Еще в те давние времена — теперь они казались просто золотым веком, — когда мы дружно жили над «Ампиром», мы любили повторять: эпоха торопит нас!
Ну, если тогда эпоха вежливо нас торопила, то теперь она просос нас погоняла.
Дело об убийстве в гостинице «Шато» было классическим делом уже уходящего периода: белогвардейцы, убийство сообщника, агенты «оттуда»... Но в нем были и элементы нового: враг стремился «осесть», всосаться в нашу систему, использовать все лазейки нэпа. Особенность этого периода и заключалась в том, что нэп иссякал, что экономический поединок решился не в его пользу.
Мы с Шумиловым не только вели уголовные дела, но искали в них характерные для времени конфликты. В докладных записках в губком и Верхсуд Шумилов доказывал на делах последних дней, что частный капитал уже не может «честно» соревноваться с нами, что он вынужден искать лазейки и находить их на путях преступных: добывать себе место под солнцем мошенничеством, взятками, подкупом советских хозяйственников с целью затормозить развитие того или другого производства в государственной промышленности. Все это вместе, в системе, закон называл «экономической контрреволюцией».
Долгие часы мы посвятили изучению загадочных дел, в которых можно было усмотреть следы «шайки доктора Ляховицера».
С некоторых пор главной нашей задачей было обнаружить следы таинственного сообщества, приносившего огромный вред народному хозяйству. Ляховицер был главой шайки фальшивомонетчиков. Выпуская в большом количестве советские червонцы, так хорошо сделанные, что они почти свободно обращались на рынке, банда Ляховицера, естественно, покушалась на полновесность советского рубля.
Это было серьезное дело, запутанное и разветвленное.
Впервые о банде стало известно из показаний одного из подручных Ляховицера, арестованного совсем по другому делу. Желая облегчить свою участь, человек открыл неизвестную до той поры страницу истории преступного мира.
Ляховицер, старик 70 лет, по прозвищу «доктор», по профессии гравер, имел еще в дореволюционные времена «специальность»: чеканку фальшивых денег. За это он в конце концов угодил в Сибирь. В годы революции Ляховицеру удалось вместе с политическими осужденными вернуться в Россию. На юге России он подобрал сообщников, разыскал уцелевших старых друзей, нашел новых — граверов, типографов, станочников, художников. Дело поставил на широкую ногу. Червонцы размножались машинным способом, строго по образцу.
Человек не мог назвать сообщников «доктора», потому что не знал никого по фамилиям. Он мог лишь описать наружность людей, дать их «словесный портрет».
Эти показания впервые и очень поверхностно коснулись тайны производства фальшивых денег.
Из архивов мы почерпнули сведения о профессиональном фальшивомонетчике, носившем много разных имен. Одним из них было: «доктор Ляховицер». Была и его фотография: представительный, тогда еще не очень старый брюнет в пенсне; были, конечно, и оттиски его пальцев. Но все это не давало ключа к решению задачи: «мастерская «доктора» беспрерывно меняла место своей «работы». То это был разрушенный с виду дом на окраине, в который тайно пробирались подручные «доктора». То подвал, снятый под сапожную мастерскую, где, действительно, день-деньской трудились, тачая сапоги, дюжие парни. То открывалась паштетная в самой людной части города, бойко шла торговля пирожками и пончиками, а хозяин, престарелый нэпман, слыл в финансовых органах самым добросовестным налогоплательщиком.
Но стоило ему поймать чей-то испытующий взгляд, заметить какую-то подозрительную фигуру, так или иначе ощутить какое-то нежелательное отношение к себе, и в одно прекрасное утро оказывался заколоченным подвал, где не покладая рук трудились лихие сапожники. На двери популярной паштетной обнаруживалась записка: «Закрыто ввиду отсутствия продуктов».
И кто его знает, где еще и под каким прикрытием возникает предприятие неуловимого «доктора»?
Что могло нас навести на след старого, опытного, не раз уходившего от правосудия рецидивиста?
То в одном месте, то в другом попадались фальшивые червонцы. Путь их проследить не удавалось.
Вряд ли «доктор» орудовал в нашем городе. Ведь очень редко фальшивые деньги сбывались там же, где их делали.
Один случай в большом промтоварном магазине на площади Карла Либкнехта дал некоторый толчок делу.
Была суббота, и притом 20-е число, день получки. Вереница покупателей казалась нескончаемой. В окошечко протянулась женская рука в желтой кожаной перчатке с чеком и деньгами. Кассирша привычно посмотрела бумажку на свет, что-то показалось ей подозрительным, она даже не поняла сразу что: как-то не так выглядели водяные знаки...
— Простите, — сказала она покупательнице, — не наберу вам сдачи, у меня только что сняли кассу. Может быть, вы подождете?
— Подожду, — сказала спокойно покупательница. Это была хорошо одетая молодая девушка с нотной папкой в руках.
Она действительно осталась ждать неподалеку от кассы.
Продолжая работу, кассирша очень хорошо рассмотрела ее. Она увидела также в очереди у кассы хорошо известного ей комсомольца. Кассирша шепнула ему, чтобы он сходил за милицией.
Девушку с фальшивой ассигнацией задержали и доставили к нам. Мы ее допросили. Жанна Перегуд, так ее звали, показала, что получила деньги только сегодня от матери своего ученика, которому дает уроки музыки. Ничто не давало основания заподозрить девушку во лжи.
Ей возвратили фальшивую бумажку, записав номер купюры, и попросили вернуть деньги матери ее ученика, сказав, что в кассе магазина деньги не взяли, признав их фальшивыми. Мы предупредили Жанну, чтобы она никому не говорила об ее задержании и допросе.
Теперь надо было проследить путь фальшивой банкноты.
Мы встретились с Жанной на следующий день. Она казала, что банкноту отдала и что Софья Яковлевна Пгржелеская, мать ее ученика, была очень раздосадована и сказала, что сейчас же вернет деньги меховщику, от которого она их получила якобы за проданную горжетку. Меховщик держал лавку в том же доме, где жили Пгржельские.
Да, действительно, был там меховщик, но никакой горжетки у Софьи Яковлевны он не покупал и, следовательно, денег ей не платил. Софья Яковлевна получила их другим путем. А то, что она солгала, заставляло предполагать, что она одна из агентов шайки фальшивомонетчиков. Естественно, что участники шайки никогда сами не сбывают свою «продукцию», а имеют «своих людей», реализующих ее.
Мы стали интересоваться Софьей Яковлевной. Она оказалась вдовой крупного торговца фруктами. Не имела определенных занятий. Немного шила. Немного помогала по хозяйству знакомым дамам. По нашим сведениям, жила очень скромно. Одевалась почти нищенски. И тратилась только на сына — мальчика пятнадцати лет.
Куда Софья Яковлевна денет фальшивую купюру?
Она никуда ее не дела. Она оставила ее у себя. И это было главной уликой против нее. Фальшивомонетчик или человек, связанный с ним, всегда настороже. Обнаруженную фальшивку он никогда не пустит в оборот. Софья Яковлевна действовала как опытный «мастер».
Злополучная банкнота не вышла из рук Софьи Яковлевны. Вернее всего, она была уничтожена.
Дело «об обнаружении фальшивых денег» кассиршей магазина было заморожено. Пока... Пока Софья Яковлевна не попытается реализовать другую ассигнацию такого же происхождения.
Но в конце концов появление одной фальшивой купюры могло быть делом случая.
Другой факт был более показателен. В период нэпа в городе открылось казино. Это был игорный дом, где играли в рулетку. До знаменитого Монте-Карло ему было далеко, но все же в казино проматывали довольно крупные деньги «нувориши»: успевшие разбогатеть нэпманы и сохранившие кое-что «бывшие», по каким-либо причинам не убежавшие с белыми.
И вот в один из вечером крупье казино обнаружил сразу несколько фальшивых купюр. Через несколько дней — снова. И опять несколько.
