Мой путь к профессии режиссёра был извилистым, но моя жизнь в кино была всегда прямой, как стрела. Начав однажды снимать фильмы, я ни разу не отклонился от выбранного направления. Я мастерил мои «поглазейки» на коленях, в условиях, абсолютно не пригодных для создания кино, но не делать этого я не мог. Кино отравило меня, пожрало, стало моей неотъемлемой частью.

С профессиональным кинематографом, с большим кинопроизводством, куда вовлечены сотни людей, я познакомился на «Мосфильме», работая ассистентом режиссёра по реквизиту на фильме «Причалы». Я попал во чрево огромной киностудии, не такой, конечно, гигантской, как киностудии Голливуда, но всё-таки большой. Режиссёром «Причалов» был Анатолий Петрицкий, известнейший советский кинооператор. Он снял много фильмов, но самой известной его работой была «Война и мир», куда его пригласил Сергей Бондарчук. «Война и мир» – фильм уникальный, он весь состоит из кинематографических находок и открытий. Художественные решения этой эпопеи особенно ценны тем, что они не превратились в штампы. Фильмы Андрея Тарковского разобраны на «цитаты», а «Войну и мир» никто не повторял, не копировал, не обесценивал. Такой разнообразной изобретательности в кино больше не было – ни в советском, ни в мировом. «Война и мир» – вершина творчества Петрицкого и Бондарчука.

Естественно, я смотрел на Анатолия Анатольевича, как смотрят на божество, ожидая от него чуда. Но никакого чуда не происходило. Петрицкий демонстрировал редкое равнодушие к подготовительной работе. Если я спрашивал его, какую гитару нужно взять на съёмки, он отвечал, что любая сгодится, а в экспедиции, на съёмочной площадке вдруг начал требовать гитару другого цвета. Пришлось рыскать по магазинам, давать объявление в газете. То же повторялось с костюмами, не только с реквизитом. Его не интересовал фильм, и это понятно – сценарий скучнейший. Моя реквизиторша Лариса, сидя в своей мосфильмовской каморке, заваленной всякой всячиной, искренне недоумевала, почему Петрицкий взялся за «Причалы». Наверное, он хотел попробовать себя в качестве режиссёра, но ничего интересного в портфеле сценариев не нашлось, пришлось согласиться на «Причалы». Я не видел его улыбающимся, с горящими глазами, он был воплощением унылости. Только дважды он вырвался из душивших его лап равнодушия.

Первый раз – когда мы готовились к съёмкам на корабле, оператор долго примеривался, как бы выстроить кадр, Петрицкий вдруг сорвался с места, закричал на оператора и его помощника. «Вы что возитесь! Вот как надо!» – сам сел на тележку, припал к окуляру кинокамеры, велел актёру играть эпизод. И тут перед моими глазами произошло что-то удивительное. Петрицкий как-то очень просто, одним движением круто развернул камеру, скользившую на рельсах, и я, наблюдая за его движениями со стороны, увидел, как всё это получится в фильме. Одним движением он изменил крупность, ракурс, перспективу и объём кадра. В ту минуту Анатолий Анатольевич оказался на своём месте. Он был как самурай, сразивший коротким безошибочным движением могучего и подвижного врага. «Неужели это так трудно сделать?» – с досадой бросил он в лицо оператору.

Второй раз он вышел из себя, когда мы снимали в каком-то невзрачном дворе встречу главного героя с девушкой. Хлопушка, мотор, начали… Петрицкий сидел в раскладном режиссёрском кресле, глубоко провалившись в нём, забросив ногу на ногу и подпирая голову рукой. Внезапно поднялся ветер, взвихрилась пыль. Петрицкий выпрямился, оживился. И тут оператор остановил съёмку. «Кто крикнул „Стоп“?» – пришёл в ярость Петрицкий. «Я», – ответил оператор. «Почему? Как вы посмели? Здесь только я имею права дать такую команду!» – «Но ведь пыль поднялась, это замусорит кадр». – «Что? Здесь только пыль и была хорошей! Вся сцена дрянь, скукотища, а ветер и пыль дали настроение! Как можно не увидеть этого? Как можно не почувствовать?» – «Но ведь плёнка плохая, пыль не получилась бы», – оправдывался оператор. «Всё получилось бы! Вы загубили кадр!» – не унимался Петрицкий. Он был по-настоящему зол…

После «Мосфильма» я работал фотографом в Московском Академическом Хореографическом Училище (МАХУ). Нескольких девушек и парней согласились принять участие в моих фильмах, в их числе был Кирилл Немоляев, вскоре после окончания училища порвавший с балетом и отдавшийся музыке. Мне нравятся люди такого склада. Посвятить себя тому, что нравится, – вот правильный выбор, даже если он сулит трудности и не обещает всемирной славы.

