Следуя за картиной того, чему не нашлось лучшего названия, как левая сторона, Балкот увидел сцену со своим участием — он пил из старинного бокала, а возле него стоял Маннерс. Затем, еще дальше, он увидел себя за момент до этого — в той обстановке, когда доктор протягивал бокал Балкоту; до этого доктор развел дозу плутония; вот он отходит к шкафу за пузырьком; поднимается со своего кресла. Каждый эпизод, каждое положение доктора и самого Балкота во время разговора виделось ему как бы в обратном порядке, уходя вдаль, собираясь в стену из каменных скульптур и в странный вечный пейзаж. Не было промежутков в неразрывности его собственной фигуры, но Маннерс, казалось, периодически исчезает, как будто уходит в четвертое измерение. Эти исчезновения доктора из виду, как вспоминал позже Балкот, происходили, когда Маннерс был не на линии его взгляда. Восприятие было полностью визуальным, и хотя Балкот видел свои собственные губы и губы Маннерса, которые что-то говорили, он не мог слышать ни слов, ни прочих звуков.

Возможно, самой странной особенностью его видений было абсолютное отсутствие ракурса. Хотя Балкоту казалось, что он видит мир из одной неподвижной точки, почему-то ландшафт и пересекающиеся фризы виделись ему без уменьшения в размере. Они сохраняли фронтальную полноту и отчетливость на протяжении многих миль.

Продолжая смотреть на перспективу в левой стороне, Балкот увидел себя входящим в номер Маннерса, а затем столкнулся с самим собой, стоящим у лифта, что привез его на девятый этаж стоэтажного отеля, в котором жил доктор. Затем фриз как бы открыл ему вид на улицу с беспорядочно меняющимися лицами и множеством форм, автомобилей, зданий — все спуталось вместе в некой старомодной футуристической картине. Некоторые из этих деталей были полные и ясные, а другие были таинственно разломаны и размыты, так что едва узнавались. Все, что находилось в пространстве, было перемешано в текучем холодном узоре времени.

Балкот вернутся на три квартала назад от отеля в свою собственную квартиру. Он видел все свои прошлые перемещения в трехмерном пространстве как прямую линию в измерении времени. Наконец, он был в своей квартире, и фриз из его собственной фигуры отступил в жуткую перспективу искажения пространства-времени посреди других фризов, сформированных из скульптур. Балкот увидел, как он в последний раз касается зубилом статуи из бледного мрамора, которую делал в конце дня, когда в окно падал свет ярко-красного заката. За пределом этой сцены лежала перевернутая тень статуи женщины, которой Балкот дал имя Забвение. Тень густела и размывалась. Чуть дальше влево, среди едва видимых скульптур, перспектива стала неясной и медленно таяла в аморфном тумане. Балкот увидел свою жизнь в виде непрерывного застывшего потока, что растягивался в прошлое примерно на пять часов.

Повернувшись вправо, скульптор увидел перспективу будущего. Здесь было продолжение его сидящей под наркозом фигуры, напротив него тянулся барельеф доктора Маннерса, повторение кабинета и панельных стен. После существенного перерыва Балкот осознал свое движение — он поднимался с кресла. Ему показалось, что встав, он как в старом немом фильме произнес несколько слов, а доктор внимательно слушал. После этого Балкот пожал руку Маннерсу, вышел из номера, спустился на лифте и последовал по открытой ярко-освещенной улице к клубу Бельведер, где у него была назначена встреча с Клодом Вишхэвеном.

Клуб был всего в трех кварталах, на другой улице, и кратчайшим путем до него после первого квартала была узкая аллея между офисным зданием и складом. Балкот намеревался пойти через эту аллею, и в его видении будущего он увидел барельеф из своей фигуры, идущей вдоль прямого тротуара, а на заднем плане виднелись пустые дверные проемы и тусклые стены, что возвышались под исчезающими звездами.

Казалось, что он был совсем один — не было прохожих, только тишина, мерцание бесконечно повторяющихся углов, косо освещенных стен и окон, что сопровождали его повторяющуюся фигуру. Он видел себя текущим по аллее подобно потоку в глубоком каньоне; и там, на полпути, странное видение внезапно пришло к непонятному концу, без постепенного размытия бесформенного тумана, что обозначал его ретроспективный вид в прошлое.

Полоса, похожая на архитектурное сооружение, внезапно оборвалась в потоке неизмеримой черноты и пустоты. Последнее волнообразное повторение его собственной персоны, неясная дверь за ней, мерцание булыжника аллеи — все будто отсекло мечом из тьмы, оставив вертикальную линию разделения пространства. А за линией уже ничего не было.

Балкот ощутил непередаваемое чувство отделения от себя самого, выброс из потока времени, от берегов пространства в некое абстрактное измерение. Полный эксперимент мог длиться либо только мгновение, либо вечность. Без удивления, без любопытства или раздумий, как глаз четвертого измерения, он одновременно видел неодинаковые периоды своего прошлого и будущего.