Невозможно было установить, кто внес их в «банк», но стоило поинтересоваться посетителями казино.
...В большой, по моде, шляпе, в туфлях на высоких каблуках и меховой пелерине я выглядела вполне в духе посетительниц казино, хотя, как сокрушался Шумилов, была слишком тоща для молодой нэпманки. Зато Иона Петрович имел вид не меньше, чем заграничного журналиста или дипломата, в костюме кофейного цвета в полоску и желтых туфлях «шимми».
Туалеты, взятые нами напрокат из кладовой «вещественных доказательств» по делам краж из комиссионных магазинов, были «на уровне»!
Мы словно окунулись в мир прошлого. Казалось, не было ни революции, ни национализации промышленности, ни ликвидации частного капитала. Кругом шла речь о барышах, о купле-продаже: «Даю вагон сахарина», «Беру швейные машины оптом», «Ищу компаньона в дело», «Вложу деньги в производство гуталина»...
Здесь молниеносно заключались сделки за столиками, где подавали настоящее шампанское в серебряных ведерках, накрытых белоснежной скатеркой. В перерывах между играми юркие личности ссужали крупные суммы под залог и под неслыханные проценты. Кипела шумная жизнь не то биржи, не то ярмарки.
В этой сутолоке была некая неподвижная точка, вокруг которой, казалось, и кружится вся карусель.
Под пыльной искусственной пальмой, за уставленным блюдами столом сидело трое: пожилой человек с рыжеватыми баками, одетый «под комиссара», весь в черной коже — от тужурки до ярко начищенных сапог, и юноша, похожий на него, как второе, улучшенное и дополненное издание похоже на первое. Третьей за столом была... Софья Яковлевна Пгржельская. Теперь было видно, что она еще не так стара и когда-то была красива. Но в каком великолепии, в мехах и драгоценностях сидела она во главе компании!
Эти трое не играли, ничего не покупали и не предлагали. В водовороте, бушевавшем вокруг, они вздымались незыблемой и загадочной скалой.
Вдруг заиграла музыка, нервная, синкопическая. Это был модный танец, почему-то называвшийся «Казбек».
Вульгарная мелодия благодаря какой-то странной оркестровке стала неузнаваемой. При первых же взвизгах скрипок все завсегдатаи ресторана казино поднялись пустились в пляс.
Танец состоял в том, что пара, сомкнувшись щека к щеке, крадущимися шагами, в такт музыке проходила зал во всю длину, быстро поворачивалась и уже вприпрыжку возвращалась на место. Нехитрые па перебивались резкими телодвижениями, напоминавшими корчи эпилептика. Синкопы усиливали впечатление нервности, почти ужаса, обуявшего танцоров.
Что-то судорожное было в этом веселье. Как марионетки на шнурках, дергались танцующие, смех казался притворным, драгоценности — поддельными. Это был пир временщиков нэпа... Во всеобщем движении трое за столом возвышались неподвижные и притягательные.
Танец кончился. На эстраду вскочила женщина. Тонкая, в черном в обтяжку платье, извивающаяся, вся как бич, она махнула красным газовым платком. Оркестрик заиграл старинный романс: «Пара гнедых». На этот мотив женщина затянула сильным голосом:
В жизни борьба с кровожадным насильем —
Вот мой девиз, вот задача моя!
Больше простора моим красным крыльям,
С классом рабочим я в доску своя!..
Мы растерянно оглянулись вокруг. Нет, окружающие принимали все всерьез. Кто-то одобрительно захлопал, за соседним столиком тощий юноша, захлебываясь, уверял:
— В духе времени! Прелестно! Свежо! Как это всем нам нужно!
Певица, неистово махая красным газом, выводила:
Я и супруг мой Василий Петрович —
Пара бойцов, пара бойцов!..
С нас было довольно. Мы поискали глазами официанта, чтобы расплатиться. Но в это время новое лицо появилось за столиком Софьи Яковлевны и ее спутников. Мы не рассмотрели лица подошедшей к ним женщины, она сразу села спиной к нам, была видна лишь ее стройная шея, затылок с пышным узлом волос и серый мех, лежащий на покатых плечах.
Что-то знакомое было в ее движениях. И мы раздумали уходить.
Очередной тур «Казбека» кончился. Танцующие стали хлопать в ладоши, требуя повторения. Оркестр с воодушевлением начал снова. Саксофонист с рупором в руках выступил вперед на маленькой эстраде. Он бросил в зал дурацкий припев:
Гулимджан бедный,
Отчего ты бледный?
Оттого я бледный,
Оттого что бедный...
Мы не смотрели на танцующих, с новой силой бросившихся в трясучие синкопы. Все наше внимание привлекали те, за столиком Пгржельской. Молодой человек встал, одернул пиджак и поклонился. Женщина опустила серый мех на спинку стула и поднялась. Они вступили в круг танцующих. Теперь спокойное, задумчивое лицо женщины было все на виду. И мы с великим конфузом узнали... Жанну Перегуд.
Она не заметила нас, и мы поспешили ретироваться.
На следующее утро Софья Яковлевна выглядела, как обычно: малоимущей вдовой, скромно, почти бедно одетой и целиком погруженной в заботы о сыне.
Мотя Бойко добыл исчерпывающие сведения об ее спутниках. Отец и сын Лямины приехали из Одессы. Оба они комиссионеры по ходкому товару — фруктам. Одесса всегда снабжала наш город ранними фруктами. Странным могло показаться только одно: багаж Ляминых вовсе не состоял из решетчатых ящиков, в которых среди стружек покоились розовощекие персики или хрупкие виноградные кисти. Нет, Лямины приехали с двумя небольшими чемоданами. Мотя успел побывать в их номере в гостинице «Монбижу», пока хозяева отлучались. Чемоданы стояли открытыми, ничего, кроме носильных вещей, в них не было. Может быть уже не было?
Лямины уехали. Фальшивые деньги в городе не появлялись. Софья Яковлевна была погружена в повседневные заботы, как Золушка после бала. Жанна занималась музыкой с ее сыном.
Было только одно, одна маленькая зацепочка, один крошечный выступ, на который в наших поисках можно было поставить ногу, но уж никак на нем не укрепиться... Лямины встретились с одним из старых граверов, работавшим по найму в частной мастерской. И вскоре после этой встречи гравер выехал на жительство в Одессу... Ну и что? Может быть, он и без Ляминых выехал бы? Может быть. Но могло быть и так: Лямины подбирали кадры для «доктора».
Почему возникла такая мысль? Только потому, что Ляминых видели в обществе женщины, которая расплатилась фальшивыми деньгами с учительницей музыки?
Появление Жанны в этой компании, в казино содержало в себе тоже что-то недосказанное.
Мы пошли на риск. Мы снова вызвали Жанну. Вызвали осторожно. Просто я подождала ее на улице и пригласила к нам. Мы были поражены происшедшей в ней переменой. Та Жанна была искренна, спокойна и доброжелательна. Эта — чем-то напугана, замкнута и не расположена к объяснениям.
Шумилов огорошил ее вопросом: аккуратно ли расплачивается с ней Пгржельская? О, да, конечно! Жанна в прошлый раз говорила, что получает деньги каждое 20-е число. Значит, вчера она получила деньги? Да, то есть нет... Вчера не получала... Почему? У Пгржельской не было денег, она просила подождать.
— И долго придется вам ждать?
— Месяца два... тихо ответила Жанна. Видимо, этот ответ вырвался неожиданно для нее самой. Она делала отчаянный жест и заплакала.
Шумилов дал ей выплакаться, отвернулся, закурил. А я приготовилась писать протокол.
— Проводите свидетельницу в дамскую комнату, пусть она умоется...— сказал мне Шумилов.
Я поняла, что слово «свидетельница», произнесенное с нажимом, должно было успокоить Жанну: пока что не обвиняемая... С другой стороны, была опасность, что напуганная Жанна даст деру... И я подождала, пока девушка умылась и привела в порядок свою растрепавшуюся прическу.