Работая в МАХУ, я предпринял попытку поступить на высшие режиссёрские курсы, в мастерскую Ролана Быкова. Не вдаваясь в подробности, скажу только одно: я сдал все экзамены успешно, мне позвонили из управления кадров «Мосфильма» и поздравили с поступлением. На следующий день я приехал в здание, где размещались высшие курсы, и не увидел себя в списке зачисленных. В секретариате что-то смущённо мямлили. Выйдя на улицу, я почувствовал, что земля уходит у меня из-под ног, жизнь кончилась, отчаянье душило. На «Мосфильме» мне объяснили, что Быков взял кого-то из «своих», что в этой связи был большой скандал, но делать нечего.

С трудом выбравшись из подавленного состояния, я продолжил делать мои «поглазейки».

Ещё через год мои фильмы увидел поэт Леонид Латынин, и они ему очень понравились. К этому времени я чувствовал, что моя нервная система вот-вот выгорит вместе с моей душой. Во время какой-то очередной нашей встречи с Латыниным он позвонил Маргарите Тереховой, которая успела побывать у нас дома, и рассказал о моей тупиковой ситуации. «Послушайте, Андрей, – сказала она, когда Латынин передал мне телефонную трубку, – сейчас во ВГИКе преподаёт Альгис Арлаускас, мы с ним играем в одном спектакле. Я дам вам его телефон и предупрежу, что вы будете звонить. Может, он окажет какое-то содействие».

Я обожал Маргариту Терехову (не как актрису, а как женщину). Она лучилась какой-то особой сексуальностью – игривой, манерной, капризной. Во время первой нашей встречи у неё сильно болела голова, она выпила таблетку и прилегла в моей комнате. В тот день телевидение показывало фильм «Здравствуй, это я», она снималась там совсем юной девушкой. В фильме был эпизод, где она принимала душ. Терехова хотела пересмотреть ту сцену, но после концерта не успевала домой, поэтому мой приятель привёз её к нам. Я записал фильм на видео, и она осталась довольна. Терехова почему-то думала, что те кадры непременно вырезаны, но цензура не тронула их, и мне показалось, что Тереховой понравилось, что вся наша компания увидела её обнажённой. Впрочем, в моём понимании это вовсе не обнажении.

Итак, я дозвонился до Альгиса, и он предложил встретиться. Я показал ему фильм «Большой сон, большая жизнь», и он заинтересовался: «Давайте покажем это Марине Михайловне Бабак. Я у них считаюсь младшим преподавателем, а она и Кочетков – старшие мастера в нашей группе». Вскоре после этого я попал к Бабак, показал ей «Пересилие». Она с воодушевлением заговорила: «Андрей, весной у нас будет дополнительный набор. Вы должны сдать экзамены, и мы возьмём вас сразу на второй курс».

Экзамены прошли как во сне: казалось, что кто-то шутит надо мной, потому что я вообще не прилагал никаких усилий, я просто говорил и писал то, что думаю. Меня зачислили и сразу отправили в Германию на Лейпцигский фестиваль документальных фильмов и на стажировку в бабельсбергскую киношколу… За год учёбы во ВГИКе я посмотрел столько фильмов, сколько не смотрел за все прежние годы жизни. Это оказалось важнее всего. И ещё я научился монтажу (нам досталась лучшая из всех мастеров монтажа – Наташа Тапкова).

Сдав летнюю сессию на «отлично», я вместе со всеми пришёл в сентябре за стипендией, но мне ничего не дали. В бухгалтерии я выяснил, что меня нет в списке. В деканате мне открыли секрет: «У вас хвосты». – «Какие хвосты? Я всё сдал прекрасно». – «У вас долги за первый курс»… Вот так! За первый курс! А я и думать про первый курс не помышлял, меня ведь зачислили сразу на второй, для меня первый курс просто не существовал, его в помине не было на моём горизонте. За весь второй курс мне никто словом не обмолвился, что я обязан сдать предметы за первый курс. Я был отличник и одновременно был злостный должник.

Я бросился выяснять – что, кому, когда сдавать. Но эти хвосты, если уж честно, меня мало интересовали, потому что я приступал к съёмкам фильма «Двери». С запуском фильма возникло много трудностей, и первейшая из них – сценарий. Мне не утверждали его. В моей былой вольной жизни я был сам себе хозяин, а тут, оказывается, сценарий должен был соответствовать определённым параметрам. Так, например, у меня были прописаны сцены с актёрами, а в документальном фильме, как мне объяснили в дирекции, смета не предусматривала актёров. «Это не актёры, а мои друзья», – объяснял я директору. «А вдруг они потом потребуют денег за съёмку?» – возражала она. И всё в таком духе.

Понемногу меня начало мутить от бюрократии. Какие уж тут экзаменационные хвосты за первый курс! До наступления зимней сессии мне успели зачесть некоторые дисциплины, которые я изучал в МГИМО, но кое-что осталось «висеть на мне». Я не успевал делать всё сразу – сдавать экзамены и зачёты по текущим предметам, снимать фильм и учить то, что все постигали на первом курсе. Фильм «Двери» имел успех. На экзамене присутствовал кто-то из Союза кинематографистов и меня попросили поскорее напечатать хорошую копию, чтобы отправить фильм на фестиваль. Но той же весной меня поставили перед фактом: отчислен за неуспеваемость.

