восторгов» против твоей «картинной беседки».

Они стали ждать Месрура.

А Месрур бежал, не останавливаясь, и завернул в переулок, где стоял дом Абу-Гасана Мота. Абу-Гасан сидел, прислонившись к окну, и издали увидал Месрура.

– Должно быть, халиф, – сказал он жене, – после того как я ушел от него, распустил двор и пошел утешать султаншу, а она при появлении его встала и начала утешать его, и сказала ему: «Абу-Гасан Мот приказал тебе долго жить!» – На это халиф отвечал ей: «Умерла Нушет Эль-Фуад. Она приказала тебе долго жить». А Зубейдех продолжала: «Нет, умерла не она, а Абу-Гасан Мот, твой собутыльник!» А он опять говорил ей: «Нет, умерла Нушет Эль-Фуад!» Так они поспорили, и халиф вышел из себя, побился с нею об заклад и послал сюда Месрура, чтобы узнать, кто умер. Поэтому лечь теперь надобно тебе, для того чтобы он видел тебя и пошел бы сказать об этом халифу.

Нушет Эль-Фуад легла, а Абу-Гасан прикрыл ее изаром и сел у нее в головах, заливаясь слезами. В это время евнух Месрур вошел в дом, поклонился Абу-Гасану и, увидав лежавшую Нушет Эль-Фуад, открыл ее лицо и вскричал:

– Нет Бога, кроме Аллаха! Сестра наша Нушет Эль-Фузд умерла! Как быстро судьба ее свершилась! Аллах да помилует ее и избавит тебя от ответственности.

Он ушел и рассказал халифу и Зубейдех то, что видел, и при этом засмеялся.

– Ах ты, несчастный! Разве теперь до смеха? Расскажи хорошенько, кто же из них умер?

– Клянусь Аллахом, о государь мой, что умерла Нушет Эль-Фуад, и Абу-Гасан сидит у нее в головах и плачет. Я открывал лицо Нушет Эль-Фуад и видел, что оно распухло, и потому я сказал ему: «Похорони ее скорее, для того чтобы мы могли помолиться о ней», а он отвечал мне: «Хорошо». Я оставил его приготовляющим тело к погребению.

Халиф засмеялся и сказал:

– Ну, расскажи это еще раз твоей бестолковой госпоже.

Султанша Зубейдех, услыхав рассказ Месрура, вышла из себя и сказала:

– Бестолков тот, кто верит рабу.

Она набросилась на Месрура, а халиф принялся от души хохотать. Месруру это очень не понравилось, и он сказал халифу:

– Справедлив тот, кто сказал, что у женщин ум короток.

– О царь правоверных, – вскричала Зубейдех, – ты смеешься, а этот раб обманул меня, для того чтобы угодить тебе, но я сама пошлю кого-нибудь, чтобы узнать, кто из них умер.

– Посылай, – отвечал халиф.

Султанша позвала старуху и сказала ей:

– Пойди поскорее в дом Нушет Эль-Фуад и посмотри, кто там умер, и сейчас же вернись.

Она дала ей денег, и старуха тотчас же пошла и бежала вплоть до переулка, где Абу-Гасан увидал ее и сказала, жене:

– О Нушет Эль-Фуад, по-видимому, султанша прислала посмотреть, кто из нас умер, и не поверила тому, что Месрур рассказывал, поэтому-то она и прислала сюда старуху. Теперь притвориться мертвым нужно мне, для того чтобы султанша не обвинила тебя во лжи.

Абу-Гасан лег, а Нушет Эль-Фуад закрыла его и связала ему ноги и глаза, и села плакать у него в головах. Старуха вошла в дом и увидала Нушет Эль-Фуад в слезах и перечисляющей все достоинства покойника. Увидав старуху, Нушет Эль-Фуад зарыдала и сказала:

– Ты посмотри, что со мной случилось! Абу-Гасан умер и оставил меня одинокой!

Она снова заплакала и разорвала на себе одежду.

– О матушка, – продолжала она, – какой он был добрый!

– Тебе простительно горевать, – отвечала старуха, – ведь ты уж привыкла к нему, а он привык к тебе.

Подумав, как Месрур наврал халифу и султанше Зубейдех, она прибавила:

– А ведь Месрур-то поссорил было халифа с царицей.

– Из-за чего, матушка?

– Он пришел к ним и рассказал, что умерла ты, а Абу-Гасан жив и здоров.

– Ах, тетушка, я ведь только что была у царицы, и она дала мне сто червонцев и кусок шелковой материи, и я ей рассказала, какое несчастье со мною случилось. Я совсем растерялась, и что я буду делать одна-одинешенька? Лучше бы умереть мне, а не ему!

Она опять заплакала, и старуха заплакала вместе с нею, и, подойдя, открыла лицо Абу-Гасана, и увидала перевязанные и распухшие от тугой перевязки глаза. Она снова прикрыла его и сказала:

– Поистине ты бедная, Нушет Эль-Фуад!

Она принялась утешать ее и потом бегом пустилась обратно к султанше, которой рассказала все, что видела. Зубейдех засмеялась и сказала:

– Расскажи все это халифу, назвавшему меня бестолковой и позволившему этому противному рабу говорить мне дерзости.

