С питанием день ото дня становилось все труднее. Хлеб стали выпекать пополам с соей и такой жидкий, что, стоило его посильнее сжать в кулаке, начинала капать жижа. Санька с горьким сожалением вспоминал те времена, когда Мария Петровна с утра и до вечера потчевала сынка деликатесами собственного производства.

— Эх,— вздыхал он,— сейчас бы блинков со сметанкой! Или пирога с мясом да с сагой!

Трудная жизнь старила людей до срока, даже мальчишек делала рассудительными стариками. И все-таки жизнестойкая юность брала свое. Вечерами, когда наступало время идти в клуб, боли, обиды и усталость забывались, заходил Кимка, и друзья, выпив за компанию с Марией Петровкой по чашечке морковного чаю, отправлялись в кино или на танцы.

Вот и сегодня — субботний вечер молодежи. Санька особенно тщательно причесывается, вытанцовывая перед настенным зеркалом. Одернув китель, провел по ботинкам бархоткой, посмотрел на ходики: «Без десяти восемь! И чего это Кимка не идет?!» Заглянул на кухню. Мать сидела над учебником литературы для девятого класса.

— Чайку?

— Не стоит… Кимка сейчас зайдет… задерживается…

— Уж не свидание ли? — улыбнулась лукаво Мария Петровна.

Санька покраснел.

— Угадала?.. Так кто же твоя Прекрасная дама? Блоковская Незнакомка?.. Стой! Догадываюсь!.. Опять «Настя, Настенька, Анастасия»?

— А вот и не угадала! — рассмеялся Санька.— Именно Незнакомка!

— О-о, из новеньких?! Так… так!.. Уж не черноглазая ли красавица из девятого «Б»?

— Кто тебе сказал?! — У Саньки даже брови изогнулись вопросительным знаком.

— «Сказал»? А разве кто-нибудь об этом знает, конечно, кроме тебя?

— Никто…

— Тогда сделай логический вывод…

— Сама догадалась…

— Правильно. Что же это за мать, которая не может предположить, кто ее единокровному может понравиться?

Саньке захотелось узнать, как Мария Петровна оценивает красавицу Ирину.

— Она тебе глянулась? — спросил он.

— Девица интересная. Хорошо учится. Разбирается в литературе, в музыке… Вот, пожалуй, и все, что мне о ней известно.

— А разве этого мало?

— И много, и… ничего.

— Как это?

— А так. Какой она человек, мы не знаем. Добра? Зла? Скрытна или, наоборот, само откровение?! — Мария Петровна вздохнула.— Угадывать не берусь, сам не маленький, разберешься. Будь только…— Она хотела сказать осмотрительным, но поняла, что это слово сыну ни о чем не скажет, а лишь растревожит его, может быть, даже обидно ранит.

— Что «только»? — рассмеялся Санька.— Не влюбляться с первого взгляда? Не буду!

— Вот и хорошо.

Появился Кимка. Он наскоро поздоровался с Марией Петровной, умоляюще показал Саньке на ходики: мол, опаздываем. На что Санька резонно ответил:

— Сам виноват. Пришел бы пораньше, не опоздали бы.

— Не мог.

— Почему?

— С Заинькой, то есть с Зоей проболтали…

— Так чего же ты торопишься? — удивился Санька.

Кимка потупился:

— Мы с ней договорились встретиться в клубе ровно в восемь.

— Тогда быть тебе сегодня битому!

— Уже опоздали?!

Санька утвердительно кивнул головой, едва удерживаясь от хохота. Вид у Кимки был уморительно-жалкий. Казалось, изобретатель «адской смеси» только что проглотил изделие собственных рук и ждет, что вот-вот взорвется…

— Не отчаивайся, Зойка придет на танцы не раньше, чем через час.

— Нет! — Кимка замотал головой.— Она не опоздает!

— Однако! — не удержался Санька.— Мы так уверены?!