Жанна заговорила:
— Я познакомилась с Софьей Яковлевной Пгржельской совершенно случайно. Уверяю вас... Я не знала о ней ничего. Ничего плохого. Я очень нуждалась, ведь у меня никого нет. И я не получаю стипендии, у нас в Музыкальном стипендия — это, знаете, очень трудно. Только самым, самым... Я никогда не была «самой»... Вообще, мне не везло. — Жанна опустила голову, слезы снова набежали на ее глаза... Но она справилась с ними и продолжала: — Год назад я повесила около своего дома несколько объявлений. О том, что даю уроки музыки. Никто на них не откликнулся. Никто, кроме Софьи Яковлевны. Она написала мне открытку, пригласила меня и так тепло меня приняла... Она сказала, что я буду своим человеком в их семье. И сама назначила плату за уроки с Мишей. Плату очень высокую. Меня удивило, что деньги она всегда мне давала так: за один прошедший месяц и за один вперед. Конечно, мне это было удобно, и всегда получалась приличная сумма.
И я ровно ничего, ну ничего не подозревала. Верьте мне. Когда меня задержали тогда у кассы, мне и в голову ничего не пришло. Потом, как вы велели, я вернула деньги Софье Яковлевне и сказала, что кассирша признала их фальшивыми. Софья Яковлевна придирчиво меня расспрашивала, как все было, не задерживали ли меня, не обратил ли кто-нибудь на меня внимание.
Я сказала, что нет, что, кроме кассирши, никто ничего об этом случае не знает.
Вот тогда Софья Яковлевна и сказала про горжетку. Я поверила ей. Но случилось так, что я эту меховую вещь увидела у нее в шкафу. И попросту воскликнула: «А вы сказали, что продали ее!» Софья Яковлевна изменилась в лице. Она тотчас меня обняла, села со мной на кровать и сказала, что давно хочет со мной поговорить откровенно. Ведь я ей как родная!
Дело в том, что ей представилась возможность хорошо заработать. На чем? На комиссии. Знаю ли я, что такое комиссия? Да, я слышала, что привозят, например, откуда-то сахарин и здесь местные люди его продают и получают за это какой-то процент. Какой же товар перепродает Софья Яковлевна? Я никогда ничего такого у нее не видела. И тогда она мне сказала: товар этот — деньги. Червонцы.
Для чего она мне это рассказала? Я должна помочь ей. Самой ей трудно сбывать червонцы, которые ей привозят из другого города. Я буду работать «от нее» и получать за это... ну, большие, очень большие деньги. Я сразу сказала, что ни за что не соглашусь. Ни за что! Она засмеялась и сказала: «Поздно, девочка! Ведь ты уже год как работаешь на меня. Я всегда платила тебе ‹нашими» деньгами».
Я заплакала. Она ласково утешала меня: «Дурочка, ты же сама видишь! Ты только один раз попалась — и что же?.. Именно тебя никто никогда не заподозрит». — «Нет, я не могу», — настаивала я. «Как хочешь. Но мой компаньон будет очень недоволен. А он человек серьезный. Учти, что ты целый год работаешь на нас... Это не шутка».
Она запугала меня. Она просто запугала меня. И я огласилась... Меня познакомили с отцом и сыном Лямиными. Я должна была теперь сама «реализовать товар», а Софья Яковлевна, как она сказала, «отойдет в сторону», потому что она уже устала и временно «выйдет из игры»...
Лямины договорились со мной, что через месяц привезут «товар»... Я встречалась с ними каждый день в разных местах: в ресторанах, в казино, на бегах. Но у них ничего такого не было... Они сказали, что через месяц.
Жанна замолчала и потом сказала твердо:
— Все равно я не стала бы, лучше покончить с собой. Я на что-то надеялась. Но я страшно боялась, что за мной уже следят. Не знаю, почему, но я запомнила ту кассиршу, знаете, которая задержала меня с этими деньгами. И я подумала так: подойду к ней. Ведь она единственный человек, который видел у меня злосчастные деньги. Если она меня не узнает, значит, все в порядке.
— Но ведь мы тоже знали... — мягко напомнил Шумилов.
— Конечно. Но, знаете, я подумала, что вы поверили мне.
— Вы не ошиблись.
Жанна с горячностью продолжала:
— Так ведь я действительно сказала тогда вам правду. Ну вот, я пошла опять в тот магазин и стала в очередь к той кассирше. Она меня узнала, взяла у меня деньги и даже не посмотрела их на свет. И так участливо спросила:
— Девушка, вы, надеюсь, не имели неприятностей?
Я чуть не разрыдалась. И вот тогда я решила броситься в реку, если меня будут вынуждать.
Жанна замолкла надолго.
— Когда же должны приехать Лямины? — спросил Шумилов.
— В конце этого месяца. Может быть, приедет один только Борис. Сын.
— Вы сообщите нам о его приезде. Только не ходите сюда. Моя помощница встретится с вами на улице.
И Шумилов отпустил девушку.
— Драпанет, — не выдержала я.
— Плохо людей понимаете, — отрезал мой начальник.
И вот теперь мы ждали. Мы занимались множеством других дел, но среди них я всегда помнила растерянную, запутавшуюся Жанну, для которой развязка этого дела значила очень много, много больше, чем для нас. Для нас это было одно из дел, которые мы вели. Для нее — вопрос всей ее жизни.
Если бы она не встретилась с нами, что было бы с ней? Она осталась бы в мире Ляминых. И так как мир этот был обречен, то, погибая, он увлек бы и Жанну. Мы указали ей выход.
И так почти в каждом деле: вокруг кучки преступников существовала некая орбита, по ней двигались люди, которые легко могли соскользнуть вниз, могли быть втянутыми в преступление. Но могли и сойти с орбиты, вырваться к настоящей жизни и стать нашими товарищами.
Это вносило сложность в нашу работу. Не могло быть рецептов на все случаи. И надо было в каждом искать свое решение.
За основной задачей — разыскать виновника, доказать его виновность, вставал ряд других, касавшихся других людей: определить их место в деле, может быть, помочь им, дать им возможность помогать нам...
Я думала о Жанне, об этой моей ровеснице, и мне казалось, что я уже очень долго живу на свете. Эта наша работа как-то старила. Да, точно: она прибавляла лет. Когда-то мы жили, словно шли каким-то совершенно прямым коридором, в конце которого сиял ослепительный свет будущего. Теперь мы стремились на этот свет через лабиринт, где мерзкие твари, порождения тьмы хватали нас за ноги, а свет был далек, а болото противно чавкало под ногами...
Мы видели изнанку нашей действительности и понимали, что это только изнанка. Но с этим приходило и чувство сложности нашего движения, чувство вечной мобилизованности, ответственности.
И путь в будущее уже не казался мне ни прямым, ни легким.
Мы редко говорили обо всем этом с Шумиловым. То, то он называл «философией нашей работы», открывалось мне в каких-то деталях, в брошенных походя репликах.
Наша коммуна над «Ампиром» распадалась на глазах: Микола учился в технологическом, много занимался, часто ночевал в институте у товарищей. Котька пропадал неизвестно где. Чаще всего мы встречались в лучах медного чайника с Федей. Но и это были короткие и невеселые встречи.
Мне не с кем было поговорить по душам.
Существовала еще одна преграда, выросшая между мною и товарищами: почти все, что меня сейчас занимало, не подлежало оглашению. Я могла поговорить обо всем только с Володей Гурко.
Володя уже давно жил в общежитии. Оно было, по существу, военной казармой, и у входа стоял красноармеец с винтовкой. Молодой, вежливый командир, сидевший за столиком у телефона, сказал мне, что товарищ Гурко «в данный момент находится на дежурстве в ОДТО ОГПУ».
— А я не могу туда пройти? — слегка оробев, спросила я, поняв, что Володя теперь — персона, хотя одно предположение, что я по каким-то причинам не могу его увидеть, когда хочу, больно поразило меня.
