— Мой дорогой господин Хар…

— Подождите; я еще не кончил, — Хардин начал закипать, но ему это состояние нравилось. — Очень здорово втягивать в это дело канцлеров, но было бы куда лучше втянуть несколько больших осадных орудий, подходящих для атомных зарядов. Мы потеряли два месяца, господа, и новых двух у нас может и не быть. Что вы предполагаете делать?

Лундин Крэст, сердито морща длинный нос, заявил:

— Если вы предлагаете милитаризацию Установления, я об этом не желаю слышать. Это нас сразу столкнет в политику. Мы, господин мэр, научное установление — и ничего больше.

Сатт добавил:

— Он к тому же не сознает, что вооружение отвлечет людей — ценных людей! — от Энциклопедии. Это недопустимо при любых обстоятельствах.

— Очень справедливо, — согласился Пиренн. — В первую очередь и всегда — Энциклопедия.

Хардин мысленно застонал. Коллегия, видимо, страдала острой энциклопедической горячкой. Он сказал ледяным тоном:

— Доходило ли когда-либо до сознания Коллегии, что Терминус может иметь другие интересы, помимо Энциклопедии?

Пиренн ответил:

— Я не представляю, Хардин, как Установление может иметь какие бы то ни было интересы помимо Энциклопедии.

— Я сказал не "Установление", а "Терминус". Я боюсь, что вы не понимаете ситуации. Нас на Терминусе добрый миллион, и не более ста пятидесяти тысяч человек из них занимаются Энциклопедией непосредственно. Для всех остальных это просто дом. Мы здесь родились. Мы здесь живем. По сравнению с нашими фермами, нашими домами, нашими фабриками Энциклопедия для нас мало что значит. Мы хотим их защитить.

Его заглушили.

— Сперва Энциклопедия, — стоял на своем Крэст. — Мы должны завершить нашу миссию.

— К чертям миссию, — воскликнул Хардин. — Пятьдесят лет назад она, возможно, чего-то стоила. Но теперь пришло новое поколение.

— Это несущественно, — возразил Пиренн. — Мы — ученые.

И Хардин бросился в открывшуюся брешь.

— Да ну! Это лишь красивая галлюцинация. Ваша кучка людей — превосходный пример того, что происходило за тысячи лет с целой Галактикой. Что это за наука — завязнуть здесь на века, классифицируя труды ученых последнего тысячелетия? Вы хоть когда-либо думали о том, чтобы работать дальше, расширить познания и дополнить их? Нет! Вы счастливы в этом болоте. И вся Галактика счастлива и пребывает в таком же виде Космос знает как долго. Вот почему восстает Периферия; вот почему рвутся связи; вот почему дурацкие войны становятся вечными; вот почему целые системы теряют атомную технологию и возвращаются к варварским методам химической энергетики. Если вас интересует мое мнение, — воскликнул он, — Галактическая Империя умирает!

Он остановился и упал в свое кресло, переводя дух и не обращая внимания на то, как сразу двое-трое попытались возразить ему. Первым заговорил Крэст:

— Не знаю, чего вы пытаетесь добиться своими истерическими утверждениями, господин мэр. Во всяком случае, вы не вносите в дискуссию ничего конструктивного. Я предлагаю, господин председатель, чтобы высказывания оратора были признаны нарушающими повестку дня, и дискуссия возобновилась с того места, где была прервана.

Тут, наконец, зашевелился и Джорд Фара. Вплоть до этого момента он не вмешивался в обсуждение, но теперь его зычный голос, такой же весомый, как и его трехсотфунтовое тело, басом ворвался в разговор.

— Не забыли ли мы кое о чем, господа?

— О чем именно? — сварливо поинтересовался Пиренн.

— Через месяц мы отмечаем наше пятидесятилетие.

Фара обладал умением даже самые очевидные тривиальности облекать в величественную форму.

— Ну и что?

— Во время этой годовщины, — спокойно продолжал Фара, — откроется Свод Хари Селдона. Думали ли вы когда-нибудь о том, что там находится?

— Я не знаю. Обычные штучки. Быть может, пачка поздравительных речей. Я не думаю, что Своду следует придавать какое-либо значение, хотя "Ведомости", — и он бросил пристальный взгляд на Хардина, осклабившегося в ответ, — пытаются по этому поводу поднять шумиху. Я положил этому конец.

— Ясно, — сказал Фара, — но может быть, вы ошибаетесь? Разве не поражает вас, — он остановился и приложил палец к своему круглому маленькому носу, — что Свод открывается в очень подходящее время?

— Очень неподходящее время, вы хотите сказать, — пробормотал Фулхэм. — У нас и так много поводов для беспокойства.

— Важнее, чем послание от Хари Селдона? Я так не думаю.

Фара принимал все более и более величественный, по-жречески монументальный вид, и Хардин задумчиво следил за ним. К чему он клонит?