После этого безвременного интервала полного восприятия, начался обратный процесс изменения. Балкот, только что бывший всевидящим оком, висящим в суперкосмосе, осознал движение назад, как будто тонкая нить магнетизма потянула его обратно в темницу времени и пространства, из которой он выглянул лишь на мгновение. Ему казалось, что он следует за фризом из своих сидящих тел направо, смутно ощущая ритм и пульсации, которые были вызваны соединением всех его копий в одну фигуру. Балкот странным образом понял, что единицы измерения времени, по которым множились дубликаты его фигуры, зависели от пульса его сердца.

Теперь с увеличивающейся скоростью видение ужасающих форм и пространства вновь растворялось в спиральном водовороте многочисленных оттенков, с помощью которых он до этого двигался вверх. И вот Балкот пришел в себя. Он все еще сидел в пневматическом кресле, а доктор Маннерс — напротив. Комната, казалась, немного вибрировала, как будто странное прикосновение плутония изменило ее, а в уголках глаз доктора еще мерцали разноцветные паутинки. Кроме того, эффект от наркотика полностью исчез, оставив, однако, особо яркие воспоминания о почти невыразимом опыте.

Д-р Маннерс сразу же приступил к расспросам, а Балкот описал свои зрительные ощущения так полно и образно, как смог.

— Есть одна вещь, которую я не понимаю, — сказал Маннерс в конце и загадочно нахмурился. — Согласно вашему рассказу, вы смотрели на пять или шесть часов в прошлое, которое шло по прямой пространственной линии в виде некоего непрерывного ландшафта; но перспектива будущего резко оборвалась после того, как вы увидели ближайшие сорок пять минут или менее того. Я никогда не слышал, чтобы плутоний действовал так неравномерно: перспективы прошлого и будущего всегда простирались на одинаковое время у всех, кто его принимал.

— Что ж, — заметил Балкот, — настоящее чудо в том, что я вообще смог увидеть будущее. В некотором смысле я могу понять видение прошлого. Оно точно состояло из моих физических воспоминаний — изо всех моих последних движений; а фон был сформирован из впечатлений, полученных моими зрительными нервами за это время. Но как я мог увидеть то, что еще не произошло?

— Сие есть тайна, конечно, — согласился Маннерс. — Думаю, для наших ограниченных умов есть только одно объяснение. События, которые составляют поток времени, уже произошли, происходят и будут происходить вечно. В нашем обычном состоянии сознания мы воспринимаем физическими чувствами лишь тот момент, который называем настоящим. Под влиянием плутония вы смогли расширить момент познания настоящего в обоих направлениях и одновременно увидеть часть того, что обычно находится за гранью восприятия. Так появилось видение себя как непрерывного, неподвижного тела, проходящего через перспективу времени.

Балкот, который уже стоял на ногах, направился к двери.

— Я должен идти, — сказал он, — а то опоздаю на встречу.

— Не буду вас больше задерживать, — ответил доктор. Он помедлил мгновение, а затем добавил: — Я все еще не могу понять внезапный разрез и обрыв в перспективе вашего будущего. Аллея, в которой ваше будущее оборвалось, должно быть Фолман. Полагаю это ваш кратчайший путь до клуба Бельведер. Я бы на вашем месте, Балкот, выбрал другой путь, даже если это потребует несколько лишних минут ходьбы.

— Звучит довольно зловеще, — рассмеялся Балкот. — Вы думаете, что нечто может случиться со мной на аллее Фолман?

— Я надеюсь, что нет, — ответил доктор, — но не могу ничего гарантировать. — Тон Маннерса был странно сухим и суровым. — Вам бы лучше сделать так, как я советую.

Балкот почувствовал мгновенное касание тени, когда покидал отель — кратковременное и слабое предчувствие, промелькнувшее словно бесшумные крылья ночной птицы. Что это может означать — пропасть бесконечной черноты, в которую, подобно замерзшему потоку, окунулся странный фриз его будущего? Была ли это какая-то угроза, что ждала его в определенном месте и в определенное время?

Идя по улице, Балкот ощущал странное чувство повторения, как будто он уже делал все это. Достигнув входа на аллею Фолман, он вынул часы. Если он поспешит по аллее, то достигнет клуба Бельведер в точно назначенное время. Но если он пойдет через следующий квартал, то немного опоздает. Балкот знал, что его потенциальный покровитель Клод Вишхэвен был по-военному пунктуален и требовал того же от других. Так что скульптор повернул в аллею.

Местность казалась полностью пустынной, как в его видении. На середине пути Балкот достиг едва заметной двери — заднего входа в огромный склад. Эта дверь в его видении являлась линией обрыва будущего. Дверь была его последним визуальным впечатлением, поскольку в этот момент что-то опустилось на его голову, и Балкот потерял сознание, за которым последовала тьма, которую он ранее предвидел. Его тихо и точно ударил бандит двадцать первого века. Удар был смертельным; и время, о котором беспокоился Балкот, пришло к концу.