— Лорд острить изволит?! — разозлился Кимка.— Это тебе не Настенька-распузастенька, которая…— он так выразительно махнул рукой, что его мысль стала ясна и без слов.

Теперь надулся Санька. Так до самого клуба и добрались без единого слова, упрямо наклонив лобастые головы, как молодые бычки, которые вот-вот начнут бодаться.

На площади, возле клуба моряков, крутился людской водоворот: прогуливались стайками девчата-подростки, поодаль от них фигуряли на все лады их однолетки, мальчишки. Они скакали, толкались, кукарекали по-петушиному, мяукали по-кошачьи, свистели по-боцмански.

Степенно, по двое, по трое, «плавали» Санькины сверстницы, ожидая, когда к ним подойдут их вздыхатели и ухажеры. Те же, у кого пока таковых не имелось, делали вид, что мужская половина человечества их вообще не интересует.

Из открытых окон фойе, где заводская и флотская молодежь под звуки духового оркестра весело и деликатно толкалась, доносились звуки популярного вальса «На сопках Маньчжурии». Особенно выделялась труба, на которой играл руководитель оркестра музыкант-самоучка Вася Лелин.

— Вот дает! — не удержался Кимка, выворачивая шею чуть ли не на триста шестьдесят градусов, но Зойки нигде не было.

— Да, у Василь Максимыча талант прирожденный! — согласился Санька, посматривая сначала влево, потом вправо… Ни Настеньки, ни Ирины еще не было.

— Здесь подождем или пойдем на танцы? — Кимка виновато посмотрел на друга.

— Как хочешь,— смягчился Санька.

Санькино великодушие вызвало ответное великодушие у Соколиного Глаза.

— Решай ты…

— Нет ты…

Молча посмотрели друг другу в глаза и безудержно расхохотались. Нахохотавшись, поспешили в танцевальный зал.

Заядлые танцоры уже старались вовсю: носились по залу как угорелые, кружили своих партнерш и через левое, и через правое плечо.

При входе в фойе Санька споткнулся.

— К встрече,— машинально обронил Кимка.

— Вот вам и бабка-угадка! Милая бабуся, скажите, пожалуйста, а когда закончится война?

Кимка пошевелил губами, словно что-то высчитывая, и так же спокойно ответил:

— Через три года…

— Почему же через три? — опешил Санька.

Кимка снисходительно усмехнулся, всем своим видом показывая, что вопрос Лорда, по крайней мере, наивен.

— Почему? — переспросил Кимка, продолжая изображать оракула.— Да потому, что не меньше двух лет нам нужно для того, чтобы подрасти, окрепнуть… Ну и годик, чтобы повоевать… Орденок-другой заработать… А там — пусть она и кончается!

— Мудрец!.. Ничего не скажешь! Не голова, а парламент… правда, без председателя!..

Осторожно лавируя между танцующими, пробрались в дальний угол зала, встали возле приступок, ведущих на сцену, где небольшой кружок Санькиных одногодков упражнялся в остроумии. Они отпускали довольно ехидные шуточки в адрес своих дружков, с трудом передвигавших ноги не в такт музыке, а в соответствии с собственным счетом: «Раз-два — в сторону! Раз-два…»

Шутники и сами в танцах еще не преуспели, но… такова уж, видно, человеческая природа — в чужом глазу, как говорится, соринку видим, а в своем — бревна не замечаем.

Ни Кимка, ни Санька вдаваться в подобные туманности не имели ни желания, ни времени. Они обменялись рукопожатиями с остряками и тут же про них забыли, переключив все свое внимание на танцующих. Мелькнули сутулые плечи и челка Феди Сундучкова. Он довольно легко вальсировал с буфетчицей Фаей. Встретившись взглядом с Подзоровым, Сундучков заговорщически подмигнул.

— Чего он к нам все в дружки набивается? — поморщился Кимка.