— В действительности, — заявил Фара радостно, — вы все, видимо, забыли, что Селдон был величайшим психологом своего времени, и что он был основателем нашего Установления. Ясно, что он использовал свою науку для прогнозирования развития истории в непосредственном будущем. Если он поступил именно так, — что представляется вероятным, — то, я повторяю, он наверняка нашел бы способ предупредить нас об опасности и, возможно, указать решение. Вы знаете, что Энциклопедия была очень дорога ему.

Среди присутствующих воцарилась атмосфера растерянного сомнения. Пиренн откашлялся.

— Ну… я не знаю. Психология — великая наука, но среди нас, я полагаю, нет психологов. По-моему, мы вступаем на зыбкую почву.

Фара обратился к Хардину:

— Разве вы не изучали психологию у Алурина?

Хардин, как бы извиняясь, ответил:

— Да, но я не смог закончить курса. Я устал от теории. Я хотел быть инженером-психологом, но из-за отсутствия возможностей избрал нечто похожее — занялся политикой. Практически это одно и то же.

— Хорошо, но что же вы думаете о Своде?

И Хардин осторожно ответил:

— Я не знаю.

До конца заседания он больше не вымолвил ни слова, хотя присутствующие вновь вернулись к теме визита имперского канцлера.

В сущности он их даже не слушал. Его мысли вступили на новый путь, и ситуация начала проясняться — впрочем, пока медленно. Первая пара осколков, казалось, соединилась углами.

И ключом была психология. Он не сомневался в этом.

Он отчаянно старался припомнить теорию психологии, которую изучал когда-то.

Великий психолог, такой как Селдон, мог распутывать человеческие эмоции и реакции достаточно уверенно, чтобы во всей полноте предсказывать историческую поступь будущего.

И что это должно было означать?

4.

Лорд Дорвин нюхал табак. Кроме того, он обладал длинными волосами, завивавшимися сложным и, несомненно, отнюдь не природным образом; к волосам добавлялась пара пышных светлых бакенбард, которые он временами любовно поглаживал. И, наконец, он изъяснялся сверхутвердительно и не выговаривал звука "р".

В тот момент у Хардина не было времени раздумывать о дальнейших причинах, по которым он немедленно воспылал отвращением к благородному канцлеру. Может, здесь сыграли свою роль чрезмерно элегантные жесты, которыми он сопровождал свои высказывания и заученная снисходительность, сопутствовавшая даже явным банальностям. Как бы то ни было, отыскать канцлера не удавалось. Он исчез вместе с Пиренном полчаса назад — просто пропал из виду, чтоб его разорвало.

Хардин был совершенно уверен, что его отсутствие во время предварительного разговора очень обрадует Пиренна. Но Пиренна видели в этом крыле и на этом этаже. Надо было лишь сунуться по очереди во все двери. На полпути Хардин ступил в затененную комнату и воскликнул "Ах!". Силуэт сложной прически лорда Дорвина безошибочно выделялся на освещенном экране.

Лорд Дорвин посмотрел вверх и сказал:

— А, Хахдин. Вы нас лазыскивали, не так ли?

Он протянул ему свою табакерку — чрезмерно разукрашенную и при этом грубой работы, как отметил Хардин — и, получив вежливый отказ, сам взял щепотку и милостиво улыбнулся.

Пиренн нахмурился, что было встречено Хардином с абсолютно безразличной миной.

Наступившее краткое молчание было прервано стуком крышки табакерки лорда Дорвина. Затем лорд отложил табакерку и сказал:

— Огвомное достижение, эта ваша Энциклопедия, Хахдин. Подвиг, котолый славнится с самыми великими делами всех влемен.

— Большинство из нас думает так же, ваша милость. Однако это достижение еще не доведено до конца.

— То немногое из деятельности вашего Установления, что мне довелось увидеть, не внушает никаких стлахов на этот счет, — и он кивнул Пиренну, который ответил восторженным поклоном.

Ну прямо праздник любви, подумал Хардин.

— Я жаловался не на недостаток нашего энтузиазма, ваша милость, а скорее на избыток энтузиазма у кое-кого из анакреонцев — правда, в ином, более разрушительном направлении.

— Ах да, Анаквеон, — пренебрежительный взмах руки. — Я только что плибыл оттуда. Ужасно валвалская планета. Совевшенно непонятно, как люди могут жить здесь, на Певифелии. Отсутствие самых элементалных тлебований для культувного человека; отсутствие фундаментально важных атлибутов комфохта и удобства — полное неупотлебление их.

Хардин язвительно прервал его:

— Анакреонцы, к несчастью. имеют все, что элементарно требуется для ведения войны, и все фундаментальные атрибуты разрушения.

— Тише, тише, — лорд Дорвин, казалось, забеспокоился, будучи прерван посредине фразы. — Мы сейчас, знаете ли, не собилаемся обсуждать дела. На самом деле я заинтелесован двугим. Доктах Пивенн, не покажете ли вы мне втолой том? Пожалуйста.