— Это можно устроить, — снисходительно сказал командир и спросил, как моя фамилия. Он покрутил ручку настенного телефона и прокричал в трубку несколько слогов: «Де-то!», «Юж-уз!» и еще что-то.
— Ответ дежурного! — в конце концов потребовал он и после паузы уже другим, игривым голосом, сказал: Владимир? К тебе пришла товарищ женского пола. Фамилие: Смолокурова... Да-да. Направляю к тебе. Пока!
Это словечко «пока» вместо «до свидания» недавно только вошло в обиход, но уже прочно укоренилось и вытеснило даже широко распространенное «определенно», употребляемое в смысле «да».
Вышло так, что кто-то зачем-то меня направлял к Володе, а не я сама, по влечению сердца, пришла его повидать. Что поделаешь!
На Южном у «ДЕТО» стояла толпа. Мужчины и женщины с мешками и баулами чего-то требовали, ругались, потрясали кулаками. Другие, наоборот, в тупой покорности сидели на своих пожитках, устремив тусклые взоры на красноармейца в ядовито зеленых обмотках, преграждавшего дорогу в казенного вида дверь под вывеской: «ОДТО ОГПУ». Я испугалась, что мне придется пробираться через эту густую и безусловно вшивую толпу мешочников, но обладатель зеленых обмоток заметил меня и грозным окриком расчистил мне путь.
— Приказано пропустить, — сказал он, когда я нерешительно приблизилась.
Посреди большой, полупустой комнаты стоял письменный стол, довольно обшарпанный. За столом сидел Володя. Я его не видела, потому что его заслонял от меня большой и толстый, — такие толстые среди нас еще не попадались, — военный, стоявший руки по швам, чуть наклонившись к столу.
Я услышала знакомый Володин голос с какими-то новыми, начальственными интонациями:
— Об жратве поменьше думать надо. Революцию мешочники обгладывают, а вы в «Каменном столбе» прохлаждаетесь.
Второразрядный ресторан «Каменный столб» находился как раз на вокзальной площади, и я подумала, что толстяку это очень удобно.
— Так в вокзальном ресторане же нам запрещено, мы тут сутками... — взмолился толстяк, — есть где-то надо...
Володя бросил непонятные слова:
— На подходе 144-й-бис. Оцепите три последних вагона. Данные есть. Идите. Выполняйте! Одна нога тут, другая там.
— Будет сделано.
Толстяк повернулся кругом, и в это время влетел молоденький парень в штатском.
— Товарищ начальник! Двух сявок споймали. Умыли чемодан у якогось штымпа заграничного, во гады! — радостно закричал молоденький.
— Навэрх, навэрх, до Максименка! — сказал Володя, и тут он увидел меня. — Навэрх, до Максименка! — механически повторил он с широкой, такой знакомой мне и так не соответствующей этим словам и обстановке улыбкой.
И потом все время, пока мы сидели и все говорили и говорили, забыв об окружающем, то и дело забегали комнату полумальчики в военном, Володя называл их «линейными агентами», и пожилые усатые железнодорожники. Все они очень категорично требовали чего-то от Володи. А он только устало повторял свое:
— Навэрх, навэрх, до Максименка!
Так что я уже подумала, что это пароль, но оказалось — просто Максименко, начальник ОДТО, и он помещается на втором этаже.
Мы говорили каждый о своем, но так получалось, что с разных концов мы приходили к одному и тому же: жизнь наша страшно изменилась.
— Подумай, Володька, ведь есть же люди, которые, как мы когда-то, живут среди самого светлого, что есть в нашей жизни: строят заводы и наводят мосты и учат детей любить революцию и партию. И они даже не знаот, не догадываются, сколько вокруг всякой нечисти...
— Да чего, к чертям собачьим, где-то искать далеко, Лелька! Вот же у меня под боком такие же молодые, как я, так они же все — инженеры, техники, — да боже ж ты мой! — машинисты, смазчики, путейцы, тяговики! Они же новый, советский транспорт создают, творят и видят плоды своих трудов. А я? Диверсии, спекуляция, воровство... Самая изнанка жизни, самая погань. А я ведь с пятнадцати лет уже помощником машиниста в Купянск ездил. И не только уголь лопатил, а на левом крыле стоял. Поезд водил... — сокрушался Володя.
Но в его глазах, в его тоне я слышала: «Да-да, мы чернорабочие революции, мы вывозим все нечистоты переходной эпохи. И никто не назовет наших имен, и не поставят нам памятник. Но именно мы обеспечиваем строительство и промышленности, и транспорта, и всего, всего, что нужно для социализма. И в этом наша доблесть и гордость».
И я думала это самое, но говорила о том, что мы «навоз истории», ее муравьи, разрыхляющие землю для того, чтобы зерно, упавшее в нее, дало росток.
И говоря все эти «высокие слова», мы отлично понимали друг друга.
— Слушай, Лелька, а что в «Ампире»?.. И ты все еще спишь на гладильной доске?
— Ну что ты! Я теперь на ней даже не помещаюсь...
— А клопы?
— Вывели.
В один прекрасный день Федя сказал: «По-моему, при строительстве социализма стыдно жить с клопами». А Котька, конечно, стал кричать, что у нас свобода и каждый живет, с кем хочет, и это вошь — враг социализма, а про клопов ничего не сказано. Ну, в общем, клопов нет. Да и кусать им теперь некого. Микола ведь от нас ушел...
— Как? Куда?
— К Эльзе — шансонетке.
— Что? — Володя махнул рукой кому-то, заглянувшему в дверь, и снова обратился ко мне: — Да рассказывай же! Ну! — Он расспрашивал так вкусно и даже открывал рот в интересных местах, что я вошла в раж. Ведь Володька не был у нас целую вечность.
— Гришку-химика выслали, — сообщила я.
— Да ну?!
— Погорел на Пречбазе с кокаином. Под видом сахарина торговал. В Нарым на пять лет. И мама его с ним поехала.
Володька захохотал на все ОДТО:
— Воображаю: мадам в Нарыме!
— В их комнату вселили эстрадную певицу, бывшую шансонетку Эльзу. То есть она Лиза, но зовется Эльзой.
— Лелька, а что это — «шансонетка»? Это, просто сказать, б...? — спросил Володька простодушно.
— В этом духе, но только с танцами и песенками, — пояснила я не совсем уверенно, — знаешь, такими, ну: «Нахал, оставьте, я иду домой!» А он за мной!» — и все такое. Поскольку шантаны прикрыли, она теперь в Госэстраде и называется «каскадная певица».
— А из себя она ничего? — азартно спросил Володя, изобразив пальцами в воздухе абрис женской фигуры. — Все на месте?
— На месте, — подтвердила я. — До того на месте, что Котька с Миколой из-за нее чуть не передрались. И кончилось тем, что Котьку выставили, а Микола перебрался к ней.
— Смотри, какой! Кто б подумал? А Гната видишь?
— Володька, что я тебе расскажу! Послал меня Шумилов в Военный трибунал по нашим делам. Иду по коридору... Ковер, знаешь, такой, стены масляной краской... Иду, таблички на дверях читаю и вдруг: «Старший военный следователь Г. Хвильовий». Представляешь?
— И ты не зашла?
— Конечно, зашла. Знаешь, он мне обрадовался. Как-то он изменился. Не поймешь даже, в чем. И голос стал какой-то жирный. «Хочешь, Лелька, — говорит, — я тебя в два счета переведу к нам?» — «Зачем это?» — спрашиваю. «Ну все-таки большие масштабы, большие перспективы. А я тебе ведь обязан. Это ты меня тогда на лестнице нашла, помнишь?» А я, знаешь, Володька, сразу вспомнила почему-то, как он хныкал, что мы объедаем Котьку. «Нет, — говорю, — мне своих масштабов хватает». Он меня проводил по лестнице до самого низу и на прощанье опять повторил, что мне обязан, и если мне что-нибудь будет нужно, то стоит ему только слово сказать... И все такое.
