Подзоровы в доме № 21 в первом подъезде занимали угловую квартиру. Она состояла из двух небольших комнаток и довольно просторной кухни, которую хозяева в будни использовали как столовую. Квартира была солнечной и веселой и по тем временам считалась шикарной. Три окна ее глядели на восток, два – на север, одно – на запад.

Спаленка, отданная Саньке в личное владение, глазела одним окном на север, другим на запад. На западе безумолчно плескалась озорная Воложка, гудели баркасы и тарахтели моторки, на севере пенились сады «частного сектора» и могуче гремел судоремонтный завод «Октябрь» — краса и гордость Заячьего острова.

Санька часами мог торчать у окна, жадно впитывая в себя запахи и шорохи реки или любуясь могучими корпусами заводских цехов.         

Удивительно напряженной жизнью жила Воложка и зимой и летом! Зимой ее извилистые берега давали приют караванам пароходов и барж, поставленным на мелкий ремонт. В излучине, возле купальни, новостройские мальчишки устраивали каток и с зари до зари сражались в хоккей. Летом по речке вверх и вниз сновали хлопотливые моторки и парусные лодки. В купальне плескались новостройские сорванцы всех возрастов и калибров.

…Санька с опаской посмотрел на окна — света не было, значит, мать уже спала, значит, быть грому и молнии. Отец раньше часа ночи домой не возвращается: уж такая у него беспокойная профессия: бороться с врагами советской власти. Особенно беспокойно стало после того, как власть в Германии захватили фашисты. А эти бандиты на все способны.

И если уж быть откровенным до конца, то Санька с Кимкой решили податься в прерии затем, чтобы сделаться вождями индейских племен и взбунтовать против фашистов весь мир. Мальчишек разве кто послушает? Никто. А вот вождей все народы поддержат.

Однако до встречи с индейцами далековато, а наказание за ночную прогулку — вот оно, и Меткая Рука зябко передернул плечами. Сейчас он был обыкновенным нашкодившим мальчишкой, старающимся увильнуть от неминуемого наказания хоть на минуту.

Санька прошел под окнами раз и два, осторожно кашлянул. В квартире никакого движения — спят. Тогда Меткая Рука достал из-под крыльца прутик, специально спрятанный для таких случаев, и осторожно постучал им в окно.

— Кто? — Голос у Марии Петровны сердитый и встревоженный.

— Я, мам,— ответил Санька бодренько.

— Сань?

— Ага.

Щелкнул выключатель, из окна хлынул ноток света. Сердце у паренька снова сжалось: сейчас мать подойдет к часам и…

— Без пяти двенадцать! — ужаснулась Мария Петровна.— Где это тебя носило? Бегом, паршивец, домой!

«Хорошо Кимке,— вздохнул Санька,— никто его не ругает. И что я за разнесчастный человек — шага шагнуть не смей! Нет, к индейцам, и не откладывая!»

— Чего застрял? — Мария Петровна подошла к окну, задернутому марлевой сеткой от комаров.

— Тише, мам, соседи услышат.

— Я тебе дам «тише»! — возмутилась Санькина родительница, но голос пригасила.— В собственной квартире шепотом разговаривать приходится!

«Слава богу, кажется, пронесло! — обрадовался Санька.— Теперь на другое переключится…»

Скрипнула обитая коричневым дерматином дверь, и Меткая Рука юркнул в кровать.

— А ноги?

— Что ноги? — невинно спросил сын.

— На чистейшую простыню с грязными ногами! И когда я только приучу вас к порядку!

Пришлось идти мыть ноги. Ну как тут не поворчать? И Санька дал выход своему негодованию:

— Вчера вечером мыл, даже с мочалкой! И опять двадцать пять!

— Мой, не переломишься! — рассмеялась Мария Петровна.— Где был-то?