Я серьёзно разозлился, почти взбесился, но мне, по большому счёту, было уже безразлично. Я считал себя гением, которому просто «перекрывали кислород». Я хотел работать, снимать кино, а не возиться в песочнице. Меня ждали на фестивале, а мою голову засоряли мысли о том, как сбросить дурацкие экзаменационные хвосты! Ясно, что фестиваль был для меня первостепенной задачей, я готовил «Двери» к показу, торопился, тормошил всех, сам размечал футажи для монтажа негатива, сам бегал с документами из кабинета в кабинет, но бюрократия тормозила на каждом шагу. Это сводило меня с ума.

Летом в стране случилось страшное – танки на улицах, чрезвычайное положение, комендантский час. ГКЧП. Страна кубарем неслась под откос.

Осенью у меня отнялись ноги. Самое смешное, что никто из мастеров не обратил внимания на то, что меня нет в институте. Когда я дозвонился до Марины Михайловны Бабак, она только и сказала: «Выздоравливай». Я объяснял ей, что надо проследить, печатается ли новая копия «Дверей», что фильм ждут на фестивале и т. п. Всё оказалось бесполезно, судьба моего фильма не интересовала никого из моих мастеров. Я готов был плакать от досады. Понятно, что мне было не до экзаменов.

Когда я понемногу начал ходить, судьба свела меня с Александром Радовым Я дал ему кассету с моими «поглазейками», и на следующий день он пригласил меня работать режиссёром в студию «Nota Bene» на телеканале «Россия». Так я официально стал режиссёром. Правда, ходил я ещё очень плохо, ноги переставлял с трудом, но упустить выпавший мне счастливый случай не мог.

В 1998 году ушёл с телевидения и стал зарабатывать на жизнь как наёмный оператор, режиссёр, сценарист. Иногда я брался за собственные темы, делал документальные фильмы, но ни один из них не был показан на официальных кинофестивалях.

Таков мой режиссёрский путь.

***

ВГИК не стал вехой в моей жизни. Я не завязал там дружеских отношений, не влился в творческие коллективы, не повстречал учителей, которых хотелось бы слушать и за которыми хотелось бы идти. Зато ВГИК показал мне, как много вокруг беспричинной самовлюблённости и самолюбования, как много зависти и коварства, как много равнодушия и незаинтересованности.

ВГИК возник и исчез без следа, словно его и не было.

Обиднее всего, что там не нашлось для меня учителей. Я отдавал себе отчёт в том, что второго Тарковского никогда не будет и бесполезно ждать встречи с ним, а другой фигуры такой же величины в кино не существовало (даже с учётом того, что последние две картины Андрея Тарковского я считаю свидетельством его творческой смерти). Мне нужен был Тарковский, все остальные великие кинорежиссёры, сколько бы интересных фильмов они ни сделали, были для меня бесполезны. Лекции Тарковского по кинорежиссёре дали мне в сто раз больше, чем все прослушанные в институте лекции и все прочитанные книги по кинорежиссуре вместе взятые… Нет, мне не повезло с преподавателями, мне не повезло с творческой мастерской.

Учителя должны правильно преподать профессиональные навыки, а мои мастера (во ВГИКе преподавателей принято называть мастерами, отсюда и мастерская, а не класс) не доносили никаких знаний, они любили поболтать о том-сём, о кино и не кино, делились иногда случаями из жизни. Но они, к сожалению, не преподавали. Они не предложили мне ни одного куска той пищи, в которой я нуждался.

Наталья Бондарчук написала в своей книге: «Учитель! Какое великое, всеобъемлющее понятие. Учитель – тот, кто подаст тебе наилучший совет, тот, кто поведёт к знанию, тот, кто явится примером, кого почитаешь и сердечно любишь. Великий закон, связующий малое с большим, большое с великим, и так – к бесконечности».

Профессиональные навыки нам давали лишь на занятиях по монтажу и технике речи. Об этих педагогах я могу сказать только хорошее, особенно о Наташе Тапковой, учившей нас искусству монтажа. Наташа в прямом смысле слова занималась искусством. Быть может, это не было духовное искусство, скорее она учила архитектуре киноискусства. Но без понимания того, что такое изысканность вышивания фильма монтажными склейками, невозможно понять, на чём выстраивается изобразительный ряд. Наташа открыла мне глаза на физиологию кино. Через неё я впервые понял, что настоящий режиссёр должен задумываться о монтаже уже на стадии подготовки к съёмкам. До этого я видел в раскадровке только последовательность сцен, но не догадывался о том, каким образом кадры будут сцепляться один с другим, не видел их позвонки и межпозвоночные диски. Фактически мои фильмы были бесхребетны, они были сгустком крови, массой оголённых нервов, грудой мыслей и ворохом картинок. Всё это было вполне съедобно для непрофессионалов, но если говорить о мастерстве и сравнивать, например, с танцем, то я не танцевал, а передвигался на четвереньках. Таким я вижу себя в те годы. Я нуждался в учителе, хотел найти наставника, который, как в боевых искусствах, показал бы мне правильные базовые стойки и обучил бы правильным движениям, не овладев которыми, бессмысленно выходить на татами. Я должен был научиться основам, а всего остального мне хватало с избытком.