И все же после услышанного от адмирала сомнений не оставалось.

Как мог король, благословенный свыше, дозволить этот отвратительный поступок? Но действительно ли во всем был виновен король? Не был ли то умысел проклятого регента Виениса — умысел, о котором король вообще не подозревал? И сын этого самого Виениса как раз и был тем адмиралом, который пять минут назад сказал ему:

— Займитесь вашими душами и вашими благословениями, жрец. Моим кораблем займусь я сам.

Апорат криво усмехнулся. Да, он займется своими душами и своими благословениями — и своими проклятиями тоже; и принц Лефкин скоро заскулит.

Он вступил в рубку общей связи. Впереди него шел послушник, и двое дежурных офицеров не сделали ни одного протестующего движения. Главный жрец-сопровождающий имел право на свободный вход во все помещения корабля.

— Закройте дверь, — приказал Апорат и посмотрел на хронометр.

Было без пяти минут двенадцать. Он рассчитал верно.

Быстрыми, умелыми движениями он переставил рычажки, подключив все линии связи так, что его голос и изображение могли достичь любой части этого корабля длиной в две мили.

— Солдаты королевского флагмана "Виенис", внимайте! С вами говорит ваш жрец-сопровождающий!

Он знал, что звук его голоса разнесся от кормовых атомных бластеров до навигационных столов на носу.

— Ваш корабль, — громко объявил он, — втянут в святотатство! Без вашего ведома он участвует в таком деянии, которое обречет душу каждого из вас на вечный космический холод! Слушайте! Ваш командир намеревается повести этот корабль к Установлению и подвергнуть бомбардировке этот источник всего святого, потворствуя своим греховным желаниям. И поскольку таковы его намерения, я, именем Галактического Духа, отстраняю его от командования, ибо никто не может командовать в месте, на котором более не почиет благословение Галактического Духа. Сам божественный король не смог бы сохранить свою монаршью власть без соизволения Духа.

Его голос стал ниже по тону. Послушник внимал с почтением, а двое солдат — с нарастающим страхом.

— И, поскольку этот корабль находится на дьявольском пути, благословение Духа с него снимается.

Он торжественно поднял руки; перед тысячей телевизоров на борту корабля солдаты в ужасе съежились, когда величественный жрец-сопровождающий возвестил:

— Именем Галактического Духа, его пророка Хари Селдона, и его толкователей, святых людей Установления, проклинаю этот корабль. Пусть телевизоры на этом корабле, которые суть глаза его, ослепнут. Пусть его манипуляторы, которые суть его руки, замрут. Пусть атомные бластеры, которые суть его кулаки, перестанут действовать. Пусть моторы, которые суть его сердце, перестанут пульсировать. Пусть системы связи, которые суть его голос, онемеют. Пусть его вентиляторы, которые суть его легкие, смолкнут. Пусть его огни, которые суть его душа, померкнут в небытии. Именем Галактического Духа я налагаю такое проклятие на этот корабль.

И с последним словом, когда пробило полночь, удаленная на световые годы рука в Арголидском храме замкнула гиперволновое реле, а оно, с мгновенной скоростью гиперволны, замкнуло другое — на флагмане "Виенис".

И корабль умер!

Ибо главная особенность религии науки заключается в том, что она действует, и такие проклятия, как произнесенное Апоратом — поистине смертельны.

Апорат увидел, как тьма сомкнулась над кораблем, и услышал, как внезапно прекратилось мягкое, отдаленное мурлыканье гиператомных двигателей. Возликовав, он достал из кармана своего длинного одеяния атомную лампочку с автономным питанием, залившую рубку жемчужным светом.

Он взглянул на двух солдат, которые, будучи несомненно храбрыми парнями, тряслись, упав на колени, у последней черты смертельного ужаса.

— Спасите наши души, ваше преподобие! Мы несчастные люди, не ведающие о преступлениях наших предводителей, — захныкал один из них.

— Следуйте за мной, — сурово произнес Апорат. — Ваши души еще не потеряны.

Корабль сделался средоточием смятения во мраке; страх был столь огромен и осязаем, что ощущался подобно зловонию. Солдаты толпились там, где проходил в своем круге света Апорат, и старались прикоснуться к краю его одеяния, упрашивая о ничтожнейшей частице милости. И ответ жреца всегда был один и тот же:

— Следуйте за мной!

Он отыскал принца Лефкина, который пробирался из офицерских кают, громко ругаясь и требуя света. Адмирал ненавидящим взором уставился на жреца-сопровождающего.

— А, вот ты где!

Лефкин унаследовал голубые глаза от матери, но крючковатый нос и косящий глаз выдавали в нем сына Виениса.

— Что означают твои изменнические действия? Включи энергию на корабле. Я здесь командую.