— Да тут, на терраске. Сказки рассказывали… про Василису Премудрую и про Конька-Горбунка…

Уж что-что, а слабости своих родителей Санька знал назубок. И пользовался этим умело. Вот и сейчас о сказочках он сочинил для того, чтобы растопить в сердце матери остатки гнева. Мария Петровна — учительница русского языка и литературы — больше всего на свете любила устное народное творчество, или фольклор, как она его называла. В юности в специальном журнале была даже опубликована ее работа — «Героика рыбацких сказок», основанная на местных материалах. Мария Петровна этим несказанно гордилась. Она почему-то считала, что сын ее станет собирателем русских народных сказок и прославится на этом благородном поприще.

Иные планы были у отца. Тот видел в Саньке будущего командира Красной Армии и потому старался всячески закалять его.

Хитрющий Санька не противоречил ни отцу, ни матери. Больше того, в выгодный для себя момент он вдруг объявлял, что начинает всерьез заниматься фольклором или срочно записывается в спортивную секцию по стрельбе. Услышав о Коньке-Горбунке, Мария Петровна оттаяла.

— Кто же у вас главный рассказчик?

— Соколиный Глаз. То есть Кимка Урляев,— не задумываясь, отчеканил Санька.

— Не может быть! — Продолговатые глаза Марии Петровны стали круглыми от удивления,— Неужели этот сорванец способен на столь благородные порывы? Но… отрадно. Бывают, видно, в жизни чудеса, и Кимка — одно из них.— Поклонница фольклора настолько расчувствовалась, что позабыла даже пожелать сыну спокойной ночи. Но воспитанный мальчик сделал это сам.

— Спи! — голос у Марии Петровны дрогнул.

— Сплю! — пообещал Санька, натягивая на голову одеяло. Но одно дело пообещать, другое — выполнить. Сколько Меткая Рука ни внушал себе: «Спать! Спать! Думать только о сне!» — ничего не получалось. Только на прошлой неделе усыплял всех желающих на сеансе одновременного гипноза заезжий факир. Санька сам тогда чуть было не заснул прямо на глазах переполненного клубного зала. А сейчас… Сон бежит от него прочь. Все его мысли крутятся возле Степки Могилы, которому «человека прихлопнуть легче, чем комара раздавить». А вдруг он их выследил? Кимке и Сеньке что — на третий этаж Степка не заберется. А к Саньке на первый — запросто. Полоснет бритвой по марле и — тут как тут! А отца все нет…

Меткая Рука высунул из-под одеяла нос и вполглаза поглядел на окно — лезет! Так и есть — лезет!!! Мамочка родная, что делать? Завопить? Весь дом всполошишь, конфуза потом не оберешься, если тревога окажется ложной. Да и голос пропал… Тоненько зазвенели пружины матраца. Пальцы правой руки нащупали деревянную ручку, выгнутую лебединой шеей.

«Топорик!» — обрадовался Санька.

Отбросив одеяло, он полез под кровать. Глаза он зажмурил и потому сразу же стукнулся лбом о чугунную ножку кровати.

Теперь он вооружен, теперь он готов сразиться не только со Степкой Могилой и с его дружком Яшкой, но и с самим Чемоданом Чемодановичем!

Санька вылез из-под кровати, подошел к окну. Марля цела. Под окном — никого. Из-за облака выглянула луна. Санька погрозил ей топориком. Остро отточенное лезвие засияло, как буденовский клинок, тот самый, что хранится у отца в сундуке вместе с бумагой, в которой написано: «За храбрость».

На душе стало спокойно. Сразу потянуло ко сну. Сунув топорик под подушку, Санька, победно улыбаясь, смежил глаза, и мягкий вихрь подхватил его и понес над радужными от цветов полями и лесами. Все выше и выше. Дома стали игрушечными. Речки не толще мизинца. А где же их остров? Вот он. Только это не остров, а настоящий кит. А на нем… Кто это стоит на нем, уродливый, с тумбами-ногами, с гофрированными, как шланги камерона, руками и… с чемоданом вместо головы? Огромная пасть раскрыта. А в ней зубы, торчащие, как шилья.

«Это и есть Чемодан Чемоданович! — догадывается Санька.— Что этот урод задумал?»

А Чемодан Чемоданович размахивает кривыми ручищами, щелкает зубами.