— А ты своего мастера чего-то недолюбливаешь? — усмехнулся Санька.

— Скрытный он какой-то да и жадина порядочный, попроси зимой снега — не даст.

— Нет, не даст,— подтвердил Санька.

— А потом — подхалимничает перед Борькой. А вот, кстати, и красавчик!.. Ба, а с кем он танцует?! Санька, бери перчатку!..

— Зачем? — не понял Подзоров.

— На дуэль вызывать будешь сэра разносчика нарядов!

Да, Борис Солнышкин танцевал с Настенькой. И как танцевал! Легко и уверенно. Лицо Казанковой сияло, на щеках играл румянец, губы горели, глазки с раскосинкой лучились… Одета Настенька была скромно, как и большинство заводских девчат. Белая батистовая блузка, черная вельветовая юбочка и черные туфли — вот и весь наряд, ни колец, ни сережек. Но все равно Настенька была хороша, и не только по мнению ее школьного поклонника, все взрослые парни и даже женщины, не скрывая, любовались ею.

Под стать ей выглядел и Борис Солнышкин. Черный шерстяной костюм сидел на нем ловко, белая шелковая сорочка и черный, в мелкую крапинку галстук, подчеркивая элегантность, делали его похожим на артиста. А черные лакированные штиблеты как бы говорили каждому кавалеру, что тягаться с обладателем таких сокровищ дело бесцельное, абсурдное.

— Ну?! — Кимка легонько сунул локтем в бок обескураженному Лорду.

— Что «ну»? — Санька напустил на себя показную веселость.— Дуэли, как таковой, не будет! Будет поединок ума и ловкости! Алле оп! — и он направился к выходу.

«Вот это зацепило?! — подивился Кимка.— А не сдается, молодец Меткая Рука! Он этому «бледнолицему гринго» устроит штучку-дрючку!»

Что будет из себя представлять эта «штучка-дрючка», Соколиный Глаз недодумал. События начали развиваться так стремительно, что оставалось лишь глазами хлопать.

В зал вошла почти никому еще здесь не знакомая девушка. Одета она была в бархатное платье рубинового цвета, в ушах ее сверкали рубиновые серьги, на ногах красовались лаковые вишневые туфельки. Девушка была стройна и грациозна.

— Новенькая! — пронесся шепоток по залу. Все взгляды впились незнакомке в лицо. Она в ответ мило улыбнулась, полоснула цыганскими глазами по сторонам, словно отыскивая кого-то. Небрежно кивнула Солнышкину, отвечая на его многозначительный поклон. Настеньку одарила пренебрежительно-уничижающим взглядом. Заметив пробирающегося к ней Подзорова, двинулась ему навстречу. Музыканты едва не сбились с такта. Выручил опять-таки трубач. Он так томно повел про «утомленное солнце», что все снова отдались плавному течению танго.

Незнакомка положила Саньке руку на плечо, и они гибко закачались на волнах «утомленного моря». Только теперь Кимка понял многозначительную фразу друга о «поединке ума и ловкости».

«Откуда это чудо спустилось? Откуда снизошло на грешную землю, не с облаков ли? — от удивления Кимка чуть было не заговорил стихами.— Наверное, это дочка нашего главного инженера? Болтали, она у него писаная красавица. Да и Зоя о ней, кажется, что-то толковала…»

А вот и Сонина! И Кимка, отбросив все гадания, устремился к Зое. Когда они заскользили в ритме медленного танца, Кимка шепнул Сониной:

— Назревает скандал — наш Лорд объявил бескровную войну задаваке Казанковой. Но с кем это Санька выкаблучивает сейчас?

— Как, ты не знаешь? Хорош разводчик, нечего сказать! Не знать имени и фамилии самой красивой девушки на заводе?! — Зойка сделала вид, что она сердится.

— Подумаешь, «самая красивая»! А для меня, может, самая красивая…— тут Кимка прикусил язык.