— Уже нет, — мрачно сказал Апорат.

Лефкин разъяренно огляделся.

— Хватайте этого человека! Арестуйте его или, клянусь Космосом, я выкину всех, кто меня слышит, из шлюза без скафандров, — он остановился и вдруг взвизгнул: — Это приказ вашего адмирала. Арестуйте его!

Окончательно потеряв голову, он завопил:

— Вы что, позволяете дурачить себя этому скомороху, этому жулику? Вы служите религии, построенной из облаков и лунного света? Этот человек — мошенник, а Галактический Дух, о котором он вещает, есть просто лживая выдумка, предназначенная для…

Апорат с яростью прервал его:

— Схватите святотатца. Слушать его речи — значит подвергать опасности свою душу.

И немедленно в высокородного адмирала вцепились руки дюжины солдат.

— Возьмите его и следуйте за мной.

Апорат свернул и вместе с Лефкином, которого волокли сзади, возвратился по коридорам, забитым солдатней, в рубку связи. Там он велел бывшему командующему сесть перед единственным работающим телевизором.

— Прикажите остальному флоту изменить курс и подготовиться к возвращению на Анакреон.

Лефкин, взъерошенный, избитый, в ссадинах, в полуобморочном состоянии, повиновался.

— А теперь, — безжалостно продолжал Апорат, — мы установим контакт с Анакреоном по гиперволновому лучу. Говорите то, что я приказываю.

Лефкин сделал протестующий жест, и толпа в рубке грозно взревела, равно как и прочие, сгрудившиеся в коридорах.

— Говорите! — сказал Апорат. — Начинайте: "Анакреонский флот…"

Лефкин начал.

8.

Когда на телевизоре появилось изображение принца Лефкина, в покоях Виениса наступило абсолютное молчание. Регент, увидев измученный облик и мятую форму своего сына, сдавленно ахнул и упал в кресло с лицом, искаженным страхом и изумлением.

Хардин флегматично слушал, сложив руки на коленях, а коронованный только что король Лепольд сидел в самом темном углу, съежившись и судорожно закусив свой расшитый золотом рукав. Даже солдаты потеряли бесстрастный вид, столь свойственный военному люду, и, выстроившись у двери с бластерами наготове, украдкой косились на экран.

Лефкин говорил неохотно, усталым голосом, который временами прерывался, словно ему что-то не очень вежливо подсказывали:

— Анакреонский флот… зная о своей миссии… и отказываясь участвовать… в отвратительном святотатстве… возвращается на Анакреон… объявив о следующем ультиматуме… тем богохульным грешникам… которые осмелились использовать нечестивые силы… против Установления… источника благодати… и против Галактического Духа. Немедленно прекратите войну против… истинной веры… и дайте должные гарантии флоту… представляемому нашим… жрецом-сопровождающим, Тео Апоратом… что такая война никогда в будущем… не будет возобновлена, и что… — последовала длительная пауза, затем продолжение, — и что бывший принц-регент Виенис… будет арестован… и судим церковным судом… за свои преступления. Иначе королевский флот… по возвращении на Анакреон… сметет дворец с лица земли… и примет другие меры… которые окажутся необходимыми… дабы уничтожить гнездо грешников… и логовище истребителей… душ человеческих, которые ныне там господствуют.

Голос со всхлипом оборвался, и экран погас.

Пальцы Хардина быстро коснулись атомной лампы, и ее свет померк. В полутьме недавний регент, король и солдаты превратились в туманно очерченные тени; и впервые стало видно, что Хардина окружает аура.

Это был не тот слепящий свет, который являлся прерогативой королей, но менее заметный, менее впечатляющий, и все же в своем роде более эффективный — и гораздо более полезный.

В голосе Хардина звучала мягкая ирония при обращении к тому Виенису, который часом раньше объявил его военнопленным, а Терминус — на грани уничтожения, — и который теперь был неразборчивой тенью, сломленной и безмолвной.

— Есть старая притча, — сказал Хардин, — возможно, не менее старая, чем само человечество, ибо древнейшие записи, включающие ее, являются лишь копиями других записей, еще более древних, — и она, быть может, заинтересует вас. Она начинается так:

"Конь имел могучего и опасного врага — волка, и жил в постоянном страхе за свою жизнь. В полном отчаянии он решил поискать себе сильного союзника. Поэтому он пришел к человеку и предложил ему союз, подчеркнув, что волк враждебен также и человеку. Человек сразу же принял содружество и предложил немедленно убить волка, если новый партнер поможет ему, предоставив в его распоряжение свою резвость. Конь охотно согласился и позволил человеку надеть на себя уздечку и седло. Человек оседлал коня, поскакал за волком и убил его.