— Скажи, пожалуйста! А мы все думали: он — Ломоносов, — сказал Володька.
— Нет, не Ломоносов. Он, Володька, скорее всего... — я задумалась, — Фуше!
— Фуше? Это который при всех правительствах начальником полиции?
— Да! Именно! — разгорячилась я. — По-моему, Володька, ему все равно, что у нас: революция или реакция. Он, как это...
— Карьерист?
— Нет, еще хуже... Приспособленец — вот кто!
Это было новое слово, недавно вошедшее в обиход.
— Может, он из кулаков, Гнат? — спросил Володя и с профессиональной интонацией заметил: — Мы же его не проверяли, кто он есть.
— Нет, он из бедняков. Это точно, — успокоила я его.
И мы опять заговорили о том, что нас касалось ближе всего: о том, что мировая революция, по всем видимостям, задержалась, но это ничего, потому что мы все равно строим социализм, — что же нам дожидаться ее, что ли? Так пока мы будем у моря погоды ждать, нас задавят! Что смычка с крестьянством — вот это дело! Смотришь, и мужик потянется к социализму, надо нам только не драть перед ним нос!
И тут я рассказала Володе про Котьку. Котька не согласен ни с чем.
— Как ни с чем? Со смычкой не согласен?
— Ни в какую, — подтвердила я. — Кричит, что мужик — это темень и реакция и у него лично никакой смычки с ним не может быть... И насчет мировой революции Котька тоже так смотрит, что если ее нет, то и нас нет...
— Как это «нас нет»?
— Ну, значит, у нас нет никакого социализма...
— Лелька, так он же троцкист! — сказал Володька убежденно.
— Не может быть, — возразила я. — Все-таки Котька — наш товарищ.
Мы бы еще долго сидели так, очень довольные друг другом, если бы не раздался страшный стук в потолок. Стук был такой, что мне показалось: потолок сейчас обрушится.
— Максименко! — сказал Володя, и тут мы, наконец, услышали, как на стенке надрывается телефон.
Володя снял трубку и успел только сказать:
— Я, Гурко...
После этого он очень долго молчал, и шея его все больше краснела. В конце концов он сказал только одно слово:
— Есть.
И я поняла, что он уже далеко от меня.
— Ты приходи, Лелька. Или знаешь что? Пойдем с тобой как-нибудь в ресторан. Хоть в «Каменный столб».
— Ты ж за него вон как гоняешь!
— Ну это во время службы. Мы с тобой вечером... А?
— Хорошо.
Мы расцеловались, и я вышла на платформу, по-прежнему забитую народом. На душе у меня было легко от того, что Володька существовал на свете, и мы с ним думали одинаково о главных вещах.
Но день этот еще не кончился. Когда я проходила мимо «Каменного столба», кто-то хриплым, как мне показалось, незнакомым голосом окрикнул меня:
— Лелька! Пимпа курносая! Ты ли это?
Крик был такой отчаянный, что на меня обернулись прохожие.
На открытой террасе «Каменного столба» стоял Валерка и размахивал руками, как ветряная мельница.
— Сюда ходи, сюда! — он втащил меня на террасу — Водку пьешь?
— Или! — храбро воскликнула я.
Валерка налил мне полный стакан, потом, подумав, переставил его себе и позвал официанта.
— Ма-аленькую рюмочку! — велел он и показал минцем, какую именно маленькую.
Валерка был не очень пьян, но сильно расстроен. И не похож сам на себя. Непонятно было, с чего он сидит в ресторане, можно сказать, среди бела дня и дует водку в полном одиночестве.
— Что у тебя, все в порядке? — спросила я, внезанпно охваченная недобрым предчувствием.
— Лелька! Меня исключили из партии, — страшным шепотом произнес Валерка.
Я обмерла. Исключение из партии — это ведь политическая смерть! Я неясно себе представляла, что такое именно «политическая» смерть. Мне показалось, что против меня сидит настоящий мертвец.
— За что, Валерка? Ты же с восемнадцатого года...
— За преферанс, — ответил Валерка загробным голосом и выпил мой стакан.
— Ты играл в преферанс? — ужаснулась я.
В преферанс играли только представители чуждых классов. Самое меньшее — акцизные чиновники. Это было ужасное, чуждое, размагничивающее занятие. Я давно это знала, с детства. При царе в преферанс постоянно играли владельцы нашего завода и их приспешники.
Валерка, таким образом, стал как бы прихвостнем буржуазии.
— Играл, — сказал он с глубоким раскаянием в голосе, — с директором Эпштейном.
— А как же твоя жена? — сразу вспомнила я.
— Она, конечно, моментально ушла от меня. Она — женотделка.
«Вот оно! Я бы не ушла. Я бы до ЦКК добралась», — подумала я и спросила:
— А цекака?
— Написал. Пока не известно. — Валерка устало закрыл глаза.
— Уходи, Лелька, — сказал он неожиданно, — ко мне тут одна баба должна притопать.
Только этого не хватало!
— Ты окончательно разложился, Валерка, — сказала я и ушла.
Но этот день был нескончаем. Еще у дверей «Ампира» я услышала шум. В нашей квартире ругались. Последнее время это случалось часто и особенно меня не беспокоило. Дверь стояла открытой настежь, и до меня донесся визгливый Котькин голос. Странно, что раньше я не замечала, какой у него неприятный голос!
— Вы же — термидорианцы, типичные термидорианцы! — визжал Котька. — Гробовщики революции! Строите социализм? Где? В одном уезде? Ха-ха! В Богодухове? В Пирятине? В Кобеляках?
— Трепло мелкобуржуазное! Авантюрист! Провокатор! — Федька гремел по нарастающей. — Геть видсиля! — закончил он вдруг.
Мимо меня пролетели связки книг и Котькины кожаные брюки. Следом выскочил бомбой сам Котька и, дико посмотрев на меня, словно не узнав, ринулся вниз по лестнице, волоча за собой чемодан. Я вошла. Федя стоял посреди комнаты, закрыв лицо руками. За столом сидел мой дядя, немножко бледный, и барабанил пальцами по столу. Некоторое время мы все молчали.
— Что же это? — спросила я.
— Политическая борьба, — ответил дядя.
— Но мы ведь единомышленники. Зачем же так? — Я чуть не плакала.
— Поставь чайник, Лелька, — сказал дядя.
Потом мы втроем пили чай и долго говорили.
Дядя ушел от нас поздно и на прощанье поцеловал меня: он уезжал надолго. В Германию. Работать в нашем полпредстве.
Лямины приехали, и Жанна исправно сообщала нам о каждом их шаге. Увы! Все эти шаги были абсолютно невинны: посещение ресторанов, казино, танцы, попойки...
Правда, Жанна доставила нам крупную сумму фальшивых червонцев, привезенных Лямиными, но мы были так же далеки от раскрытия центра фальшивомонетчиков, как и раньше.
В Одессе никаких интересных связей Ляминых обнаружить не удалось. Одесский уголовный розыск считал, что в Одессе существует лишь перевалочная база, а делают деньги где-то в другом месте. Кто содержит эту базу? — Над этим в Одессе бились уже давно.
Лямины не собирались откровенничать с Жанной. Безусловно, многое знала Софья Яковлевна, но та умела держать язык за зубами.
Выяснение дела шло чрезвычайно медленно еще потому, что и фальшивомонетчики не торопились. Жанне, например, разрешалось «реализовать» привезенные Лямиными деньги лишь через месяц после их отъезда, чтобы появление фальшивых червонцев в городе никак не связывалось с ними.
Время шло. Лямины снова уехали в Одессу. Оттуда они никуда не выезжали, никакими делами, кроме торговли фруктами, не занимались.
Но через два месяца младший Лямин снова появился в нашем городе. На этот раз один. В самом деле, какая надобность была в поездке его отца?
И у нас возник план...
Мы арестовали Лямина-младшего. Арестовали с фальшивыми червонцами.