— Ну что же ты замолчал? Струсил?

— А вот и не струсил!

— Тогда — скажи! Кто, по-твоему самая красивая у нас на заводе?

— Ты! — выдохнул Урляев, зажмуривая глаза. У Зойки даже дыхание перехватило от его смелости. Она смешалась.

— Чего же ты замолчала? — наступал Кимка.— Отвечай…

— Отвечу… Только,— Зойка перевела дыхание,— потом… После танцев…

Санька всегда был ловок в движениях и исключительно ритмичен. За время работы его плечи раздались, мышцы налились силой, округлились. В свои пятнадцать с половиной лет он выглядел как семнадцатилетний. А капитанский костюм делал его еще более солидным. Ирине это пришлось по душе. Если она среди девушек была самой красивой, самой нарядной, то Подзоров с его по-детски округлой мордашкой среди молодых людей был не последним. От него, мальчишки, исходила какая-то непреоборимая мужская сила, которая с каждой минутой притягивала Ирину все сильнее и сильнее. А потом от него веяло такой чистотой, о которой эта красивая девчонка, избалованная вниманием парней много старше ее, начала уже забывать. Она болтала с Санькой о том о сем, нащупывая его слабые и сильные стороны. И с каждой минутой этот мальчишка удивлял ее все больше и больше. Он был начитан, но больше всего ее удивляла самостоятельность его суждений. Даже на хрестоматийные вещи у него был свой взгляд, было свое толкование. Теодора Драйзера он называл американским Бальзаком. Бальзак, в свою очередь, перекликался у него в чем-то с Достоевским. Санькины мысли о литературе были не столько глубоки, сколько оригинальны. Рядом с глубиной у него соседствовали детскость и поверхностная прямолинейность, особенно, когда вопрос касался повседневных проблем жизни. Перед женщиной он благоговел наподобие средневекового рыцаря, знал о ней почти все и не знал ровным счетом ничего.

Ирина внутренне усмехнулась, ей пришла в голову комическая мысль: она представила себя тигрицей, дрессирующей дрессировщика.

Она отыскала глазами Бориса, Солнышкин продолжал очаровывать Казанкову.

«Что ж, каждому свое! — усмехнулась «тигрица».— А, в общем-то, мы с Борькой в чем-то схожи. Недаром же любили друг друга почти год… И теперь, даже разлюбив, остались друзьями. Такое бывает редко. Не говорит ли это о родстве наших душ?» — Ирина засмеялась.

— Ты чего? — Санька заглянул в ее расширенные зрачки. В их глубине мерцали неясные огни.

«Как в галактике»,— подумал он и улыбнулся.

— А ты чего?! — Ирина невольно прижалась к его груди.

— Да так, ужасно «умные» мысли одолевают,— он робко, необидно отстранился.

— Представь себе, и я о том же подумала!..

— Ир, а тебе никогда не приходило в голову, что если люди вот так, как мы с тобой, близко-близко, то они могут читать мысли друг друга, как раскрытую книгу, а?

Девушка, озоруя, притянула его к себе, и тут же, оттолкнув, шепнула:

— Какой же ты мальчишка?!

— А разве это плохо?

— Хорошо, но…

— Что «но»?

— Не скажу!

— Почему?

— Потому что, потому…

— Окончание на «у»!..— Санька пожал ей руку.— А ты и сама-то разве не детсад?

— Детсад, но из старшей группы, а ты… из ползунковой!

Санька нахмурился. Он чувствовал, в чем-то она мудрее его, а в чем именно, понять не мог.

— Ну, Лорд, расправьте свои сердитки! — Ирина провела проворным пальцем по его бровям.— Все будет вери велл!

Санька невольно покосился в сторону Настеньки и Бориса. И сердце его на какое-то мгновение дрогнуло, но всего лишь на мгновение. Красота Ирины снова затуманила ему глаза.

Прибой музыки все нарастал.