– Уверяю, что старуха эта лжет, – сказал на это Месрур, – так как я сам видел Абу-Гасана живым и здоровым, а Нушет Эль-Фуад лежала мертвая.

– Врешь ты, а не я, – отвечала старуха, – потому что ты хочешь поссорить царя с царицей.

– Нет, врешь ты, злонамеренная старуха, – крикнул Месрур, – и царица верит тебе, потому что у нее голова не на месте.

Услыхав это, султанша Зубейдех крикнула на него, рассердилась и заплакала.

– Я вижу, ты лжешь, мой евнух лжет, старуха твоя лжет, – сказал, наконец, халиф. – И, по моему мнению, мы сделаем всего лучше, если все четверо пойдем туда и узнаем, кто говорит правду.

– Ну, идемте же, – сказал Месрур, – я докажу, как старуха эта врет, и отдую ее за это.

– Ах, ты, дурак! – крикнула старуха. – Где тебе тягаться со мною. Ведь у тебя куриные мозги.

Месрур страшно обозлился и хотел избить ее, но султанша заступилась и, оттолкнув его, сказала:

– Вот сейчас правдивость ее будет доказана, как будет доказана твоя лживость.

Все четверо они встали, условились в закладах и, выйдя из дворцовых ворот, прошли к переулку, где жил Абу-Гасан Мот. Абу-Гасан, увидав их, сказал жене:

– Видно, не всегда можно выйти сухим из воды, видно, повадился кувшин по воду ходить, так ему и голову сложить. Очевидно, что старуха рассказала своей госпоже то, что она видела, и сцепилась с Месруром, и все они побились об заклад, и все четверо идут к нам.

– Что же нам делать? – сказала Нушет Эль-Фуад.

– Нам надо обоим притвориться мертвыми, лечь и затаить дыхание.

Оба они легли, связали себе ноги, закрыли глаза, затаили дыхание и лежали спокойно, закрытые изаром. Тут в дом к ним вошли халиф и Зубейдех, Месрур и старуха и нашли хозяев вытянутыми, как мертвые. Султанша Зубейдех, увидав их, заплакала и сказала:

– Вы до того настаивали на том, что рабыня моя умерла, что она в самом деле умерла. Я уверена, что смерть мужа так огорчила ее, что она умерла вследствие нее.

– Не серди меня своей болтовней и предположениями, – сказал халиф, – потому что она умерла раньше Абу-Гасана, а иначе как мог он приходить ко мне, рвать на себе одежду и бить себя в грудь, после чего я дал ему сто червонцев и кусок шелковой материи и сказал ему: «Иди, приготовь тело к погребению, а я дам тебе наложницу, которая займет ее место». И по-видимому, потеря жены так на него подействовала, что он умер. Из этого следует, что я одержал верх и выиграл заклад.

Султанша не оставила этого заявления без ответа, и между ними начался спор.

Халиф сел в головах мнимоумерших супругов и сказал:

– Клянусь могилой апостола Аллаха (да помилует и спасет его Господь) и могилой моих предков, что если кто-нибудь скажет мне, кто из этих двух людей умер раньше, то я дам ему тысячу червонцев.

Услыхав эти слова халифа, Абу-Гасан быстро поднялся и, вскочив на ноги, сказал:

– Первым умер я, царь правоверных! Дай мне тысячу червонцев и исполни данную тобою клятву.

После этого приподнялась и Нушет Эль-Фуад и села перед халифом и царицей Зубейдех, обрадовавшейся их пробуждении, но тем не менее побранившей свою рабыню.

Халиф и Зубейдех поздравили супругов и поняли, что они выкинули эту штуку, для того чтобы выманить денег.

– Ты лучше попросила бы у меня сколько тебе нужно, – сказала султанша Нушет Эль-Фуаде, – а не пускалась бы на такие штуки и не мучила бы меня.

– Мне было стыдно, госпожа моя, – отвечала она.

Что же касается до халифа, то он хохотал до беспамятства и сказал:

– О Абу-Гасан, ты не отучился от мотовства, ради которого готов на всякие штуки.

– О царь правоверных, – отвечал Абу-Гасан, – ведь я сыграл эту штуку, потому что промотал все, что получил, от тебя, а просить еще посовестился. Когда я был один, так не дорожил деньгами, а с тех пор, как женился на этой рабыне, мне не хватит какого угодно состояния. И, прожив все, что у меня было, я и пошел на выдумки, как бы получить от тебя сотню-другую червонцев и шелковую материю. А теперь поторопись отдать мне тысячу червонцев.

Халиф и султанша, выслушав его, оба захохотали, и, вернувшись во дворец, халиф дал Абу-Гасану тысячу червонцев и сказал:

– Возьми их в виде награды за то, что ты остался жив.

Точно с такими же словами и султанша дала Нушет Эль-Фуаде тысячу червонцев. После этого халиф назначил Абу-Гасану крупное содержание, и он зажил с женою счастливо и весело, пока его не посетила разлучница со счастьем – смерть.