Конь, радостный и воспрявший духом, поблагодарил человека и сказал: "Теперь, когда наш враг мертв, забери свои уздечку и седло, и верни мне свободу".

На что человек громко рассмеялся, ответил: "Никогда!", и как следует пришпорил коня".

Царило молчание. Тень, еще недавно бывшая Виенисом, не пошевельнулась.

Хардин спокойно продолжал:

— Как я надеюсь, вы улавливаете аналогию. В нетерпеливом желании навечно закрепить власть над своим народом короли Четырех Королевств приняли религию науки, которая сделала их божественными; но эта же религия науки стала для них уздечкой и седлом, ибо отдала жизнетворную кровь атомной энергии в руки жречества — того самого жречества, которое, заметьте, получало приказы от нас, а не от вас. Вы убили волка, но не смогли избавиться от…

Виенис вскочил на ноги; в полумраке его безумные глаза казались впадинами. Его голос был хрипл и неразборчив.

— И все же я доберусь до тебя. Ты не убежишь! Ты сгниешь здесь. Пусть они взорвут нас. Пусть они взорвут все. Ты подохнешь! Я доберусь до тебя! Солдаты! — загремел он в истерике. — Пристрелите этого дьявола. Стреляйте! Стреляйте в него!

Хардин повернулся в кресле лицом к солдатам и улыбнулся. Один из них поднял было свой атомный бластер — и опустил его. Прочие даже не шелохнулись. Сальвор Хардин, мэр Терминуса, окруженный мягкой аурой, улыбающийся столь доверительно; тот самый человек, перед которым рассыпалась в пыль вся мощь Анакреона… — это было для них слишком, что бы там ни приказывал вопящий за спиной маньяк.

Виенис невнятно закричал и бросился к ближайшему солдату. В ярости он вырвал у того из рук атомный бластер, нацелил на Хардина, который даже не пошевельнулся, и надавил на спуск.

Бледный луч натолкнулся на силовое поле, окружавшее мэра Терминуса, и был этим полем безвредно поглощен и нейтрализован. Виенис еще раз нажал на спуск и горько расхохотался.

Хардин по-прежнему улыбался. Аура силового поля стала чуть ярче, впитав в себя энергию атомного разряда. Лепольд в своем углу закрыл глаза и застонал.

С воплем отчаяния Виенис, повернув бластер, выстрелил снова — и грохнулся на пол с разнесенной в пыль головой.

Хардин, передернувшись при этом зрелище, пробормотал:

— Человек "решительных действий" — до самого конца. Последнее прибежище!

9.

Свод Времени был забит битком; забит настолько, что сидячих мест не хватило, и люди выстроились в три ряда у задней стенки.

Сальвор Хардин мысленно сравнивал это многолюдное общество с теми несколькими посвященными, которые тридцать лет назад присутствовали в момент первого появления Хари Селдона. Тогда их было лишь шестеро: пятеро старых энциклопедистов — все они уже скончались — и он сам, молодой марионеточный мэр. Именно в тот день определение "марионеточный", с помощью Йохана Ли, перестало соответствовать его должности.

Теперь все было совсем по-иному; во всех отношениях по-иному. Все члены Городского Совета ожидали появления Селдона. Сам он все еще оставался мэром, но теперь уже — всемогущим, а после полного разгрома Анакреона его популярность достигла поистине невероятных масштабов. Когда Хардин вернулся с Анакреона с вестью о смерти Виениса и подписании нового договора с трепещущим Лепольдом, он был встречен вотумом доверия, принятым с самым откровенным единодушием. Вскоре последовали подобные же договоры, подписанные с каждым из остальных трех королевств — договоры, давшие Установлению мощь, навсегда защитившую его от любых попыток нападения, аналогичного попытке Анакреона, — и тогда по каждой из улиц города Терминуса прошли в его честь факельные шествия. Даже имя Хари Селдона не приветствовалось столь шумно.

Хардин скептически улыбнулся — после первого кризиса он пользовался такой же популярностью.

В противоположном конце помещения оживленно обсуждали что-то Сеф Сермак и Льюис Борт. Недавние события отнюдь не выбили их из колеи. Они присоединились к вотуму доверия, произнесли речи, в которых публично признали свои ошибки, изящно извинились за использование некоторых выражений в прежних дебатах, тонко самооправдались, объявив, что просто следовали велению своего рассудка и своей совести — и немедленно запустили новую акционистскую кампанию.

Йохан Ли тронул Хардина за рукав и со значением указал на свои часы. Хардин поднял голову.

— Привет, Ли. Что ты такой кислый? И теперь что-то не так?

— Он должен быть через пять минут, не правда ли?

— Полагаю, что да. В тот раз он появился в полдень.

— А что если он не появится?