«Так ведь и слопать недолго! — ежится Санька. Но тут он вспоминает, что вооружен топориком.— Ага,— радуется Меткая Рука,— сейчас мы с тобой сразимся!..»

Но чудовище не принимает боя. Чемодан Чемоданович тает, уменьшается в размерах прямо на глазах. Вот он превращается в маленького паучка, и ветер уносит его в реку.

Вихрь поднимает Саньку над землей. Внизу огромный белый город. Море. Причалы. Неужели это Одесса?

Меткая Рука опускается на пирс, возле которого на швартовых покачивается чайный клипер. Высокие белые паруса похожи на крылья чаек. Сейчас прозвучит команда, и океанский красавец двинется в далекий путь, к берегам Америки, где Саньку ждут не дождутся благородные индейцы.

— Эй, капитал! — доносится с корабля.— Проснись!

«Кому это они?» — Санька оглядывается по сторонам.

— Он не желает командовать нашим красавцем! — кричит боцман.

«Да это же Яшка,— узнает Санька,— Степкин дружок. Как он сюда попал? Бесенок, ухмыляется».

— Мальчишка мал, рано ему командовать кораблем,— кричит Яшка,— у нас есть свой капитан, Степка Могила!

— Даешь Степку Могилу! — ревет команда.

— Не выбирайте его, это бандит!

— А мы выберем!

Степка, зловеще усмехаясь, спрыгивает с борта корабля и надвигается на Саньку.

— Ты мертвый! Мертвый! — шипит он, вонзая Саньке в грудь кривой турецкий нож.

— Все равно я живой! Живой!! — орет что есть силы Санька и открывает глаза. Возле кровати стоит улыбающийся отец.

— Ну и спишь ты, как мертвый,— говорит он,— насилу добудился. Что так? Или поздно лег?

— Не-ет,— краснеет Санька.— Пап,— переводит он разговор на безопасную для себя тему,— а шпионов ловить трудно?

— Нелегко,— усмехается старший Подзоров, прищуривая голубые с грустинкой глаза.

— Тоже скажешь, «нелегко», а сам вон какой сильный и приемы специальные знаешь,— возражает Санька.— От тебя ни один бандит не уйдет!

— Да, уж если дело дойдет до схватки, не оплошаю,— соглашается Григорий Григорьевич.— Да только враги в открытый бой стараются не вступать…

— Пап, а ты пятак пальцами согнуть можешь? Я в одной книге читал, так в ней герой не только пятак, железную кочергу в узел завязывал!

— С кочергой я, пожалуй, не справлюсь, а с пятаком попробовать можно…

Григорий Григорьевич выгреб из кармана горсть мелочи. Среди серебра и бронзы тускло поблескивал медный стершийся пятак. Поместив его между средним и указательным пальцами, Подзоров-старший стал давить на середину большим. Пятак медленно, словно бы нехотя, стал прогибаться, сильнее, сильнее…

— Идет! Идет! — заплясал Санька.— Вот так мы — молодцы! Вот так мы — богатыри!

Согнув пятак вдвое, Григорий Григорьевич протянул монету сыну:

— На, береги. Когда-нибудь расскажешь своим детям, какой у них был дед…

— Вот здорово-то! — ликовал Санька, подбрасывая монету.— А что, если мне попробовать?

— Попробуй,— поощрил отец,— только сначала сходи на кухню.

— Зачем?

— Каши поешь…

— Я с тобой, как мужчина с мужчиной, а ты со мной, как с дитенком,— обиделся Санька.— А мне уж двенадцать!

— Возраст у тебя, прямо скажем, преклонный! Торопись делать геройские дела, а то опоздаешь.

— Опять смеешься! — Санька надул губы.

— На холодец,— Григорий Григорьевич щелкнул сына пальцем по губе,— к завтраку в самый раз, с горчинкой! Ну, ладно, ладно, мир?

Но Санька не хотел мириться:

— А пистолет подержать дашь?

— Дам, если умоешься за десять секунд.

— Да я за три! Считай! — И Санька со всех ног бросился к умывальнику.