Свет выключился. В течение следующего получаса Хардин с равным успехом мог пребывать хоть на Анакреоне — внимания на него не обращали. Книга на экране мало что говорила ему, да он и не делал попытки следить за содержанием, но лорд Дорвин временами восторгался вполне по-человечески. Хардин заметил, что в такие моменты возбужденный канцлер начинал хорошо произносить "р".

Когда свет зажегся снова, лорд Дорвин сказал:

— Восхитительно. Плямо потлясающе. А вы, случайно, не интевесовались аххеологией, Хахдин?

— А? — Хардин стряхнул отвлеченные раздумья. — Нет, ваша милость, не могу сказать этого. По первичным намерениям я психолог, а по конечному итогу — политик.

— Ах! Без сомнения, интелесные занятия. А я лично, знаете ли, — он взял огромную понюшку, — понемногу втянулся в аххеологию.

— В самом деле?

— Его милость, — вмешался Пиренн, — весьма глубокий знаток этих вопросов.

— Возможно, возможно, — сказал самодовольно его милость. — В науке я проделал огломный объем лаботы. В самом деле, я пледельно начитанный человек. Я плолаботал все твуды Джаудуна, Обиджаси, Квомвилла… э, всех их, знаете ли.

— Я, конечно, слышал о них, — сказал Хардин, — но никогда не читал их работ.

— Как-нибудь прочтите обязательно, довогой мой. И вы будете вознаглаждены вполне. Я, к плимелу, считаю, что стоило лететь сюда, на Певифелию, чтобы увидеть этот экземплях Ламета. Вы не повелите, но в моей библиотеке нет ни единого. Кстати, доктах Пивенн, вы не забыли свое обещание тланскопиловать его для меня до моего отбытия?

— Я буду только рад.

— Ламет, вы должны знать, — продолжал величественно канцлер, — пледставляет собой новое и очень интелесное дополнение к моим уже имеющимся познаниям о "Воплосе Пвоисхождения".

— Каком вопросе? — не понял Хардин.

— "Воплос Пвоисхождения". Место пвоисхождения человеческого лода, понимаете. Навевное, вы знаете совлеменное мнение, будто вначале человеческий лод занимал только одну планетную систему.

— А, ну да, мне это известно.

— Конечно, никто точно не знает, какая это была система — она утеляна в тумане двевности. Однако имеются теолии. Кое-кто говолит — Сивиус. Дхугие настаивают на Альфе Центавва, или на Соль, или 61 Лебедя — и все в сектоле Сивиуса, понимаете ли.

— А что же говорит Ламет?

— А он напхавляет по совевшенно новому следу. Он сталается показать, что аххеологические находки на тхетьей планете Ахктувианской системы говолят о существовании там человечества еще до того, как стали известны космические полеты.

— И это означает, что это и есть родная планета человечества?

— Возможно. Я должен внимательно плочитать его и взвесить все авгументы, плежде чем смогу сказать увеленно. Надо выяснить, насколько надежны его наблюдения.

Хардин немного помолчал. Затем он спросил:

— Когда же Ламет написал свою книгу?

— О, лет восемьсот назад. Конечно, в значительной степени он ее основывает на пведыдущих лаботах Глина.

— Так зачем же опираться на него? Почему бы вам не отправиться на Арктур и не изучить эти находки самостоятельно?

Лорд Дорвин поднял брови и поспешно схватил щепотку табаку.

— Да лади чего, довогой мой?

— Естественно, чтобы получить информацию собственноручно.

— Но лазве это необходимо? Это неудобный, окольный и вздовный способ добиваться чего-либо. Посмотлите, у меня есть лаботы всех сталых мастелов — великих аххеологов плошлого. Я могу их сопоставить, взвесить ласхождения, пвоанализиловать плотивовечия, лешить, кто, вевоятно, плав — и сделать заключение. Вот это — научный метод. По квайней меле, — добавил он покровительственно, — так я это пледставляю. Как невыносимо гвубо было бы отпхавляться на Ахктув или, к плимелу, на Соль, и там ковывяться, когда сталые мастела так тщательно во всем лазобвались. Мы не можем даже надеяться сделать то же.

— Я понимаю, — вежливо пробормотал Хардин.

— Пойдемте, ваша милость, — сказал Пиренн, — думаю, нам лучше вернуться.

— Ах да. Навевное, лучше.

Когда они выходили из помещения, Хардин внезапно произнес:

— Ваша милость, могу ли я задать вопрос?

Лорд Дорвин кротко улыбнулся и сопроводил ответ грациозным мановением руки.

— Ну конечно, довогой мой. Буду лад услужить вам. Если я могу помочь вам любой частью моих сквомных познаний…

— Это не совсем касается археологии, ваша милость.

— Не совсем?

— Нет. Речь вот о чем: в прошлом году мы здесь, на Терминусе, получили известие о расплавлении энергостанции на пятой планете Гаммы Андромеды. Но это было простое упоминание о происшествии, без всяких подробностей. Я подумал, не можете ли вы рассказать мне, что же именно случилось.