На допросе он держался с достоинством, сказал, что деньги эти получил за проданные им фрукты, от кого именно, не помнит: оптовых покупателей было много.
Мы и не ждали от него ничего другого: наша задача заключалась в том, чтобы вывести Лямина-младшего из игры и ввести в нее Жанну. Для этого мы постарались, чтобы Софья Яковлевна узнала об аресте. И тогда было решено, как мы и предполагали, что Жанна выедет в Одессу предупредить старшего Лямина.
Тем же поездом в Одессу выехали мы с Шумиловым.
Вечером мы сидели в вагон-ресторане. Прямо передо мной в зеркальной двери отражался весь вагон. Народу было немного. За крайним столиком сидела красивая дама. Она была из тех холеных, тщательно ухоженных женщин, которые встречались только среди нэпманок, потому что «бывшие» уже состарились в ожидании возвращения старого режима и выглядеть так блистательно не могли.
Я разглядела и полное лицо, и кожу, слишком розовую, чтобы быть натуральной, фигуру, слишком стройную, чтобы не вызвать подозрения насчет корсета, и обдуманный туалет из модного шелка «шан-жан».
Потом я перевела взгляд на ее спутника и увидела, что и он таращится на меня в зеркало.
Валерка! В штатском костюме и, что было необыкновенно, — с галстуком. Он без церемоний, не говоря ни слова, поднялся, не обращая внимания на удивленный взгляд своей спутницы, и подошел к нам.
— На хвылыночку! — попросил он меня самым сладким голосом.
Нет, я ни в коем случае не хотела говорить с ним при Шумилове и вышла на площадку. Мы как раз проезжали по мосту, и тут стоял ужасный грохот.
Валерка кричал мне в самое ухо:
— Это что за фрайер с тобой? Муж?
— Начальник! — кричала я. — А с тобой?
Мы проехали мост, и ответ прозвучал комически громко:
— А! Это моя жена...
— Из Обояни? — ехидно спросила я.
— Почему из Обояни? — рассеянно спросил Валерий и, вспомнив, захохотал: — Нет, это другая.
— На нэпманке женился! — упрекнула я.
— Почему нэпманка? Она артистка. Певица.
— Каскадная? — с пониманием дела спросила я. — «Нахал, оставьте, я иду домой!» А он за мной»?
— А вот как раз наоборот: «В храм я вошла смиренно богу принесть молитву»... Это из Риголетто. Понятно? — победно объявил Валерка. — Слушай, Лелька, ведь я на заводе у ваших сколько раз был. И, знаешь, тебя вспоминал. Как мы у камина с тобой сидели в кабинете индивидуальных занятий...
— Нашел, что вспоминать! — сказала я снисходительно. — А в партии тебя восстановили?
— Товарищ, вы газет не читаете. Я же только что назначен заместителем управляющего Главсахара, — сказал Валерка.
Мы помолчали, как бы привыкая к новому положению вещей.
— Между прочим, мой начальник — он заместитель губернского прокурора, — соврала я.
— Хай ему грец! — равнодушно заметил Валерка.
— Ну пока! — сказала я.
— Пока! — рассеянно ответил Валерка.
Когда я вернулась к столу, Шумилов ни о чем меня не спросил, а я сама ему сказала:
— Это друг моего отца. Он заместитель управляющего Главсахара.
— Ну? — сказал Шумилов и добавил: — Пусть ему будет хуже!
Стоял август. Над теплыми камнями Одессы плыло неприкрытое оранжевое солнце. В конце каждой улицы синело море. В гавани картинно застыли суда, казалось, сошедшие со страниц романов Джозефа Конрада. Уличные продавцы выкликали свой товар музыкальной скороговоркой, как в оперетте: «Ах, вот сочный, спелый грюш!», «А вот рас-кошный слив!»
Дюк Ришелье смотрел со своего пьедестала недоуменным взглядом: Одесса, город контрабандистов, международных шпионов, негоциантов и бездельников, уходила в прошлое под грустные мотивы нэповских романсов: «А у меня больная мама, она умрет, когда растает снег»...
Каждый вечер мы прогуливались по набережной, бродили в нарядной, по-южному говорливой толпе, молчали. Потом к нам подходила Жанна, нарядная, оживленная, настороженная.
В какой-нибудь кофейне, где в общем шуме можно было спокойно вести тихий разговор, мы слушали ее сбивчивый нервный шепот.
Арест Лямина-младшего не особенно огорчил его отца. «Поди докажи, что он не случайно получил эти деньги от покупателей!» — резонно заключил Лямин-папа.
И ни с кем Жанну не свел, и ничего нового ей не открыл.
Но заботу Жанны он оценил в полной мере.
— Придется вам, детка, взять на себя кое-какие хлопоты, — сказал он ей. — Если через месяц сына не выпустят, я поручу вам одно дельце.
Сына, конечно, не выпустили. И ровно через месяц Жанне позвонили по телефону из Одессы. Лямин-старший предлагал ей немедленно выехать в маленький городок Тарынь, где ее встретят на вокзале, узнают по описанию и по условному знаку: у нее должна быть в руках нотная папка с красными шнурками.
И снова тем же поездом выехали и мы. Жанну встретила на вокзале пожилая, хорошо одетая дама. Мы проводили взглядом обеих женщин, не спеша прошествовавших в боковую улицу, и подумали, что наконец, кажется, дело сдвинулось с мертвой точки.
Вечером на условленное место Жанна не пришла. Контрольное свидание было у нас назначено на следующий день уже в другом месте, в маленькой кондитерской на перекрестке двух бойких улиц. Но Жанна не появилась и здесь. Старуха ее не выпускала, это было ясно. Вероятно, она хотела сама и проводить ее в обратный путь.
Мы выехали на вокзал к поезду и сразу же увидели Жанну со старухой. В руках у Жанны был ее чемоданчик. Старуха несла другой. Это нас обнадеживало!
Усаживая Жанну в купе, дама передала ей и свой чемоданчик. Последовало трогательное прощание, поцелуи, просьба не забывать...
Не дождавшись отхода поезда, дама еще раз прощально махнула рукой стоявшей у окна Жанне и — была такова.
Поезд тронулся. Мы встретились в вагон-ресторане, в котором кормили пшенным супом с воблой и пшенной же кашей с маслом, напоминавшим машинное.
— Ничего похожего на стол мадам Горской, — сказала Жанна.
Мы не очень внимательно слушали ее рассказ о богатом доме Серафимы Ивановны Горской и об ее дочерях, уверенных, что их мать занимается торговлей фруктами. Нам не терпелось узнать, что происходило в самом логове...
Нет, никакое это не логово! И ровным счетом ничего там не происходило. У Серафимы Ивановны лежал приготовленный для Жанны чемоданчик. «Очередная партия товара», — как сказала мадам Горская.
А деньги? Фальшивые деньги были тут как тут. В чемоданчике. В пакетах из плотной бумаги, прошитой суровыми нитками.
Странная командировка выпала нам с Шумиловым: мы съездили за «партией» вопросительных знаков, если пользоваться словарем мадам Горской.
Пока мы ездили, Мотя раскрыл еще одно «кошмарное преступление». На этот раз совместно со служебной собакой Неро.
Дело называлось: «О похищении 386 рублей 12 копеек из кассы продуктового магазина № 39».
Непонятно, каким способом Моте удалось заручиться содействием пожилого, солидного сотрудника уголовного розыска Иванова, но факт оставался фактом: Иванов прибыл по вызову Моти в магазин № 39 вместе со
служебной собакой Неро.
Об остальном достаточно красочно рассказывал составленный Мотей «Акт».
«Акт применения собаки-ищейки Неро, — писал Мотя. — Я, секретарь нарследа один, совместно с проводником служебной собаки Неро Ивановым, прибыл в магазин пищевых продуктов № 39, где, согласно заявлению кассирши Лидии Смирновой, было похищено из кассы 386 рублей 12 копеек. По прибытии в магазин собаки ищейки Неро кассирша заявила: «Не надо искать 386 рублей 12 копеек. Не надо применять служебную собаку Неро. Потому что деньги взяла я»...
Шумилов взялся за голову.
— Послушайте, Мотя, — сказал он после большой паузы, — я думаю, Мотя, что вам лучше всего более тесно связать свою судьбу со служебным Неро.
— А что? Я люблю собачек, — пробормотал Мотя, не зная, к чему клонится разговор.
— Я думаю, что вам надо работать там, где меньше писанины и больше оперативности, а? В уголовном розыске, например.
Гамма чувств пробежала по Мотиному лицу: обида, недоумение, надежда... Присущая ему жизнерадостность все же победила.
— Я буду там на месте, Иона Петрович, — сказал Мотя.
Его откомандировали в уголовный розыск на должность младшего оперативного уполномоченного.
Ему выдали наган, кожаную куртку и свисток на цепочке.
— Пусть мне будет хуже! — сказал Мотя.
А мы пока остались без секретаря.
С кем связана Горская? Этого уголовный розыск на месте установить не смог.
— Лямина придется освободить, — сказал Шумилов.
— Что?! Заведомого фальшивомонетчика?
— Кем он изобличен? — холодно спросил Шумилов.
— Как кем? Как кем? Жанной! — воскликнула я.
— Нет. Жанна всякий раз получала фальшивые червонцы от Софьи Яковлевны.
— Но Жанна знает, что Софье Яковлевне привозил их Лямин.
— Это называется «косвенным доказательством», и этого мало для суда.
— Значит, прав был Лямин-старший: мы выпустим сына и преступники останутся безнаказанными?
— Да, если мы не добудем новых доказательств. Прямых, а не косвенных.
Я задумалась. Нет, я ни за что не хотела мириться с таким положением.
— Прямым доказательством могло бы быть признание Лямина-сына... — осторожно начала я.
— Нет, — отрезал мой шеф, — признание, ничем не подкрепленное, ничего не стоит в глазах суда. На процессе обвиняемый откажется от своих показаний. И все. Лучше прекратить дело в стадии следствия, чем выходить на суд без улик.
Первый раз я в душе осудила Шумилова. Все было плохо. Мы ничего не добились, введя в игру Жанну. Нам решительно не везло.
Прошло два дня. Шумилов не возвращался к делу о фальшивомонетчиках. Утром третьего дня он велел мне выписать из камеры вещественных доказательств первую, вторую и третью партии фальшивых червонцев.
Взяв образцы из всех трех, Шумилов принялся изучать их под сильной лупой. Потом он подозвал меня:
— Видите?
Да, я видела абсолютно схожие бумажные деньги, отличающиеся от настоящих чем-то неуловимым в строении водяных знаков.
— Не то, — сказал Шумилов, — они все имеют одни и те же дефекты.
— Какие?
— Присмотритесь: обрыв хвостика в букве «е» и пятнышко над буквой «о».
Да, действительно, это было...
— Ну и что?
— А то, — с торжеством заявил мой начальник, — что они все сделаны в одном месте!
— Допустим. Но ведь мы все равно не знаем, в каком.
— Легче найти одно место, чем два или несколько!
Нет, я решительно осуждала Шумилова. Все это было каким-то крохоборчеством, какой-то бесплодной игрой ума.
— Но почему вы решили, что именно в Тарыни делают фальшивые деньги? А не в Одессе, скажем?
— В Одессе появлялись в обращении фальшивые деньги, а в Тарыни — нет.
«Убийственная логика»! — про себя иронизировала я и сказала, потеряв терпение:
— С таким же успехом можно предположить наличие шайки фальшивомонетчиков в любом городе, где не появляются фальшивые деньги.
Шумилов не обиделся, а вполне серьезно ответил:
— В ваших рассуждениях есть логический провал: Тарынь имеет нечто, заставляющее искать именно тут.
— Что же это?
— Мадам Горскую с пакетами из плотной бумаги.
Шумилов вытащил из ящика стола один из знакомых уже мне пакетов и подал мне лупу.
— Что вы видите? — спросил он с торжеством.
— Какую-то стертую, еле заметную надпись: «12 гроссов»...
— Вы когда-нибудь слышали, чтобы деньги считали на гроссы?
— Н-нет...
— Значит?
— Значит, использовались пакеты от чего-то другого ...
— Что считается на гроссы! Браво! Пишите письмо в Тарынь. Пусть немедленно сообщат, какие фабрики у них имеются. Может быть, карандашные?
Вскоре мы получили ответ. В Тарыни была только одна фабрика, могущая нас заинтересовать: пуговичная.
Она принадлежала молодому энергичному дельцу Варскому. Рабочих на фабрике было немного, и все они были близкими или дальними родственниками хозяина.
Его жена ведала учетом готовой продукции и, как говорили, парализованный тесть его, старик, коротал вечера, в уме подсчитывая прибыли и убытки.
Таким образом, дела «фирмы» не выходили из семейного круга.
Кто же на фабрике был из посторонних людей? Или их вовсе не было? Были. Три пожарника. На пост пожарника не могли быть устроены родственники хозяина фабрики, потому что пожарники набирались районной пожарной охраной.
Три пожарника бездельничали при фабрике и целыми днями лузгали семечки на крыльце. Ночами они спали беспробудным сном в коридоре под огнетушителем.
Шумилов прочитал это место с видимым удовольствием и велел мне вызвать Мотю Бойко.
Через день один из трех пожарников пуговичной фабрики «заболел». На его место тотчас явился новый, молодой паренек с туповатым видом. Такой вид умел напускать на себя Мотя Бойко.
В этот вечер Иона Петрович был необычно оживлен. Вспоминал свои студенческие годы, смешил меня рассказами о том, как полицейские пытались «переквалифицироваться» в «советских сыщиков».
Потом Иона Петрович сказал:
— Дайте сегодняшнюю почту...
Я положила перед ним только что полученную корреспонденцию, и Шумилов извлек из нее увесистый пакет со штемпелем Тарыни.
Он с жадностью читал каракули Моти Бойко, щедро усеявшие три стандартных бумажных листа с обеих сторон. Морщины на лице Шумилова разгладились, глаза довольно сощурились. Но я ждала другого. Я ждала смеха. Без смеха читать Мотины донесения было невозможно.
Но Шумилов не был расположен смеяться, хотя было чему.
В своей обычной манере Мотя Бойко сообщал:
«Доношу, шо интересный ваш товар низвиткиля не привозиться, а заготовляеться на месте заодно с пуговицами. Пуговицы штампують вверху, а в подвале — происходить интересующий вас процесс. Про то известно всем на фабрике, только не пожарным. Пожарные нос в это дело не суют, а спят круглосуточно в сарае. Своими глазами видел, как интересный вам товар складали в стопки, пихали в коробки с под пуговиц и опечатывали сургучом, все равно как секретную почту»...
Дальше давались колоритные характеристики людей, причастных к «интересному производству».
«Они все скрозь тут родичи: братья да сватья. Егоровых одних — пять штук: папаша и четыре сына. Папа — тертый калач, разменял десятку в лагерях, старший сын, по прозванию Дима Цаца, подорвал когти с Киевской тюрьмы. А младший, Сеня Звонок, так тот имеет другую специальность: поездной мойщик — чемоданы тырит. А который сторож в будке — так то ихний дедушка, стародавний фармазон. А голова всему делу — парализованный старик Варский, сиднем сидит в кресле и только командует. Имя — неизвестно. Зовут: «Шеф». Видел его раз, как принимали меня на работу, с виду — старый дед, вывеска — потрепанная, только глазищами водит. Руками-ногами не шевелить. А в кресле возить его здоровая тетка, вроде прислуги, зовут Лизавета Ивановна. Живут во флигеле при фабрике. В доме богато, и полно посуды, как при старом режиме»...
Операция была назначена на следующий день после нашего приезда в Тарынь. Мотя Бойко нарисовал план усадьбы фабрики, и Шумилов с начальником уголовного розыска наметили расстановку людей. Это были оперативные сотрудники, не раз участвовавшие в боевых операциях и готовые ко всему. Предполагалось, что фальшивомонетчики будут отстреливаться.
По расстановке сил я, Мотя Бойко и два инспектора розыска должны были войти в квартиру «шефа», арестовать его и доставить машиной в уголовный розыск. Одновременно будут арестованы и другие участники банды.
Операция была назначена на тот момент, когда вся банда будет занята в подвале, то есть мы должны были их «поймать с поличным», как это называлось на юридическом языке.
Глубокой ночью усадьба пуговичной фабрики была окружена двумя десятками вооруженных людей. Сторожа сняли без выстрела, «втихую», связали и оставили на месте. Мы ждали сигнала, чтобы подняться по лестнице на второй этаж флигеля в обиталище «шефа». Дежуривший в эту ночь на фабрике Мотя должен был подать сигнал вспышкой электрического фонарика в окне.
Мы увидели этот сигнал и двинулись. Мотя присоединился к нам. До нас долетали отдельные звуки, резкие, отрывистые. Это взламывали двери подвала, запертые изнутри.
Мы постучали в дверь квартиры на втором этаже. Молчание. Постучали громче. Женский встревоженный голос спросил:
— Кто там?
— Это я, Лизавета Ивановна, пожарник, — ответил Мотя.— Мне к шефу. Дело серьезное.
— Чего ночью в дом ломишься? Не пожар же! — проворчала женщина.
— Еще хуже пожара, Лизавета Ивановна! — прошептал Мотя в замочную скважину.
Загремели крюки, и дверь приоткрылась. Мы ворвались в квартиру. Остолбеневшая от ужаса, Лизавета прижалась к стене, и Мотя тотчас втолкнул ее в кухню и запер там. Он повел нас по коридору, ориентируясь, как в своей собственной квартире.
Дверь спальни «шефа» была закрыта.
— Здесь французский замок, — сказал Мотя и достал отмычку.
Язычок замка тихо щелкнул, словно лязгнул зубами спросонья человек.
Мы вошли. Мотя повернул выключатель.
На кровати сидел седой старик с благородным лицом патриция. Широко раскрытыми белесыми глазами он смотрел на нас.
— В чем дело? — спросил он довольно спокойно. — Вы, видно, ошиблись адресом.
— Нет, господин Ляховицер. Не ошиблись, — так же спокойно ответил Шумилов. — Вы сможете одеться без помощи?
— Нет. Я парализован.
— Помогите ему! — сказал Шумилов.
И тогда Мотя выдвинулся вперед. Лицо Ляховицера мгновенно изменилось, как будто именно сейчас он понял, что все кончено, как будто весь печальный итог его жизни воплотился в этом шустром пареньке, мнимом пожарнике, которого он, старый волк, не сумел разгадать.
Молниеносным движением старик откуда-то из-под себя выхватил пистолет.
— Это ты... навел! — Одновременно с этими словами прозвучал выстрел...
Шумилов повалил стол и загородил собой Мотю.
Я подбежала к Шумилову. Пуля прошила ему плечо, он опустился в кресло, теряя сознание.
Мои спутники бросились к старику, кто-то выбил кольт у него из рук. Он сопротивлялся, бешено работая руками и ногами...
Всю последующую неделю мы сидели в камере круглыми сутками. Под тяжестью улик, как это называлось, сознались все арестованные, «заговорил» Лямин... Из Одессы доставили Лямина-отца. На мою долю выпало допрашивать «дам»: Горскую и Пгржельскую. Софья Яковлевна оказалась старинной подругой «доктора» и одной из основательниц «фирмы».
Пестрой лентой разматывалось дело, множество человеческих судеб открывалось нам, и не все были равны в этой полной живых душ сети: рядом с хищниками трепыхалась мелюзга, запутанная и запуганная, подобно Жанне.
Но было в этом деле нечто, больно ранившее меня. Среди людей, которые облегчили деятельность шайки «доктора», был член партии, Тарыньский, фининспектор, молодой человек, чуть постарше меня... Он раньше нас разгадал, чем занимается пуговичная фабрика. И он мог бы помешать... Мог бы. Но он ежемесячно получал от «доктора» сумму, превышающую его зарплату в десять раз, и получал ее настоящими деньгами.
Я не могла понять, как это могло случиться. Он был в партии, он сидел на собраниях, он говорил высокие слова, которые говорили мы все, он был, как все. И отличался от всех так страшно!
Я ни с кем не говорила об этом: Шумилова не было. Мотя не понял бы меня.
Но как-то мне удалось пообедать с Володей в «Каменном столбе», и он, еще не дослушав меня до конца, сказал:
— То же и у нас! Понимаешь, Лелька, когда-то мы думали, что высокие слова — это уже все! А на самом деле даже они — даже они! — могут быть только маской...
— Но ведь это ужасно! — сказала я.
— Да, — подтвердил Володя,— если это не пресечь... Если допустить это расхождение слова и дела. Если не стать стеной против этого.
Мы говорили путано, но понимали друг друга.
Я работала как черт. Сам губернский прокурор руководил следствием. Но мне казалось, что дело ведется не так, что все было бы иначе, будь на месте Шумилов.
Поздно ночью приходил Мотя, и мы горячо обсуждали вопрос: что будет с Ионой Петровичем? Рана его оказалась не такой серьезной, но уж очень он был истощен. А в больницах наших не было ни хорошего питания, ни нужных лекарств.
В эти дни в губсуде и появился снова маленький старичок в котелке и буржуйском пальтишке.
Петр Петрович прошел, не скрываясь, по коридору, весь в черном, торжественный и скорбный, как на «приличных» похоронах. Он остановился у двери с надписью «Губернский прокурор», снял котелок и держа его в вытянутой руке на отлете, открыл дверь...
Мы не знали, что происходило за этой дверью, но могли себе представить, как тер свою лысину товарищ Самсонов. Да, здесь было отчего ее тереть!..
Старичок требовал «отдать ему сына». Чтобы сохранить жизнь Ионы Шумилова, достаточно было согласиться на это. В доме его отца нашли бы средства поставить его на ноги! Еще бы!
Коммунисты губсуда собрались, чтобы обсудить положение. И, говорят, судья Наливайко там бушевал вовсю и кричал, что случай исключительный и что надо разрешить Шумилову отправиться в отцовский дом... И что Самсонов грустно ответил на это, что «разрешить Шумилову можно, но заставить его нельзя».
Потом стало известно, что Шумилов сказал: «Ни за что. Никогда».
И больше об этом не говорилось.
Меня пускали к Ионе Петровичу в любое время. Обычно я приходила под вечер.
Больница была переполнена. Шумилова поместили в кабинете главврача. Он все еще был бледнее своей подушки, а острый нос его казался еще острее на осунувшемся лице.
Ему не разрешали много говорить. Да он и хотел главным образом слушать.
И каждый вечер я рассказывала ему, как идет дело. В субботний вечер я пришла в больницу позже, потому что к Шумилову поехал Самсонов и я не хотела им мешать.
Иона Петрович встретил меня как-то странно: долго разглядывал меня, словно искал и не находил во мне чего-то необходимого.
Потом он сказал:
— Конечно, народный следователь должен бы обладать более представительной наружностью....
Знакомые слова заставили меня съежиться от опасений: к чему бы это?
— В понедельник вас вызовет прокурор. Только, смотрите, не сдрейфьте, — сказал Шумилов и больше ничего не добавил.
Когда я выходила из больницы, дул сильный ветер и гнал вороха желтых листьев. Лето было позади. Наступала холодная осень. Это было ясно, и ничего нельзя было с этим поделать.
Я вспомнила, что прошел год моей работы у Шумилова.
И я зашла к шикарному нэповскому сапожнику Вильяму Шафиру и поскорее заказала высокие кожаные ботинки со шнуровкой спереди. Я так торопилась, потому что нэп был на исходе и Вильям Шафир был тоже на исходе.